Центр тяжести: Цветы для призрака

- Ключ там, Лера, - говорил он во сне. - Ключ прямо под сердцем.

Я проснулась от собственного крика, который застрял в горле, превратившись в сухой кашель. В мастерской было холодно. Рассвет едва брезжил сквозь витрину.

Я встала, выпрямила спину до характерного хруста в позвонках и подошла к зеркалу. Лицо было бледным, глаза - огромными и темными. Я выглядела как человек, который готов заглянуть в бездну и не моргнуть.

Пора.

Марк уже ждал у входа. Его машина работала на холостых оборотах, выпуская клубы пара в морозный утренний воздух. Он не смотрел на дверь, он смотрел вперед, туда, где за горизонтом скрывалась тайна его брата.

Я вышла, заперла мастерскую и села в машину.

- Поехали, - сказала я.

- Ты уверена? - он посмотрел на меня. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но он тут же подавил это движение, превратив лицо в привычную маску.

- В ботанике нет места уверенности, Марк. Только факты. Поехали искать твои факты.

Машина тронулась. Мы ехали навстречу оранжерее, навстречу корням и навстречу женщине, чье лицо было вырезано из истории. И я знала, что к вечеру мир уже никогда не будет прежним. Мой тургор был на пределе, но я не собиралась ломаться. Только не сегодня. Только не перед ним.

Глава 9: Эстетика хаоса

Раннее утро на оптовом цветочном рынке пахнет не духами и весной, а сырым бетоном, подгнившими стеблями и дешевым кофе из автоматов. Это изнанка красоты, ее грязное белье. Здесь нет места нежности, только логистика и борьба за тургор. Я выхожу из машины Марка, и холодный воздух немедленно проверяет мою осанку. Спина выпрямляется автоматически, позвонки щелкают, выстраиваясь в жесткую вертикаль. Привычка из прошлой жизни, когда бревно под ногами было единственной стабильной точкой в пространстве. Если потеряешь центр тяжести здесь, среди этих рядов с ведрами и коробками, тебя просто раздавят грузчики с тележками.

Марк глушит мотор. Он выглядит слишком выглаженным для этого места. Его пальто кажется инородным телом среди флисовых курток и резиновых сапог. Он смотрит на ангары с таким выражением лица, будто я привела его на место преступления, которое ему поручили ликвидировать. В его мире все должно быть оцифровано, упаковано и застраховано, а здесь царит контролируемый хаос.

- Мы теряем время, - говорит он, не глядя на меня. Его голос звучит как сухой щелчок предохранителя. - Ты могла заказать это по телефону. У тебя есть поставщики.

- Поставщики пришлют мне стандарт. А мне нужен характер, - я поправляю шарф, чувствуя, как мышцы шеи натягиваются. - В ботанике нельзя доверять картинке в каталоге. Растение может выглядеть здоровым, но внутри у него уже начался некроз тканей из-за избытка азота. Мне нужно потрогать стебли.

Он выходит из машины, закрывая дверь с глухим, дорогим звуком. Мы идем внутрь первого павильона. Влажность здесь такая, что волосы моментально тяжелеют. Я чувствую, как Марк идет за мной - шаг в шаг, сохраняя дистанцию, но я буквально кожей ощущаю его раздражение. Он распределяет вес на пятки, как человек, готовый в любой момент развернуться и уйти. Для него это иррационально. Его брат тратил деньги на эти сорняки, а я теперь трачу его время на их выбор.

- Смотри, - я останавливаюсь у лотка с ранункулюсами. - Видишь этот оттенок? Это не просто розовый. Это цвет застоявшейся лимфы. Если я добавлю их в букет для женщины, которая оплакивает твоего брата, она почувствует фальшь.

- Она почувствует запах цветов, Лера. Не усложняй, - Марк сует руки в карманы. - Ей все равно, какой там подтон. Она хочет подтверждения, что о ней помнят. Это социальный контракт, а не сеанс психотерапии.

Я поворачиваюсь к нему слишком резко, теряя на долю секунды идеальный баланс.

- Это не контракт. Это попытка сохранить структуру жизни, когда корень уже подгнил. Твой брат понимал это лучше тебя.

- Мой брат не понимал ничего, кроме собственных импульсов, - отрезает Марк. Его фразы всегда такие - без лишних украшений, без прилагательных. Глагол, существительное, точка. - Он создавал проблемы. Я их решал. Этот список доставок - еще одна проблема.

