Клубника и Вероника

Очень близко. Почти касаясь.

– Дима, – сказала она.

Он повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Расстояние – ладонь. Может, меньше.

– Мне кажется, – медленно сказала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, – что мы уже встречались.

Он не улыбнулся. Не спросил «где?», не пошутил. Просто посмотрел на неё ещё внимательнее – так, будто искал что-то в её лице. В глазах. В изгибе губ.

– Мне тоже, – сказал он, наконец. – Только я не могу вспомнить где.

– Странно, правда?

– Странно.

Они помолчали. Ветер донёс откуда-то сладковатый дымок – то ли мангал, то ли костёр на пляже. Вероника вдруг поняла, что замерла. Не от холода – вечер был тёплый, тянучий, как карамель. От напряжения. От того, что её тело ждало. Ждало его движения, его решения – приблизиться или отстраниться, коснуться или остаться на месте.

Дима чуть наклонился вперёд.

Не к ней – к перилам. Облокотился, сложив руки. Их плечи теперь разделяло не больше десяти сантиметров. Вероника чувствовала тепло его тела – едва уловимое, но отчётливое, как будто между ними натянулась невидимая струна.

– Расскажи что-нибудь о себе, – попросил он. – Что-нибудь настоящее.

– Настоящее? – она задумалась. – Я флорист.

– Это неправда.

– Что?

– Ты сказала это так, будто рассказываешь, какой у тебя тариф у оператора. А я просил настоящее.

Вероника посмотрела на него с новым интересом. Он не просто слушал – он слышал. Различал, где заученная фраза, а где живая.

– Хорошо, – сказала она. – Настоящее. Я до сих пор сплю с игрушкой. Это белый медведь, его зовут Сахар. Мне его подарили, когда мне было пять, и я не могу его выбросить, даже если кто-то скажет, что это детство. Ещё я плачу над роликами про бездомных животных. И я очень хочу ребёнка. Настолько, что иногда мне становится страшно от силы этого желания.

Она замолчала. Слишком много? Слишком откровенно для первого вечера?

Дима молчал. Долго. Так долго, что Вероника начала жалеть о каждой сказанной фразе.

Потом он повернулся к ней. Взял её руку. Медленно, бережно, как будто она была хрупкой – хрупче, чем была на самом деле. Его пальцы легли ей на запястье, туда, где бился пульс. Сильно. Слишком сильно. Он наверняка чувствовал.

– Моего отца не стало, когда мне было двенадцать, – сказал он негромко. – Мама растила меня одна. И знаешь, что она говорила? «Дима, если ты встретишь женщину, которая не боится говорить о важном на первом свидании – не отпускай её».

– У нас свидание? – спросила Вероника едва слышно.

– А ты не поняла?

Его глаза улыбались. Только глаза – губы оставались серьёзными. Вероника вдруг заметила, что у него ресницы длиннее, чем кажутся на первый взгляд, и что под левым глазом есть крошечная родинка, которую она раньше не разглядела.

Он всё ещё держал её за запястье. Не сильнее, чем нужно, чтобы чувствовать пульс. Но не отпускал.

– Тебе не жарко? – спросил он.

– Жарко, – выдохнула она.

– Мне тоже.

Он отпустил её руку. Вероника почувствовала, как на освободившееся место тут же набежал вечерний воздух – прохладный, солёный. Место на коже после прикосновения его пальцев стало пустым. Очень пустым.

– Пойдём, – сказал Дима. – Я обещал тебе ужин.

– Ты не обещал.

– Обещал. Ты просто не слышала. Это я так, про себя.

Он улыбнулся – впервые за весь вечер широко, открыто. И в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти застенчивое. Вероника поняла, что пропала окончательно.

Они ели в маленьком ресторане, который висел прямо над водой. Домик на сваях, деревянные столики, свечи в банках. Называлось заведение «Причал» – без пафоса, но с душой. Вероника заказала рыбу на гриле, салат, клубнику и бокал белого вина. Дима то же самое, только без рыбы. Он оказался вегетарианцем. Объяснил коротко: «Просто не люблю, когда кто-то умирает ради моего ужина».

