Если бы не Бог. Плёнка

Тогда она оказалась стоящей по правую руку от медсестры. Её бугорки ещё едва были заметны.

Медсестра рассказывала раздетым до пояса девочкам о том, что такое грудь и как с ней управляться. Когда дело дошло до визуализации, правая рука женщины в белом халате — на носу которой тяжким грузом висели очки с толстенными линзами — нащупала Дуньку. Медсестра приблизилась вплотную. В нос ударил больничный запах, и Дунька попыталась отстраниться. Но та схватила её за обе руки, которыми Дунька прикрывала грудь, и развернула к классу.

Она оказалась в центре кабинета полунагой, растерянной и безоружной, с поднятыми вверх руками, стоя напротив одноклассниц, впившихся двадцатью парами глаз в её скромные половые признаки. Краска залила её лицо, а из глаз покатились слёзы.

Дунька попыталась высвободить руки, но медсестра вцепилась в неё ещё крепче. Дунька трепыхалась, стараясь избавиться от её цепких клешней. Но та, не обращая никакого внимания на деликатность момента, даже не собиралась сдаваться.

Тогда Дунька со всей силы укусила медсестру за ближайшее мягкое место — которое, к счастью, оказалось всего лишь предплечьем. Клешни медработницы разжались. Дунька схватила с кушетки школьную форму и бросилась вон.

Девочки потом ещё долго называли её недоразвитой и кривлялись, подставляя к своим налитым грудям скрученные из пальцев фиги.

— Дуры сисястые! — утешала Дуньку Янка. — А ты молодец, что вгрызлась в эту толстуху. Не дала себя в обиду.

1993 год. Октябрь.КАДР ПЯТНАДЦАТЫЙ“Инга”

После медосмотра Дунька свалилась с ангиной почти на три недели. В первый день после больничного, войдя в кабинет истории, застала одноклассниц скопившимися возле парты Инги. Они что-то бурно обсуждали, окружив её со всех сторон.

Дунька села на место и уткнулась в учебник. Погрузилась в эпоху Романовых так глубоко, что мозг практически заблокировал слуховые рецепторы. Сквозь них пробивались лишь обрывки фраз: «Вау… серёжки… Это же та самая… как в рекламе…»

Из чтения её выдернула Инга:

— Чо, оглохла, недоразвитая? Иди сюда, тебе что, не любопытно?

Дунька, переполненная копившимся годами гневом и подростковыми гормонами, дала волю Янке и, неожиданно для всех, послала одноклассницу на хуй. Слова вылетели сами. Дунька почувствовала, как кровь прилила к щекам, а руки перестали дрожать.

В тот момент в дверях, словно из ниоткуда, возникла историчка, никак не ожидавшая от гордости школы подобного невежества. Девочки разбежались по местам, а перед Дунькой наконец открылась картина, которую до этого скрывали семь спин одноклассниц.

За партой, словно Шамаханская царица на троне, восседала Инга. На лице — дерзкий макияж, причёска намертво закреплённая стойким лаком, вся увешанная блестящей бижутерией.

На её парте лежали несметные сокровища: блоки жвачек WRIGLEY’S SPEARMINT, DOUBLEMINT и Juicy Fruit, упаковка апельсинового Tic Tac, коробка с надписью «Love is…», листы с разноцветными самоклеящимися серьгами.

Все эти богатства ей привезли родители из Германии.

Инга отмечала свой день рождения — отмечала с размахом.

Ребята с нетерпением ждали училку, которая должна была запустить праздничную канитель и приблизить момент вручения угощений. Не все именинники приносили такие щедрые дары: как правило, они ограничивались пакетом ирисок.

Нетерпение ребят зашкаливало.

Учительница обвела взглядом Ингу, затем перевела его на Дуньку, поправила очки — и вышла из класса.

Через десять минут Дунька и Инга, опустив глаза в пол, стояли в кабинете директрисы. А ещё через пятнадцать та же училка, наклонив рыдающую Ингу над раковиной в туалете, смывала с её лица вызывающий макияж — тот самый, что «превратил скромную школьницу в заморскую проститутку». Так сказала училка, когда-то возглавлявшая дружинников.

Пока остатки забугорной косметики стекали в ржавые трубы советского водопровода, Дунька, сидя с Мамой визави в учительской, покорно выслушивала её угрозы.

Мама клялась всеми святыми, что, как только они доберутся до дома, она отходит Дуньку ремнём до кровоподтёков на заднице — так, что та, «паршивая овца», сидеть не сможет вплоть до окончания школы. Мама грозила вырвать ей язык и вставить его в то место, откуда вылезают те же нечистоты, что из её «поганого рта».

Дунька отчётливо представляла всё, что со зла несла Мама. От всплывающих перед глазами картинок в зобу спирало дыхание.