Я прохожу дальше, к рядам с розами. Здесь пахнет острее. Продавцы знают меня, кивают, но я не улыбаюсь в ответ. На рынке я - функция. Я оцениваю плотность бутона так, как тренер оценивал чистоту моего соскока. Если бутон слишком мягкий - растение истощено. Если слишком твердый - его перекормили химией, и оно умрет через два дня, не успев раскрыться.

- Сколько стоит эта охапка? - Марк указывает на ведро с темно-бордовыми розами, которые кажутся почти черными в тусклом свете люминесцентных ламп.

- Три тысячи за пачку, - бросает продавец, не отрываясь от накладной.

- Это грабеж, - Марк поворачивается ко мне. - В рознице они стоят столько же. Где логика опта?

- Логика в том, что это Эквадор, сорт Эксплорер, и у них идеальный срез, - я протягиваю руку и достаю один стебель. - Посмотри на него. Никакого хлороза, листья чистые, шипы как кинжалы.

Я внезапно протягиваю ему всю охапку. Марк не успевает среагировать и берет их. Он не привык работать руками, его ладони созданы для клавиатуры и руля. Он сжимает стебли, и я вижу, как его лицо на мгновение искажается. Острые шипы впиваются в его кожу. Он не отпускает, но я замечаю, как на его ладони проступает первая капля крови - маленькая, яркая, как ягода падуба.

- Больно? - спрашиваю я шепотом. Мы стоим среди шума, криков грузчиков и грохота ящиков, но между нами образовался вакуум.

- Это просто колючки, Лера. Не делай из этого драму, - он смотрит мне прямо в глаза, и в его зрачках я вижу свое отражение - бледная, напряженная, с прямой спиной.

- Это не колючки. Это физика процесса. Ты хочешь закрыть проект, потому что он причиняет тебе неудобство. Тебе не нравится, что красота может требовать крови и жертв. Ты привык чистить руины, когда пыль уже улеглась. А я работаю с живым материалом, который сопротивляется. Держи их крепче. Пусть ты хотя бы так почувствуешь, что значили эти жесты для твоего брата.

Он не отводит взгляд. Его рука, сжимающая розы, не дрожит. Он игнорирует боль с тем же профессиональным цинизмом, с которым я когда-то игнорировала растяжения связок. Мы оба - люди с поломанными механизмами сочувствия, просто мои поломки замаскированы цветами, а его - цифрами.

- Мой брат не чувствовал боли, когда дарил их, - тихо говорит Марк. - Он чувствовал азарт. Это разные вещи. Азарт проходит, когда заканчиваются деньги или женщины. А боль - это то, что остается мне. Расплачиваться по счетам.

Он возвращает мне розы, аккуратно перехватывая их за нижнюю часть стебля, где нет шипов. На его ладони остались красные точки. Он не вытирает кровь, просто сжимает кулак. В этом жесте больше честности, чем во всех его словах за утро.

Мы движемся дальше. Я выбираю эвкалипт - его серебристый налет кажется мне сейчас единственным правильным цветом. Он холодный, отстраненный, как поверхность хирургического стола. Я мысленно составляю композицию: жесткие розы, холодный эвкалипт и немного астранции, похожей на маленькие взрывы звезд. Это будет букет для женщины под номером семь в списке. "Для той, что умела молчать", - так было написано в заметках его брата.

- Зачем тебе столько секаторов? - Марк смотрит, как я выбираю новый инструмент у дилера.

- Это мой скелет, - отвечаю я, пробуя ход лезвий. - Если секатор тупой, он не режет, а давит стебель. Сосуды растения схлопываются, вода не поступает. Это медленное удушье. Я не люблю, когда цветы задыхаются из-за моей небрежности.

Я плачу наличными, игнорируя попытку Марка достать карту. Это мой ритуал, мои деньги, моя территория. Я чувствую, как он пытается восстановить свой контроль, поглядывая на часы. Его время стоит дорого, а я трачу его на изучение плотности лепестков.

Когда мы выходим из павильона, нагруженные коробками, туман уже начинает рассеиваться, открывая серое, неприветливое небо. Я иду впереди, чувствуя, как вес коробок заставляет меня еще сильнее напрягать мышцы пресса. Баланс. Нужно держать центр.