– Ты вообще какой-то слишком правильный, – заметила Вероника, отпивая вино. – Непьющий? Неженатый? Без соцсетей? Подозрительно.

– Я пью. Иногда. Очень редко, – он поднял свой бокал. – За встречу.

Они чокнулись. Звук получился тонким, почти музыкальным.

– А почему без соцсетей? – не отставала она.

Дима помолчал, глядя на свечу. Пламя колебалось от ветра, бросало тени на его лицо.

– Потому что я хочу, чтобы люди знали меня настоящего. А не ту картинку, которую я могу нарисовать в интернете. Соцсети – это как духи, которыми поливают всё подряд. В итоге не понять, где правда, а где просто красивая этикетка.

– Ты говоришь о моих духах?

– А у тебя есть духи? – он притворно удивился. – Я не заметил.

Она легонько стукнула его по руке. Он рассмеялся, и Вероника почувствовала, как этот смех отзывается где-то в груди.

– Есть, – сказала она. – Сегодня у меня «Клубника со сливками». Это для…

Она запнулась. Сказать «для свиданий» было слишком откровенно.

– …для вечеров у моря, – закончила она.

Дима наклонился ближе. Совсем чуть-чуть – на пару сантиметров. Вероника ощутила его дыхание – тёплое, с ноткой вина. Он вдохнул. Медленно. Так, будто пробовал её на вкус, ещё не касаясь губами.

– На клубнику похоже, – сказал он. – Но не совсем. Слишком… нежно. Как будто кто-то разбавил клубнику сливками и добавил туда что-то ещё.

– Ваниль, – выдохнула она.

– Точно. Ваниль. И ещё что-то… зелёное. Свежее.

– Листья клубники, – Вероника вдруг почувствовала, что краснеет. От того, как близко его лицо. От того, как он вслушивается в неё – не в слова, в запах. – Там есть нота зелени. Чтобы не было слишком приторно.

– Хороший выбор, – сказал он и отодвинулся.

Она выдохнула – оказывается, не дышала всё это время.

Рыбу принесли быстро. Вероника ела, чувствуя на себе его взгляд. Не назойливый – тёплый, изучающий. Он ел свой овощной салат и смотрел на неё так, будто она была чем-то гораздо более интересным, чем еда.

– Что? – не выдержала она.

– Ничего. Просто смотрю.

– На что?

– Как ты улыбаешься, когда тебе вкусно. У тебя появляются ямочки на щеках. Две. С левой стороны глубже.

Вероника чуть не поперхнулась рыбой.

– Ты слишком внимательный. Это подозрительно.

– Катя бы сказала: «Это признак маньяка», – усмехнулся Дима.

– Ты уже познакомился с Катей?

– Мы не знакомились. Но она смотрела на меня так, будто я уже должен быть в розыске.

– Она на всех так смотрит.

– Тогда мы с ней поладим.

Он снова улыбнулся. И снова так, что Вероника потеряла нить разговора. Ей вдруг стало всё равно, о чём они говорят, что едят, куда дует ветер. Потому что в этом ресторане, на этом пирсе, в этом городе был он, а всё остальное стало фоном.

После ужина они не пошли домой. Спустились с пирса на пляж – мелкую гальку, которая хрустела под ногами. Вода была тёмной, почти чёрной, но набегающие волны оставляли на мокрых камнях светлые следы – пенные кружева, тающие за секунду.

Дима снял ботинки и носки. Вероника – босоножки. Они зашли в воду по щиколотку. Вода была тёплая, летняя, ласковая.

– В Москве я бы сейчас сидел в квартире с кондиционером и смотрел сериал, – сказал Дима. – А здесь… здесь хочется жить.

– Жить или влюбляться? – спросила Вероника.

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что тишина между ними стала плотной, почти осязаемой.

– А это разные вещи? – спросил он.

