Краски любви

Слёзы хлынули из моих глаз, но это были слёзы абсолютного, оглушительного счастья. Моя защита рухнула окончательно. Я крепко обвила руками его шею, прижимаясь к нему всем телом.

— Поеду, — выдохнула я прямо в его губы. — Куда угодно, Денис. С тобой — куда угодно.

Глава 2

Мы уехали в тот же день, не оглядываясь на помпезный фасад особняка, который из символа роскоши превратился для нас в золочёную клетку. Денис бросил на заднее сиденье моей отремонтированной «Лады» лишь один спортивный рюкзак с самыми необходимыми вещами и ноутбуком. Его личные сбережения, накопленные за время самостоятельной работы в консалтинге, были невелики по меркам его отца, но для нас они стали спасительным плотом. Нам пришлось снять двухкомнатную квартиру в старом кирпичном доме недалеко от центра — просторную, с высокими потолками, но отчаянно нуждавшуюся в ремонте.

Первые месяцы новой жизни оказались ушатом ледяной воды. Романтика свободы быстро разбилась о суровую реальность. Денис, никогда в жизни не считавший деньги на продукты и не знавший, что такое квитанции за коммунальные услуги, первое время пребывал в шоке. Я с трудом сдерживала улыбку, когда он в супермаркете по привычке тянулся к импортным сырам, а потом подолгу изучал ценники, хмуря свои породистые брови.

— Кира, скажи мне, почему кусок прессованного молока стоит как половина моего дневного заработка на фрилансе? — ворчал он, устало потирая переносицу, когда мы возвращались домой с тяжёлыми пакетами.

— Потому что ты больше не на папином обеспечении, Громов, — подмигивала я ему, перехватывая один из пакетов. — Привыкай. Зато это наше собственное молоко. Наша собственная жизнь.

Трудности не заставили себя ждать, и начались они с юридического ада. Олег Владимирович не собирался отпускать сына просто так. Через неделю после нашего ухода Денису заблокировали все счета, которые хоть как-то были связаны с семейными фондами. Более того, юристы его отца завалили Дениса судебными исками, обвиняя его в разглашении коммерческой тайны и нарушении каких-то мифических пунктов корпоративного договора, который он подписывал годами ранее, будучи номинальным директором одной из отцовских фирм.

Несколько недель Денис практически не спал. Наша съёмная квартира превратилась в филиал адвокатской конторы: повсюду валялись распечатки законов, претензии, повестки в суд. Я видела, как тяжело ему даётся эта ломка. Он привык решать вопросы одним звонком, а теперь ему приходилось часами сидеть в душных коридорах районного суда, доказывая свою правоту мелким чиновникам. Его порочный, лощёный вид сменился жёсткой, упрямой собранностью.

В один из самых тяжёлых вечеров, когда очередной адвокат запросил неподъёмную для нас сумму за ведение дела, Денис сорвался. Он в ярости швырнул кипу бумаг в стену и закрыл лицо ладонями, сидя на полу среди этого бумажного хаоса. Его широкие плечи мелко дрожали.

Я молча подошла, опустилась рядом на колени и обняла его со спины, прижимаясь щекой к его тёплой лопатке. В этот момент в моей нежности не было жалости — только слепая, неистовая вера в него.

— Мы справимся, Денис, — тихо прошептала я, целуя его в напряжённую шею. — Слышишь? У нас есть мы. Деньги придут и уйдут, а это никто не отнимет.

Он резко развернулся, поймал моё лицо в свои ладони и поцеловал меня — дико, отчаянно, со всей накопившейся страстью и злостью на этот мир. Этот поцелуй пах солью моих слёз и его горьким упрямством. Мы любили друг друга прямо там, на полу, среди судебных исков и законов, и эта близость была чище и сильнее всего, что происходило с нами в роскошных интерьерах его прошлого.

Постепенно тучи начали рассеиваться. Денис, обладавший блестящим умом и мёртвой хваткой, выиграл два ключевых суда. Юристы отца отступили, поняв, что парень готов идти до конца и предать дело огласке в прессе. Это была наша первая, общая победа.

Освободившись от судебных оков, мы начали строить своё дело. Денис настоял, что мой талант не должен пропадать на чужих стенах. Используя остатки своих сбережений и оформив небольшой коммерческий кредит, он арендовал заброшенное помещение бывшей типографии с огромными панорамными окнами. Три месяца мы вдвоём, а иногда с помощью моей верной подруги Алины, шпаклевали стены, красили потолки и закупали мольберты. Алина взяла на себя всю рекламу и административную часть, умудряясь совмещать это с работой в кофейне.

Так родилась наша арт-студия «Ультрамарин» — первая независимая школа искусств в городе, где не было академической скуки, а была чистая свобода самовыражения. В день открытия, когда в холл хлынули первые ученики, я стояла у окна и не верила своим глазам. Наша студия дышала жизнью.

Параллельно дела пошли в гору и у моей мамы. Денис, ставший теперь моим главным финансовым советником и управляющим, помог Анне Сергеевне правильно составить бизнес-план. Вместо того чтобы ютиться в крошечной комнатке, мама арендовала светлое помещение на первом этаже нашего дома. Денис помог ей оформить субсидию от государства на поддержку малого бизнеса. Мама наняла двух профессиональных портних, закупила новые японские швейные машинки и расширила свою мастерскую, превратив её в небольшое ателье авторской одежды. Теперь из её окон по вечерам лился мягкий свет, а на вешалках красовались изящные платья из льна и шёлка.

Прошёл год. Мы сидели на нашей отремонтированной кухне, пахнущей свежим кофе и лавандой. Денис, уткнувшись в планшет, просчитывал прибыль студии за прошлый месяц, а я делала наброски его профиля в своём блокноте.

— Знаешь, художница, — вдруг тихо сказал он, отрываясь от экрана и глядя на меня своими потемневшими графитовыми глазами. — Отец вчера звонил. Звал обратно. Предлагал возглавить новый строительный холдинг.

Моё сердце на секунду пропустило удар. Я замерла с карандашом в руке, внимательно всматриваясь в его лицо.

— И что ты ему ответил? — тихо спросила я.

Денис медленно поднялся, подошёл ко мне со спины и забрал из моих пальцев карандаш. Он обнял меня, утыкаясь носом в мои волосы, пахнущие растворителем и моим новым, дорогим парфюмом, который он сам мне подарил.

— Я сказал ему, что у меня уже есть свой холдинг, — тихо, с глубокой нежностью прошептал он, целуя меня в макушку. — Самый главный в моей жизни. И его капитал сидит сейчас у меня на коленях. Я ни за какие миллиарды не променяю наши пироги с капустой и твою синюю краску на моих рубашках.