- Лера? - голос раздается слева, со стороны парковки для фур.

Я замираю. Этот голос я узнаю даже в состоянии глубокого наркоза. Он звучит как идеальная мелодия, под которую мне когда-то хотелось танцевать, пока я не поняла, что эта музыка - похоронный марш по моей самооценке.

Артем.

Он стоит у своей огромной черной машины, одетый в дорогую спортивную куртку. Весь такой успешный, сияющий, как свежесрезанный пион из голландской теплицы. Рядом с ним какая-то девушка, тонкая, как веточка гипсофилы, и такая же бесцветная.

Я чувствую, как мой тургор падает. Спина все еще прямая, но это уже не осанка, это окоченение. Ноги становятся тяжелыми, опора на обе стопы кажется ненадежной. Я физически ощущаю, как мой центр тяжести смещается, и мне хочется схватиться за что-нибудь, чтобы не упасть.

- Надо же, какие люди в нашем болоте, - Артем подходит ближе, улыбаясь той самой улыбкой, которая раньше заставляла меня забывать о том, что он только что обесценил мою работу. - Лера, ты все еще возишься с этим вениками? Я думал, ты давно нашла себе занятие посолиднее. Ну, или мужа, который запретит тебе пахнуть удобрениями.

Он переводит взгляд на Марка, который стоит чуть позади меня с двумя коробками роз. Артем оценивает его мгновенно - часы, обувь, выражение лица. В его глазах вспыхивает интерес, смешанный с издевкой.

- А это, я так понимаю, твой новый... ассистент? Или спонсор этого гербария? - Артем смеется, и этот звук бьет меня под дых сильнее, чем любая неудача на соревнованиях.

Я помню, как он стоял перед журналистами два года назад. "Лера - прекрасный декоратор, но ее видение слишком... специфично для нашего агентства. Мы решили расстаться, чтобы не ограничивать ее творческий рост". Это было сказано после того, как он присвоил себе мой проект для мэрии, а меня выставил истеричкой, не справившейся с объемом работ. Публичное унижение - это яд замедленного действия. Он всасывается в кровь и остается там навсегда.

- Здравствуй, Артем, - мой голос звучит сухо, как опавшая листва. - Я работаю. В отличие от некоторых, я все еще отличаю живой цветок от пластиковой имитации.

- О, все та же колючая Лерочка, - он делает шаг в мою сторону, сокращая дистанцию. Я чувствую запах его парфюма - цитрус и что-то металлическое. - Послушай, я как раз искал кого-нибудь, кто оформит входную группу для нового ТЦ. Дешево и сердито. Вспомнил о тебе. Подумал, может, тебе нужны деньги на аренду твоей каморки?

Я сжимаю пальцы на ручке коробки так, что картон начинает проминаться. Я вижу, как его спутница хихикает, прикрыв рот ладошкой с идеальным маникюром. Я для них - обслуживающий персонал, забавный реликт из прошлого, который никак не может признать свое поражение.

- У нее нет времени на дешевые проекты, - внезапно раздается голос Марка.

Он делает шаг вперед, оказываясь на одном уровне со мной. Его присутствие меняет плотность воздуха вокруг. Он не выглядит рассерженным, он выглядит... скучающим. Это высшая форма презрения, которой я так и не научилась.

- А ты у нас кто? - Артем вскидывает брови, пытаясь сохранить доминирующую позицию.

- Я тот, кто платит за ее время столько, что твой ТЦ не потянет даже предпроектную подготовку, - Марк говорит это обыденным тоном, будто сообщает прогноз погоды. - Мы закончили? Нам нужно ехать, цветы в машине перегреются.

Он не дает Артему вставить ни слова. Марк просто поворачивается ко мне и говорит:

- Лера, ключи.

Я на неслушающихся ногах иду к машине. Марк следует за мной, игнорируя Артема так, будто тот - просто кусок строительного мусора на обочине. Я слышу, как за спиной Артем что-то выкрикивает, что-то про "падение нравов" и "удачный выбор папика", но эти слова уже не долетают до цели.

Мы садимся в машину. В салоне пахнет кожей и легким ароматом роз, которые Марк держал в руках. Тишина становится осязаемой. Я смотрю в окно на уезжающие фуры, чувствуя, как меня начинает трясти. Это не холод. Это откат. Когда мышцы долго были в гипертонусе, они начинают вибрировать при расслаблении.

