Клубника и Вероника

Мария Коваленко

Клубника и Вероника

Пролог

Летом любовь пахнет клубникой. Воздух становится густым, как варенье, а в каждом случайном взгляде, брошенном через улицу, мерещится обещание; кажется, ещё чуть-чуть – и можно растаять прямо на раскалённом асфальте. Город замирает в знойной истоме, стирая границы между «можно» и «нельзя», между мимолётным и вечным. Именно в такие дни приходит то необъяснимое чувство, когда ты перестаёшь быть собой и превращаешься в чей-то невысказанный секрет, в ожидание, от которого пересыхает в горле. А лето только начинается, и впереди – целая вечность, чтобы потерять голову.

Героиня этой истории – Вероника, лёгкая, романтичная, слегка легкомысленная девушка, которая знает о клубнике всё. Она работает флористом, обожает всё красивое, быстро влюбляется, верит в знаки судьбы. Мечтает о крепкой семье и ребёнке, поэтому женатых мужчин отсекает мгновенно. Её визитная карточка – духи с нотой клубники. У неё их целая коллекция:

«Нота счастья» – утренние, прозрачные, с зелёной клубникой и мятой (для бодрости),

«Дикая клубника» – дерзкие, с перцем и клубничным ликёром (для вечеринок),

«Клубника со сливками» – нежные, с ванилью и сливками (для свиданий),

«Облако любви» – цветочно-клубничные, с пионом (для работы),

«Поцелуй ночи» – чувственные, с мускусом и карамелью (для особых случаев).

Два года назад она почти вышла замуж. Почти – значит, не сложилось. Жених сказал, что её коллекция клубничных духов – инфантильность, профессия флориста – несерьёзно, а вера в чудеса – удел наивных. Вероника тогда собрала чемодан и ушла.

С тех пор минуло два лета. Вероника не стала старше – по крайней мере, внутри. По-прежнему мечтала о семье. О ребёнке, который будет пахнуть молоком и клубникой. О мужчине, который не скажет, что клубника – это глупо.

Она верила: такая любовь существует. Её просто нужно найти.

За две недели до отлёта в Сочи Катя, её подруга с детективным складом ума и перцовым баллончиком в сумочке, сказала:

– Там море, горы и куча парней в плавках. Кто-то из них точно не маньяк.

– А если я влюблюсь в маньяка? – спросила Вероника.

Катя подумала и ответила:

– Тогда я убью его первой.

Они купили билеты. Вероника упаковала соломенную шляпу, три бесполезные пляжные туники и секретную надежду, о которой даже Кате не рассказывала. Катя упаковала карту города с отмеченными отделениями полиции и запасные беруши.

В самолёте Вероника смотрела в иллюминатор и думала: «А что, если в Сочи меня ждёт не просто отпуск? Что, если я наконец встречу того самого?»

Она не знала, что он уже ждёт. Что он стоит на набережной и смотрит на море за час до её прилёта. И что у него нет социальных сетей.

Катя бы сказала: «Это подозрительно».

Вероника потом скажет: «Это судьба».

А правда, как всегда, окажется где-то посередине.

Глава первая. Там, где море целует горы

Сочи встретило их так, будто заждалось. Не просто встретило – набросилось. Сразу за стеклянными дверями аэропорта воздух стал другим: не московским, высушенный кондиционерами, а живым, густым, почти осязаемым. Он пах нагретой хвоей, йодом, жареным кукурузным початком с торговой точки и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом юга, который невозможно описать словами. Его можно только вдохнуть – полной грудью, до головокружения, до того самого чувства, когда кажется, что жизнь прекрасна.

Вероника замерла на ступеньках аэропорта, раскинула руки в стороны, как будто собиралась обнять весь этот воздух, закрыла глаза и втянула носом – жадно, по-собачьи, ловя каждую ноту.

– Боже, – сказала она. – Катя… ты чувствуешь?

Катя стояла рядом, щурилась на южное солнце и держала в руках свой рюкзак так, будто в нём лежало взрывное устройство. Она тоже втянула носом, поморщилась и выдала вердикт:

– Пахнет выхлопными газами, перегретым асфальтом и какой-то рыбой. Либо скумбрия, либо… уже не скумбрия.

– Ты невыносима, – счастливо рассмеялась Вероника.

– Я реалистична. Здесь ещё и влажность, как в бане. Мои волосы сейчас превратятся в одуванчик, а на коже выступит соль. Я уже потею. Напомни, почему мы не поехали в Калининград? Там прохладно, янтарь, мужчины в свитерах и никаких маньяков.