«Видишь, что ты натворила, — молча бубнила она Янке, — теперь мне точно несдобровать…»

«Зато полегчало, скажи?» — усмехнулась та, не скрывая радости.

1993 год. Декабрь.КАДР ШЕСТНАДЦАТЫЙ“Лолкину ж мать”

Вскоре после этого у Дуньки появилась долгожданная подруга — Лола.

Она была на год старше по возрасту и, наверное, на целую жизнь — по количеству свалившихся на неё неприятностей.

Лола носила дурацкую стрижку в виде горшка и брекеты. Была полной, передвигалась грузно, переваливаясь с одной ноги на другую.

Когда приходилось бегать на уроках физкультуры, её массивная грудь вздыбливалась — будто волна цунами к подбородку, — а потом, словно лавина, сошедшая с Эльбруса, плюхалась ей на живот. Это вызывало гомерический хохот у одноклассников. Даже физрук еле сдерживал улыбку: изображал кашель в кулак и на какое-то время отворачивался.

В школе её дразнили «колобахой» и всячески издевались.

Девочки познакомились на одном из школьных мероприятий. С тех пор не расставались. На переменах болтали о глупых одноклассниках, смеялись над собой, утешали друг друга. Рядом с Лолой Дунька чувствовала себя в своей тарелке. Она видела, как жестокие оскорбления ранят подругу, и понимала её чувства как никто другой.

— Колобаха! — корча рожи, бросали мальчишки, пробегая по коридору мимо них.

— Закройся, засранец! — вступалась за Лолку Дунька.

— Ты-то куда лезешь, чмо тощее?

Девочки переглядывались и улыбались.

Теперь Дунька переносила оскорбления гораздо спокойнее. И в этом была заслуга Лолы.

Только Янка портила счастливую картину настоящего. Не переставала подтрунивать над ней, то и дело кидаясь гадкими упрёками:

— Была одна неудачница — стало две.

А потом долго и надменно хохотала.

Дунька каждый раз закрывала её в шкафу, но Янка давила на жалость и вновь получала свободу.

Лола росла в интеллигентной семье. Родители стремились превратить её в идеального человека и, по-видимому, однажды планировали запустить в космос для общения с представителями более развитых внеземных цивилизаций.

Несмотря на все надежды, возложенные на Лолкины плечи неподъёмным грузом, та даже не собиралась удовлетворять родительские амбиции.

Лолке хотелось гулять и веселиться — желательно в компании крутых ребят. Но, чтобы стать крутым, нужно было иметь: деньги, презентабельную внешность или хотя бы склонность к самоуничтожению — в идеале всё вместе.

В тринадцать лет, поругавшись с мамой, Лола сбежала из дома и попробовала наркотики. Под удушающие откровения Земфиры девочке впервые всадили иглу в вену. Это произошло в наркоманском притоне соседней пятиэтажки.

Тогда всё на этом и закончилось. Родители вмешались вовремя.

На пике дружбы Дунька вывихнула лодыжку и целый месяц просидела дома. Вернувшись в школу, узнала о том, что Лолы больше нет.

Местные наркоманы снова подсадили её на иглу. Им было выгодно совращать молодежь: наркотики приносили отличный доход.

Когда после очередной дозы Лолка отключилась, её юным целомудренным телом воспользовался отмороженный по всем пунктам Михей — престарелый (по меркам подростков) и ВИЧ-инфицированный наркоман. Узнав об этом, родители устроили Лолке грандиозный скандал. И она ушла из дома, стянув из родительской заначки приличную сумму.

Несколько дней провела в притоне. А потом, в состоянии наркотического опьянения, встала на край крыши и, широко раскинув руки по сторонам, прыгнула с пятиэтажной высоты.

В смерти Лолы Дунька винила её родителей. Они слишком давили на дочь. Ругали даже за четвёрки. Лола не раз на них жаловалась. Дунька сравнивала их с Мамой, и злость вскипала в ней ещё сильнее.

Каждый раз, огибая угол Лолкиного дома — стоящего напротив школы, — Дунька вспоминала её историю. Тогда неприязнь к её родителям усиливалась, подталкивая к действию.

Однажды, проходя мимо, заметила, что дверь в Лолкин подъезд распахнута настежь. И она вошла.

Поднявшись на третий этаж, остановилась перед её квартирой.

— Давай, станет легче, — шепнула Янка.

И Дунька вынула из портфеля чёрный маркер. Она долго держала его перед собой, крепко сжимая пальцами. Не решалась совершить задуманное. А потом, поддавшись сиюминутному порыву, написала большими буквами на входной двери: «Предатели!»

Признав Лолку отмщённой, испытала моральное облегчение.

В моменте совесть её не мучила.