- Кто это был? - спрашивает Марк, выезжая с территории рынка.

- Моя ядерная зима, - отвечаю я, пытаясь унять дрожь в руках. - Человек, который научил меня, что верить нельзя ни словам, ни контрактам. Только фактам. Как ты и любишь.

- Он идиот, - констатирует Марк. - У него неправильное распределение веса при ходьбе. Слишком много упора на носки. Такие люди неустойчивы при малейшем толчке.

Я смотрю на него с удивлением. Он оценил Артема через мою призму - через физиологию и баланс. Это странно и пугающе интимно.

- Спасибо, - выдавливаю я.

- Не за что. Мне просто не нравится, когда на мою собственность... - он запинается, и я вижу, как на его шее напрягается жилка. - Когда мешают моему рабочему процессу. У нас еще три адреса.

Собственность. Рабочий процесс. Он быстро возводит баррикады из слов, возвращаясь в свою безопасную зону цинизма. Но я видела его ладонь в каплях крови. Я видела, как он шагнул вперед, закрывая меня от Артема. Его надежность - это не просто план эвакуации, это каркас, который он подставил мне в момент, когда мой собственный позвоночник готов был рассыпаться.

Мы едем по городу, который начинает просыпаться. Пробки, серые лица, витрины. Я смотрю на свои руки - под ногтями земля, на пальце след от секатора. Я - Лера, бывшая гимнастка, нынешняя цветочница, женщина, чья жизнь состоит из обслуживания чужих кульминаций. Но сегодня что-то изменилось. В моей мастерской, где Марк теперь проводит столько времени, воздух стал другим. Тяжелее. Плотнее.

- Марк, - зову я его.

- Что?

- Почему твой брат выбрал именно эти адреса? Ты никогда не задумывался, что их объединяет? Не имена, не статус. Что-то другое.

Он молчит долго, глядя на дорогу. Его профиль кажется высеченным из камня.

- Они все были его спасением. На пять минут, на неделю, на месяц. Он искал в них то, чего не было во мне. Хаоса, который можно не лечить.

- А ты? Что ты ищешь? - я задаю вопрос, который не должна задавать.

- Я ищу конец этого списка, Лера. Чтобы наконец закрыть эту папку и забыть о том, что я чего-то не успел сделать для него при жизни.

Его ложь звучит как фальшивый шаг на бревне. Я чувствую нарушение равновесия физически. Он не хочет конца списка. Он боится его больше всего на свете, потому что тогда ему придется остаться в тишине, где нет ни брата, ни цветов, ни меня.

Мы подъезжаем к мастерской. Я выхожу первой, стараясь не смотреть на него. Мне нужно упорядочить пространство. Мне нужно десять раз пересобрать букет, пока он не станет математически безупречным. Это мой способ выжить после встречи с Артемом. Это мой способ не думать о том, что Марк - единственный человек, который заметил мою усталость раньше, чем мои цветы.

В мастерской прохладно. Я раскладываю покупки на столе. Эвкалипт, розы, астранция. Марк заносит коробки и останавливается у входа. Он не уходит, хотя дел у него наверняка по горло.

- Ты будешь работать сейчас? - спрашивает он.

- Да. У меня дефицит света и избыток мыслей. Лучшее средство - ручной труд.

Я беру секатор и одним точным движением отсекаю лишние листья у розы. Хруст стебля успокаивает. Это звук контроля.

- Я останусь, - говорит он вдруг. - Мне нужно разобрать почту. Здесь... спокойнее.

Он садится в углу, на старый стул, который я собиралась выбросить. Достает ноутбук. Я чувствую, как плотность воздуха в мастерской меняется снова. Его присутствие - это как субстрат для растения. Он не дает мне расти вверх слишком быстро, он удерживает мои корни в реальности.

Я начинаю собирать букет. Спиральная техника. Каждый стебель под углом. Если нарушить угол, вся конструкция рухнет. Я думаю об Артеме и о том, как легко он сломал мой тургор тогда. И думаю о Марке, который сегодня подержал для меня колючие стебли.

- Марк, - я не оборачиваюсь. - Твоя рука. Обработай ее. В цветах много бактерий. Может начаться воспаление.