– В Калининграде нет таких гор, – Вероника махнула рукой в сторону горизонта, где горы поднимались из утренней дымки, как звери, только что проснувшиеся после долгой спячки.

– Зато есть Балтийское море и нормальные мужчины.

– И это говорит женщина, которая пересмотрела все сезоны «Секретных материалов»? – Вероника открыла глаза, достала из сумки соломенную шляпу и водрузила её на голову.

– «Секретные материалы» – документалистика, – парировала Катя. – Там всё по делу. Инопланетяне существуют, в интернете врут, и верить нельзя никому. Особенно мужчинам с красивыми улыбками.

Вероника не стала спорить. Вместо этого она полезла в косметичку, извлекла на свет флакон с нежно-розовой жидкостью и с видом заправского парфюмера пшикнула себе на шею, за уши, на запястья и чуть-чуть – в декольте.

«Клубника со сливками». Ваниль, сливки, клубника в шоколаде и лёгкая нота миндаля. Такие духи нельзя носить зимой – они теряются в морозе. А здесь, в сочинской жаре, они раскрывались полностью: сладкие, липкие, почти пошлые, но с той долей невинности, которая превращает пошлость в кокетство.

Катя закашлялась.

– Ты сейчас всех ос вокруг себя соберёшь. И муравьёв. И, возможно, мелких грызунов.

– Это будет очень сладкое нападение, – парировала Вероника. – Их похоронят в клубничном сиропе.

– Мечта, а не смерть, – буркнула Катя и потащила рюкзак к стоянке такси. – Идём. Я уже заказала машину через приложение. Водитель – Сурен, рейтинг 4.9, три отзыва. Один пишет, что он «отличный человек и аккуратный водитель». Другой – что «немного громко говорит». Третий – что «пахнет чебуреками». Меня настораживает последнее.

– Пахнет чебуреками – это подозрительно?

– Всё, что пахнет едой в закрытом пространстве, потенциально опасно. Что, если это прикрытие? Что, если он не таксист, а…

– А кто?

– Не знаю. Но проверим.

Машина приехала через пять минут. Сурен оказался грузным мужчиной лет пятидесяти с усами, которые жили собственной жизнью, и ароматом жареного мяса, въевшимся в обивку сидений. Он радостно поздоровался, помог закинуть чемоданы и включил радио – пел Шуфутинский. Катя села сзади, застегнула ремень, положила рюкзак на колени и уставилась в окно, одновременно сканируя салон на предмет острых предметов, трупов или подозрительных пятен.

Вероника же смотрела в окно на пальмы, на море, которое мелькало между домами – то синее, то бирюзовое, то почти чёрное в тени, – и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное и светлое. Это чувство всегда приходило к ней перед чем-то новым. Перед первой любовью оно было щемящим, как забытая мелодия. Перед второй – колючим, как недозрелая клубника. Перед третьей – пьяным, как мускат. Сейчас оно было просто счастливым.

– Кать, – сказала она, не оборачиваясь. – А ты веришь в судьбу?

– Верю в Уголовный кодекс, – немедленно ответила Катя, не отрываясь от сканирования обивки сиденья. – Там всё чётко, без душещипательных историй.

– Я серьёзно.

– И я серьёзно. Вот смотри. Если судьба существует, почему она не написала тебе в личку? Почему заставляет мучиться, гадать, страдать? Почему не прислала нормального мужика с букетом, а не очередного маменькиного сынка?

Вероника рассмеялась – громко, открыто, так, что Сурен улыбнулся в зеркало заднего вида.

– У последнего были очень красивые глаза, – сказала она.

– У крокодила может тоже красивые глаза. Но он тебя сожрёт. Медленно, с удовольствием, начиная с конечностей.

– Крокодилы не ходят на свидания.

– Ты не знаешь всех крокодилов, – мрачно парировала Катя. – Я смотрела передачу про рептилий. Они очень хитрые.

Сурен вставил свою реплику, не поворачивая головы:

– Девушки, не ссорьтесь. В Сочи все счастливы. Даже крокодилы. Вон, в адлерском океанариуме живут, им там хорошо.

– Слышишь? – Вероника повернулась к подруге. – Даже крокодилам в Сочи хорошо. Что уж говорить о нас.

– Крокодилы не знакомятся с мужчинами на набережной, – отрезала Катя. – У них есть инстинкты. А у тебя – только клубничные духи и надежда на принца.