Вероника не ответила. Потому что в этот момент он взял её за руку. Не за запястье – за ладонь. Переплёл пальцы. Его рука оказалась шире, горячее, жёстче. Но не грубо, мягко, вопросительно. Она сжала его пальцы в ответ. И мир сузился до точки их соприкосновения.

Они стояли по щиколотку в море, держались за руки и молчали. Волны набегали, касались их ног и отступали, как будто проверяли – настоящие ли они, не привиделись ли друг другу в тёплом сочинском мареве.

– Вероника, – сказал он.

– Да?

– Я хочу тебя поцеловать.

Не спросил. Сказал. Твёрдо. Без игры. Без кокетства.

Она подняла голову. В темноте его глаза блестели – отражением воды или света с берега. Он стоял так близко, что она видела каждую ресницу. Каждую складочку на губах. Лёгкую щетину на подбородке – чёрную, жёсткую.

– Я тоже, – сказала она.

Он не набросился, не придвинулся резко. Он наклонился медленно, давая ей время отстраниться, если она передумает. Но она не передумала.

Его губы коснулись её губ сначала едва-едва – пробой, вопросом. «Можно?» – спросило это прикосновение. «Да», – ответила она, приоткрыв рот.

Тогда он поцеловал её по-настоящему.

Глубоко. Медленно. Так, будто они не торопились – у них была целая вечность. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Другая – на талию, чуть выше, чем можно было ожидать на первом свидании. Но Веронике не хотелось отодвигаться. Ей хотелось вжаться в него, почувствовать, какой он твёрдый, горячий, настоящий.

Она положила ладони ему на грудь. Прямо на рубашку. Чувствовала, как бьётся его сердце – часто, сбивчиво. Так же, как у неё.

Они оторвались друг от друга через минуту – или через час. Вероника не знала. Время растворилось, как сахар в чае.

Дима убрал прядь волос с её лица. Кончиками пальцев. Осторожно, как будто она была из того же хрупкого вещества, что и морская пена у их ног.

– Я знал, – сказал он тихо.

– Что?

– Что ты будешь пахнуть именно так. Я не знал, что это будут духи с клубникой. Но знал, что запомню этот запах навсегда.

– Ты говоришь странные вещи, – прошептала она.

– Я говорю правду. Это ещё страннее.

Он поцеловал её в лоб. Лёгким, почти невесомым поцелуем. И крепче сжал её руку.

– Пойдём, провожу тебя до дома, – сказал он. – А то твоя подруга, наверное, уже позвонила в полицию.

Вероника рассмеялась. Она знала, что Катя действительно позвонила. Уже три раза. И четвёртый будет последним перед вызовом спецназа. Но сейчас ей было всё равно.

Сейчас в её ладони лежала его рука – большая, тёплая, немного шершавая. А на губах – вкус соли. И тот, другой, неуловимый – как будто поцеловал море, а море поцеловало в ответ.

Она шла по хрустящей гальке, босиком, с босоножками в одной руке и с мужчиной – за другую.

И думала: «Вот оно. То самое. Чего я так боялась и так ждала».

А сейчас – было море. Ночь. И первый поцелуй, который пах солью и обещанием.

Глава третья. Утро разбивает иллюзии

Вероника не спала почти всю ночь. Она лежала на спине, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок, где лениво кружил вентилятор. Лопасти его двигались медленно, со скрипом, разрезая тёплый сочинский воздух на ломтики – как масло. Где-то за стеной бормотал телевизор, где-то на лестнице хлопнула дверь, где-то внизу, на набережной, всё ещё играла музыка – далёкая, едва различимая, словно воспоминание о чём-то сладком.

Она улыбалась.

Губы всё ещё помнили его поцелуй. Не навязчиво, не настойчиво – мягко, как будто он оставил на них невидимый след. Солёный, чуть терпкий, с привкусом вина и моря. Вероника провела по ним кончиками пальцев – осторожно, почти благоговейно, – и снова почувствовала то же самое: лёгкое головокружение, слабость в коленях, желание закрыть глаза и провалиться в этот поцелуй навсегда.