- Позже, - коротко бросает он.

Я поворачиваюсь и вижу, что он не смотрит в монитор. Он смотрит на мои руки. Его взгляд тяжелый, изучающий. Он оценивает не букет. Он оценивает меня - то, как я распределяю вес, как двигаются мои пальцы, как я кусаю губу, когда композиция не складывается.

В этот момент я понимаю, что мы оба попали в ловушку, которую расставил его брат. Этот список - не просто долги. Это навигационная карта. И мы сейчас находимся в точке, где нет координат. Только запах роз, холодный эвкалипт и двое людей, которые боятся признаться, что их равновесие теперь зависит друг от друга.

Я возвращаюсь к цветам. Мой внутренний критик, этот строгий тренер в голове, молчит. На его месте пульсирует что-то новое, похожее на предчувствие грозы. В ботанике это называется периодом покоя перед бурным ростом. Но я знаю, что за этим следует. Либо цветение, либо гибель от истощения.

- Твой брат оставил еще одно письмо, - вдруг говорит Марк. Его голос звучит иначе, без привычного металла. - Я нашел его сегодня утром в бардачке. Оно не для адресаток.

Я замираю с веткой эвкалипта в руке. Мое сердце бьется ровно, но я чувствую, как напрягаются мышцы лопаток.

- И что там?

- Там только одна фраза, Лера. "Найди того, кто увидит корни, а не лепестки".

Он закрывает ноутбук и встает. Его движение плавное, почти бесшумное. Он подходит к столу и кладет свою руку рядом с моей. Его кожа теплая, моя - холодная от воды и сока растений.

- Я думаю, он имел в виду тебя, - говорит он.

Я смотрю на наши руки. Его ладонь с красными точками от шипов и мои пальцы в земле. Это и есть эстетика хаоса. Это и есть правда, которую я так долго пыталась дешифровать через чужие букеты.

- В ботанике нет места уверенности, Марк, - повторяю я свои утренние слова. - Но есть факты. И факт в том, что ты все еще не обработал раны.

Я достаю из ящика стола перекись и вату. Мои движения точные, профессиональные. Я беру его руку. Она большая, тяжелая, надежная. Я чувствую его пульс под своими пальцами - ритмичный, быстрый.

- Будет щипать, - предупреждаю я.

- Я привык, - отвечает он, не отрывая взгляда от моего лица.

Я лью перекись на его ладонь. Пена шипит, вымывая грязь и кровь. Мы стоим в тишине мастерской, окруженные сотнями срезанных жизней, которые скоро станут чьим-то счастьем или горем. И в этот момент я понимаю, что мой тургор больше не зависит от осанки. Он зависит от того, отпущу я его руку сейчас или нет.

Я не отпускаю. Я продолжаю держать его ладонь, вытирая пену. Его кожа пахнет металлом и дождем. Это не пошлая романтика. Это физика. Два тела в пространстве, пытающиеся преодолеть силу притяжения своих прошлых катастроф.

- Нам нужно доставить этот букет, - шепчу я, глядя на неоконченную композицию.

- Доставим, - так же тихо отвечает Марк. - Но сначала договорись с собой, Лера. Твой бывший партнер прав в одном - ты колючая. Но он не понял главного. Колючки защищают то, что действительно ценно.

Он забирает у меня вату и сам прижимает ее к ране. Его жест решителен. Он снова берет контроль, но теперь это не раздражает. Это дает мне опору.

Я возвращаюсь к столу и заканчиваю букет. Он получается странным - асимметричным, тревожным, но абсолютно живым. В нем нет стерильного совершенства, которое я так долго культивировала. В нем есть правда увядания и сила сопротивления.

Когда мы выходим из мастерской к машине, я не проверяю опору на обе стопы. Я просто иду рядом с ним, чувствуя, как мой центр тяжести окончательно переместился куда-то за пределы моего собственного тела.

- Поехали, - говорю я, садясь на пассажирское сиденье.

Марк заводит мотор. Мы едем к женщине под номером семь, но я уже знаю, что этот список скоро закончится. И когда это произойдет, нам придется смотреть не в заметки его брата, а друг другу в глаза. Без защитных экранов из ботаники или логистики.

Мой внутренний критик делает глубокий вдох и замолкает. Наступает время фактов, которые нельзя оцифровать. Время красоты, которая не требует страховки. Время хаоса, который стал нашей новой формой порядка.