– Принцы тоже пахнут, – мечтательно сказала Вероника, возвращаясь к окну.

– Сказками и лицемерием.

– А ещё морем, – добавила Вероника почти шёпотом, потому что в этот момент они выехали на набережную, и море открылось целиком – огромное, бесконечное, живое. Оно дышало, переливалось, манило. Каждая волна набегала на берег с тихим, обещающим шорохом.

Катя замолчала. Даже она не смогла ничего сказать против такого моря.

Они заселились в маленький гостевой дом «Морская ракушка» – так себе название, но внутри оказалось уютно. Две кровати с белым постельным бельём, балкончик, с которого видна полоска моря, и кондиционер, который тарахтел как старый дизель. Катя тут же заперла дверь на цепочку, проверила окно на предмет взломоустойчивости и заглянула под кровати.

– На всякий случай, – пояснила она, вылезая из-под кровати Вероники с пыльным комком в руках.

– Кто, по-твоему, влезет к нам на пятый этаж?

– Опытный маньяк. У них есть альпинистское снаряжение. И они знают, что пятый этаж – самый опасный для жертв, потому что меньше свидетелей.

– Ты пугаешь не меня, а соседей, – Вероника вытащила из чемодана лёгкое платье цвета фуксии и приложила к себе перед зеркалом.

– Это платье? – Катя скрестила руки на груди. – Ты что, на маскарад собралась? Фуксия делает тебя похожей на зефир в сахаре.

– А я и есть зефир в сахаре, – нисколько не обидевшись, ответила Вероника. – Сладкий, липкий, с клубничной начинкой.

– И с большим сроком годности? – Катя вздохнула и махнула рукой. – Ладно. Идём на пляж. Только сначала я проверю, где ближайший травмпункт.

– Зачем?!

– Если утонешь. Или если я кого-то утоплю.

Через час они сидели в уличном кафе на набережной. Называлось оно «У дяди Вани» – ни разу не романтично, зато кормили там хорошо, и столики стояли прямо у парапета, так что можно было свесить ноги вниз и почти касаться волн. Море плескалось в трёх метрах, чайки орали так, будто делили наследство размером с тонну анчоусов, а солнце уже поднялось высоко и жарило немилосердно.

Вероника заказала лимонад с клубникой, базиликом и дроблёным льдом. Катя – чёрный кофе, пирожок с капустой и стакан ледяной воды.

– На кого смотришь? – спросила Катя, заметив, что взгляд подруги блуждает по прохожим не просто так, а с лёгким, едва уловимым интересом.

– Ни на кого, – слишком быстро ответила Вероника и отпила лимонад. – Просто наслаждаюсь.

– Ты всегда так говоришь перед тем, как влюбиться в официанта.

Официант у них сегодня был мужчина лет под сорок, с кольцом на пальце и усталыми глазами. Вероника даже не посмотрела в его сторону. Вместо этого её взгляд скользнул дальше – по набережной, по лицам, по спинам, по улыбкам.

Она искала. Сама не знала что. Может, знак. Может, совпадение. Может, ту самую фигуру на горизонте, которая повернётся, встретится с ней глазами, и всё встанет на свои места.

– Я хочу ребёнка, – сказала она в пространство, не глядя на подругу.

Катя поперхнулась кофе. Кофе был чёрным и горячим, поэтому она поперхнулась знатно – закашлялась, замахала руками, чуть не выкинула пирожок с капустой.

– Прямо сейчас? – прохрипела она, когда откашлялась. – Здесь? За соседним столиком? Вон у от того дядьки с пивом?

– Не смешно, – Вероника повернулась к ней. В её глазах не было шутки. Вообще. Только что-то твёрдое, решительное и одновременно очень уязвимое. – Кать, я серьёзно. Мне двадцать шесть. У меня есть работа, которую я люблю. Есть квартира, которую я сама снимаю. Есть коллекция духов, которую я собирала восемь лет. Есть три засохших фикуса, которые я продолжаю поливать в надежде на чудо. И есть кот, который меня ненавидит.

– Ты говоришь о коте или о мужчинах? – осторожно уточнила Катя.

– И о коте, и о мужчинах. Кот хотя бы честный. Он не притворяется, что любит. А мужчины… – Вероника замолчала, покрутила соломинку в лимонаде. – Мне нужна семья, Кать. Не иллюзия семьи, не проект «давай поживём вместе и посмотрим, что из этого выйдет». А настоящая. С ребёнком, который будет пахнуть молоком и нежностью. С мужчиной, который не скажет, что мои духи пахнут дешёвым йогуртом.