Ладонь – её левая ладонь – помнила тепло его пальцев. Как он переплёл их со своими, когда они шли по пирсу. Как сжал – не больно, но уверенно, как будто хотел сказать: «Я здесь. Я рядом. Я не отпущу». Каждый его палец оставил на её коже невидимый отпечаток – тёплый, живой, настоящий.

Затылок – помнил его руку. Ту, которая гладила волосы, когда они сидели на лавочке у её дома. Он делал это машинально, как будто всегда так делал – касался её, поправлял пряди, убирал их за ухо. И в этом жесте не было ничего наигранного, ничего специального. Просто ему хотелось её касаться. Просто он не мог иначе.

«Спокойной ночи, Вероника, – сказал он тогда, поцеловав её в уголок губ – легко, почти целомудренно. – Приснись мне».

«А ты мне приснись», – ответила она, и голос её дрогнул. Не от страха – от того, что она вдруг поняла: это не флирт, не кокетство, не лёгкая курортная интрижка. Это что-то другое. Настоящее, родное.

«Обязательно», – сказал он.

И ушёл. Не оглядываясь. Но шёл медленно – так медленно, что Вероника могла разглядеть каждую складку на его рубашке, каждый завиток тёмных волос на затылке, каждое движение плеч. Он шёл и не оборачивался, потому что боялся, что если обернётся – не сможет уйти.

Она поднялась к себе, закрыла дверь на щеколду (Катина наука), разулась, прошла босиком по прохладному полу и рухнула на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок, кружила вентилятор, и в голове у неё крутилась одна и та же мелодия – кажется, та, что играла в ресторане, когда они ели рыбу. Или это её сердце так стучало? Слишком быстро, слишком громко? Она уже не разбирала.

В комнате пахло морем – открытое окно пропускало внутрь солёный бриз, смешанный с запахом разогретого асфальта и ночных цветов. Где-то внизу разговаривали люди – тихо, чтобы не разбудить соседей. Где-то плакал ребёнок – тоненько, надрывно, и кто-то его укачивал.

Жизнь шла своим чередом. А Вероника лежала и думала о мужчине, которого знала всего несколько часов.

Катя спала на соседней кровати, отвернувшись к стене. Дыхание её было ровным, глубоким, без обычного посапывания – она спала чутко, как кошка, готовая в любой момент вскочить и защищаться. Вероника обрадовалась – подруга уснула, не дождавшись её. Значит, не будет допроса с пристрастием.

«Успеется утром», – подумала Вероника и закрыла глаза.

Утро началось в 7:42.

Вероника ещё не открыла глаза, а уже почувствовала – на неё смотрят. Тяжёлый, пронзительный взгляд, который прожигает дыру в щеке. Она пошевелилась, натянула одеяло на голову – но взгляд не исчез. Он стал только плотнее, тяжелее, почти осязаемым.

– Я знаю, что ты не спишь, – раздался Катин голос. Спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой – она не спала всю ночь, и её голос это выдавал.

Вероника приоткрыла один глаз.

Катя сидела на своей кровати, поджав ноги по-турецки. На коленях – ноутбук, открытый на каком-то сайте с серыми буквами и официальными печатями. На носу – очки для чтения, квадратные, чёрные, которые она надевала только когда никто не видел, потому что считала их «неженственными». Лицо – напряжённое, сосредоточенное, как у хирурга перед сложной операцией. Или у следователя перед допросом особо опасного преступника.

– Доброе утро, – прохрипела Вероника, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

– Не доброе, – отрезала Катя. – Вчера в двадцать три пятнадцать ты должна была вернуться домой. Вместо этого ты пришла в ноль часов сорок две минуты. С опозданием на восемьдесят семь минут.

– Ты что, засекала?

– Я не спала, – Катя поджала губы. – Я ждала тело.

– Какое тело?

– Твоё, – Катя поставила ноутбук на тумбочку, сняла очки, потерла переносицу. – Потому что с вероятностью восемьдесят процентов ты провела вечер с серийным убийцей, который на следующее утро должен был выбросить твои останки в море. Или закопать в горах. Или…