Глава 10: Защитный экран

Машина Марка пахнет как кабинет хирурга, решившего заняться клинингом: кожа, какой-то ледяной парфюм и полное отсутствие лишних предметов. Мой внутренний критик, обычно ворчащий на каждую складку на моих джинсах, здесь просто затыкается, подавленный этой стерильностью. Я сижу, вжимая лопатки в сиденье, и чувствую, как мой позвоночник превращается в стальной штырь. Это привычка из прошлой жизни: когда на бревне под тобой разверзается бездна, единственный способ не упасть - это стать вектором, направленным строго вверх. Мой центр тяжести сейчас болтается где-то в районе солнечного сплетения, неустойчивый, как ртутный шарик. Мы едем в "Кофе и Ко", место, которое я избегала полтора года. Там слишком много панорамных окон. Слишком много шансов быть увиденной в неправильном ракурсе.

- Ты слишком сильно сжимаешь челюсть, - говорит Марк, не поворачивая головы. - Эмаль потрескается. Расходы на стоматолога не входят в нашу смету.

Его голос звучит как работающий метроном: ровно, функционально, без единого лишнего обертона. Он не сочувствует. Он просто констатирует техническую неисправность механизма. Я делаю медленный вдох, представляя, как воздух проходит через трахею, как будто я насыщаю кислородом увядающий спатифиллум. В ботанике это называется восстановлением тургора. Если клетка теряет воду, она схлопывается. Я не хочу схлопываться.

- Я в порядке, - отвечаю я, и мой голос звучит суше, чем гербарий из папоротника. - Это просто мышечная память. Рефлекс на встречу с паразитарными формами жизни.

- Вадим, - Марк произносит это имя так, будто пробует на вкус испорченный кефир. - Твой бывший партнер. Тот, который организовал то шоу с банкротством?

- Он не просто организовал. Он сделал из этого перформанс. Ты когда-нибудь видел, как у орхидеи отгнивают корни? Сверху она еще кажется живой, даже может выпустить стрелку, но внутри - черная слизь. Вадим - это черная слизь. Он убедил всех, что я - балласт. Что мои "эстетические капризы" потопили фирму.

Я смотрю в окно на проплывающие мимо витрины. Мои руки лежат на коленях, пальцы переплетены. Я проверяю замок - большой палец правой руки поверх левого. Это мой замок. Моя опора. Я чувствую, как машина замедляется. Мы паркуемся прямо напротив входа. Стекло, неон, люди, похожие на вытянутые в дефиците света стебли - этеолированные, бледные, ищущие внимания.

- Слушай меня, - Марк глушит мотор, и тишина в салоне становится почти физически ощутимой, как вата в ушах. - Мы заходим, ты сидишь прямо, я заказываю кофе. Ты не оправдываешься. Ты не объясняешь, почему ты здесь с "каким-то мужиком". Ты просто существуешь в пространстве. Поняла?

- Я не нуждаюсь в инструктаже по технике безопасности, Марк. Я стояла на пьедестале, когда у меня были порваны связки голеностопа. Я умею держать лицо.

- Держать лицо и держать баланс - разные вещи, Лера. Пошли.

Мы выходим. Воздух на улице кажется слишком рыхлым после герметичности машины. Я выпрямляю спину так, что между лопатками начинает ныть. Это знакомая боль, она дает мне ложное чувство контроля. Мы заходим внутрь. Звон колокольчика над дверью бьет по нервам, как фальшивая нота.

Я вижу его сразу. Вадим сидит за тем же столом, за которым мы когда-то подписывали наш первый договор аренды мастерской. Он не изменился. Та же тщательно выверенная небрежность в прическе, тот же взгляд человека, который всегда знает, где находится ближайшая камера. Он - эпифит, растение-приспособленец. Он живет за счет других, не давая ничего взамен, кроме декоративного вида. Когда он замечает меня, его брови взлетают вверх, имитируя искреннюю радость. Эта фальшь физически ощущается мной как потеря равновесия. Я чувствую, как заваливаюсь назад, хотя мои стопы плотно прижаты к полу.

- Лера! - его голос разносится по залу, заставляя пару хипстеров у окна обернуться. - Какая встреча. Ты выглядишь... напряженной. Все еще не научилась расслаблять плечи?