Катя отставила кофе. Посмотрела на подругу долгим, внимательным взглядом – тем самым, которым она обычно изучала фотографии подозреваемых в криминальной хронике.

– Значит, – медленно сказала она, – нам нужно найти мужчину. Который: а) не женат, б) не разведён с двумя детьми и алиментами, в) не скрывает, что его зовут на самом деле не Дмитрий, а Мурат, г) не коллекционирует отрубленные пальцы, д) не врёт, что он «просто задержался на работе», а на самом деле играет в танчики с друзьями, и е) – самое главное – не считает клубнику инфантильной. Всё?

– И пахнет морем, – мечтательно добавила Вероника.

– Это уже опция «люкс», но ладно. Я помогу тебе с этим.

– Как?

Катя пододвинулась ближе. Её лицо стало сосредоточенным, почти заговорщицким.

– Я буду проверять каждого, кто подойдёт к тебе ближе, чем на три метра. Я разработала систему. Вот смотри.

Она вытащила из кармана шорт сложенный вчетверо листок, развернула его и положила на стол. Это была самодельная таблица: три колонки, пять пунктов в каждой, внизу приписка красной ручкой: «При малейших сомнениях – баллончик».

– Что это? – Вероника наклонилась, разглядывая каракули.

– Методика оценки мужской благонадёжности. Пункт первый: реакция на слово «ребёнок». Если не моргает – подозрительно. Если улыбается – притворяется. Если меняет тему – женат. Если говорит «я тоже хочу» – врун.

– Боже, – Вероника закрыла лицо руками, но улыбалась.

– Пункт второй: проверка социальных сетей. Я нашла приложение, которое по фотографии лица находит все аккаунты человека. Все! Даже те, которые он удалил. Даже «Одноклассники», которые он забросил в две тысячи десятом. Если у него нет соцсетей – это красный флаг. Либо он шпион, либо он живёт в лесу, либо он убил человека и сменил личность.

– Или он просто не любит соцсети, – возразила Вероника.

– Не любит соцсети? В двадцать шестом году? – Катя подняла бровь так высоко, что она почти ушла под чёлку. – Это так же подозрительно, как не любить хлеб. Все любят хлеб. Если человек говорит, что не любит хлеб, он либо врет, либо у него аллергия, а аллергия – это тоже подозрительно.

– Ты бредишь.

– Я в своей тарелке. Дальше. Пункт третий: запах. Ты говоришь, что чувствуешь мужчин по запаху. Хорошо. Если он пахнет морем – потенциальный кандидат. Если чебуреками – как наш Сурен – тоже кандидат, но на подозрении. Если потом, сигаретами и перегаром – сразу мимо. Если ничем – это самое страшное. Тип, который не оставляет следов, – Катя многозначительно подняла палец.

– Или аскет, который не пользуется одеколоном, – вздохнула Вероника.

– Аскеты – это тоже секта, – отрезала Катя. – Я смотрела фильм. Они живут в лесу и пьют росу.

– Ты больная.

– Я твоя подруга. Это почти одно и то же.

Они рассмеялись. Вместе. Громко. Так, что чайки, обсуждавшие что-то своё на парапете, замолчали и уставились на них с недоумением.

Солнце поднялось ещё выше. Лимонад закончился. Катя допила свой чёрный кофе и теперь задумчиво грызла пирожок с капустой, разглядывая прохожих с профессиональным интересом.

– Вон тот, в синих шортах, – сказала она, кивая в сторону мужчины, который переходил дорогу. – У него походка нервная. И он слишком быстро оглядывается по сторонам. Либо он боится жену, либо он кого-то ищет.

– Или он просто спешит, – устало ответила Вероника.

– Спешат только те, кому есть что скрывать.

Вероника встала. Платье фуксии заструилось по ветру, шляпа съехала на бок, поправить её она не успела – улыбнулась проходившему мимо мужчине с собакой, тот улыбнулся в ответ, Катя чихнула один раз (не знак, аллергия).

– Пойдём гулять, – сказала Вероника, протягивая подруге руку. – Хватит искать маньяков. Давай искать хорошее.

– Хорошее не ищут, – Катя тяжело поднялась, убрала таблицу в карман и взяла Веронику за руку. – Хорошее само приходит. Обычно когда ты уже потеряла надежду.

Они пошли по набережной.

Мимо – лотки с кукурузой, магнитами, ракушками и шапками-ушанками (зачем они в Сочи – загадка века). Мимо – аттракционы, на которых дети визжали от восторга, а взрослые от ужаса. Мимо – кафешки с названиями «Мальдивы», «Бриз», «Шоколадница» и «Как у мамы» (это последнее, судя по запаху, было самым вкусным). Мимо – парочки, которые держались за руки, мимо семьи с колясками, мимо дедушки с газетами, мимо бабушки с семечками.

Вероника шла и впитывала всё это – шум, крики чаек, смех, запах жареного мяса и сладкой ваты. Она думала: «Вот оно. Лето. Жизнь. Счастье – оно не где-то там, в будущем, а здесь, прямо сейчас, под ногами, в воздухе, в каждом вздохе».

И в этот момент она его увидела.

Он стоял у парапета – на том месте, где набережная делала плавный поворот к морю, и оттуда открывался вид на бесконечную линию горизонта. Мужчина был высоким – выше большинства прохожих. Тёмные волосы, чуть влажные от морской соли или пота, падали на лоб. Белая рубашка, закатанная до локтей, обрисовывала широкие плечи, но не театрально – а так, будто плечи были сами по себе, а рубашка просто на них висела. Он смотрел на море: ни на людей, ни на чаек, ни на телефон, который держал в руках. Именно на море – внимательно, спокойно, как будто читал его или слушал.

Ветер чуть трепал его волосы.

И – Вероника могла поклясться – он пах. Даже отсюда, с десяти метров, она почти физически чувствовала этот запах: солёный, свежий, с лёгкой нотой дерева и чего-то неуловимого – то ли кожи, то ли дыма, то ли просто счастья.

Она остановилась как вкопанная.

– Кать, – сказала она одними губами.

– Что? Опять? – Катя, которая как раз проверяла, не следит ли за ними подозрительный тип в кепке, перевела взгляд на подругу, а потом туда, куда смотрела Вероника.

– Кать, – повторила Вероника уже громче. – Я кажется…

– Даже не начинай.

– Он пахнет морем.

– Откуда, чёрт возьми, ты можешь знать, чем он пахнет?! – зашипела Катя. – Мы в десяти метрах! Это минимум! Ветер дует не в нашу сторону! Он вообще может пахнуть потом, пивом и разочарованием, как все мужчины в этой жизни!

– Я чувствую, – почти неслышно сказала Вероника. – У меня нюх на… на своё.

– У тебя нюх на собственную коллекцию. Это называется проекция. И самовнушение. И начальная стадия паранойи, которую, кстати, я очень хорошо понимаю, потому что сама…

Мужчина повернул голову.

Не резко, а медленно, как будто почувствовал чей-то взгляд. Посмотрел прямо на Веронику.

Секунду – или целую вечность, – они смотрели друг на друга. Его глаза оказались светлыми – серыми или голубыми, на солнце было не разобрать. Он не улыбнулся. Но в его взгляде появилось что-то… узнавание. Будто он тоже только что почувствовал запах. Будто ему показалось, что воздух вокруг стал слаще.

Вероника, сама не понимая как, улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ. Чуть. Легко.

Сделал шаг в её сторону.

Катя чихнула. Один раз. Два. На третьем – поперхнулась собственным дыханием и закашлялась, как астматик на пыльном складе.

– Я не специально, – просипела она, вытирая глаза. – Но, Вероника, если это не знак свыше, то я не знаю, что такое знак. Мы уходим.

– Мы никуда не уходим, – Вероника даже не посмотрела на подругу. Она смотрела на него.

Он приближался. Не быстро. Спокойно. Как человек, который никуда не спешит, потому что знает – встреча состоится в любом случае.

Вероника почувствовала, как где-то глубоко внутри – там, где прячется всё самое честное и невозможное, – сладко и громко щёлкнуло. Как будто сердце вдруг вспомнило, зачем оно бьётся.

– Здравствуйте, – сказал он, остановившись в двух шагах.

Голос оказался низким, чуть хрипловатым. И пахло от него действительно морем. Или это просто ветер с воды?

– Здравствуйте, – ответила Вероника.

Катя за её спиной уже открыла приложение для поиска людей по лицу.

– У вас очень необычные духи, – сказал он, чуть склонив голову. – Клубника со сливками. На солнце они звучат… опасно.

Вероника моргнула. Потом рассмеялась – легко, звонко, как колокольчик, у которого наконец-то отвязали груз.

– Это «Клубника со сливками», – сказала она. – Опасно – это «Поцелуй ночи». Но в нём лучше не выходить к морю.

– Почему? – он улыбнулся шире.

– Потому что можно не вернуться.

Катя чихнула ещё раз – на этот раз, кажется, нарочно.

– Вероника, – громко сказала она, – мы договаривались. Три метра.

– Катя, – не оборачиваясь, ответила Вероника. – Заткнись, пожалуйста.

Он посмотрел на Катю, потом снова на Веронику.

– Меня зовут Дима, – сказал он и протянул руку.

Ладонь оказалась тёплой, чуть шершавой. Пальцы длинные. Кожа пахла йодом, солью и – Вероника могла поклясться – едва уловимым, почти неразличимым дымком.

– Вероника, – ответила она, вкладывая свою руку в его.

В этот момент ей показалось, что солнце стало ярче. Или это просто кровь прилила к щекам?

Сзади громко, на весь пляж, прозвучало:

– Дима?! Какой Дима?! Димы бывают двух типов: хорошие и те, которые пропадают ночью без вести! Я сейчас проверю!

Но Вероника уже не слушала.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри распускается, как клубничный цветок, то самое, ради чего она прилетела в этот город.

Лето только начиналось.

И она уже знала: это будет самое сочное, самое сладкое, самое опасное лето в её жизни.

Глава вторая. Первый поцелуй пахнет солью

Они пошли гулять.

Это случилось так легко, как будто договорились заранее – без лишних слов, без неловких пауз. Дима просто сказал: «Я знаю одно место», – и Вероника кивнула. Даже Катю не спросила. Катя осталась на набережной с открытым ртом и телефоном в руке – она как раз успела сделать скриншот его лица для поиска по базам данных.

– Я позвоню в полицию через два часа! – крикнула она вслед.

– Не надо! – крикнула Вероника, не оборачиваясь.

– Через час! – уточнила Катя.

– Не надо!

– Через полчаса! И я не шучу!

Дима шёл рядом. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не на расстоянии вытянутой руки – так, чтобы локти почти касались. Почти. Это «почти» сводило Веронику с ума больше, чем если бы он взял её за руку сразу. Потому что в этом «почти» было обещание. И ожидание. И вопрос, который пока не задали, но он висел в воздухе между ними – прозрачный, как сочинский бриз.

Они свернули с главной набережной в сторону деревянного пирса. Старые доски поскрипывали под ногами. Справа и слева качались лодки, где-то внизу плескалась вода – тёмная, маслянистая, отражающая огни города. Свет фонарей дробился на мелкие блики, и каждый блик прыгал по волнам, как живой.

– Ты часто так гуляешь с незнакомцами? – спросил Дима, не глядя на неё.

– Никогда, – честно ответила Вероника. И удивилась собственной честности. – А ты?

– Тоже никогда.

Он остановился у самого края пирса. Здесь не было фонарей, только свет с берега падал на воду косыми полосами, и лицо Димы оказалось наполовину в тени. Вероника увидела линию его скулы, ямочку на подбородке, прядь волос, упавшую на лоб. И глаза – сейчас, в полумраке, они оказались не серыми и не голубыми, а цвета мокрой гальки: глубокие, с тёмным ободком.

Он смотрел на неё так, будто решал что-то важное.

– А почему мы здесь? – спросила Вероника тише, чем хотела.

– Потому что здесь тихо, – сказал он. – И здесь слышно море. Настоящее. Без музыки, без голосов, без жареных кальмаров.

Она прислушалась. И правда – море здесь говорило. Не шумело, не плескалось, а именно говорило: низко, ритмично, убаюкивающе. Каждая волна набегала на сваи пирса с мягким, почти бархатным звуком.

– Ты любишь море? – спросила Вероника.

– Слишком сильно, – ответил он. – Это почти болезнь.

– Какая болезнь?

– Та, при которой не можешь жить далеко от воды. Я пробовал. Уезжал в Москву, в Екатеринбург, даже в Прагу. Возвращался. Море – как зависимость. Его не бывает много.

Он говорил и смотрел не на неё, а на горизонт – туда, где море сливалось с небом в одну чёрную бархатную бесконечность. Вероника смотрела на него. На то, как ветер шевелит ворот его рубашки. На то, как его пальцы лежат на перилах пирса, совсем близко от её руки.