МЕЖДУ КАДРАМИ“Равновесие”

Дунька ещё долго жалела о своём поступке. Боялась, что однажды её разоблачат. Да и совесть, наконец проснувшись, отбрасывала любые другие мысли, возвращая её к воспоминаниям о сделанном.

Янка, напротив, её не судила. Подбадривала и уверяла, что скоро она обо всём забудет. В то время невидимая подружка старалась обходить острые углы. Ловко избегала злободневных тем, направляя разговоры в позитивное русло. Оберегала Дуньку от правды, которую давно осознала сама: мир суров и требует от человека стойкости и сопротивления. Эта истина была не такой уж неожиданной, но для Дуньки, жившей в мире грёз, она оставалась непостижимой.

Мысли о Лоле причиняли ей боль. То и дело она натыкалась на мелочи, из которых состояла их дружба: записка в кармане куртки, наспех нацарапанная Лолкиным кривым почерком; закладка в дневнике, которую та ей подарила, потому что у неё было две одинаковых…

Янка смотрела, как Дунька тоскует, искренне желая её встряхнуть. «Хватит! Утри сопли! — рвалось из неё. — Ничего уже не исправить. Нужно идти дальше!»

Но она молчала.

В ответ Дунька кривила душой и старалась угождать Янке. Поддерживала все её безумные идеи. Как-то даже огрызнулась на надоедливую старушку:

— Идите своей дорогой! Если вам нечем заняться, запишитесь в старушечий хор, — резко бросила она.

Такие поступки были для неё немыслимы. Но ей хотелось угодить Янке. Спорить с ней она теперь боялась — других подруг не было, и казалось, что больше никогда не будет.

Они обе будто сдали назад: пытались найти хрупкое равновесие. Однако долго сохранять нейтралитет не могли.

И Дунька, и Янка понимали: искусственно созданная гармония — лишь временная иллюзия. Она подобна мигу, когда день и ночь сходятся на стыке единственной секунды, по истечении которой каждый должен пойти своей дорогой — день к свету, ночь — во тьму.

1994 год. Март.КАДР СЕМНАДЦАТЫЙ“Лучик Елены Николаевны”

Четверть пролетела незаметно — и впереди Дуньку ждали каникулы. Однако Мама вновь подкинула проблем.

Проходив на работу с лёгкой простудой целую неделю, она всё-таки свалилась с гриппом.

Все домашние хлопоты легли на Дуньку.

Она с усердием орудовала утюгом, когда затрещал телефон. Мама, недовольно встав с постели, поплелась на кухню. Сняла с рычага трубку и прохрипела:

— Алло... Да, я приболела, грипп, да… Что? — Мама нахмурилась. — Нет, я не могу… Но… — В трубке прозвучали длинные гудки.

Мама, явно чем-то озадаченная, заглянула в комнату, а потом вернулась на кухню.

Через полчаса раздался звонок в дверь. Как-то резко, нетерпеливо — три раза подряд. Мама нехотя открыла. На пороге стояла взъерошенная Елена Николаевна с партитурой в руках.

Елена Николаевна оглянулась, прежде чем войти, а потом спросила, одна ли Мама.

— Разумеется, нет, Дунька дома, — ответила она.

— Дунька-то ладно, а больше никого? — уточнила Елена Николаевна.

— Нет, — отрицательно кивнула Мама.

Настойчивость Елены Николаевны перерастала в навязчивость. Мама, еле сдерживаясь от вербального возмущения, раздражённо спросила:

— Ленчик, а ты чего? Что-то случилось?

— Случилось, — шепнула Елена Николаевна и юркнула на кухню — прямо в обуви.

Мама не любила незваных гостей — даже если они были близкими подругами, — особенно когда те забывали разуться на тряпочке. Такая наглость выключала Мамин самоконтроль и действовала на неё, словно мулета на быка.

Казалось, сейчас из её ноздрей пойдёт пар, она ударит копытом в пол и ринется на гостя с вилками за неимением рогов.

Что происходило на кухне, Дунька не знала. Она, как всегда, видела только клубы сигаретного дыма и слышала приглушённые голоса из-за рифлёного стекла в деревянной двери.

Через какое-то время дверь приоткрылась. Елена Николаевна, всё так же оглядываясь — будто уверяясь, что за ней нет слежки, — нырнула в комнату.

Дунька, взглянув на неё, опешила. Они не виделись почти два месяца — и теперь перед ней стояло то, что от Елены Николаевны осталось.

Перед ней предстало худое, измождённое тело с хтоническим взглядом из-подо лба. Елена Николаевна смотрела на Дуньку, не сводя глаз, — словно выворачивая наизнанку. Пыталась улыбаться, но её губы дрожали и искажались, будто улыбаться её заставляли под дулом пистолета.

Мама вошла следом и условным знаком показала Дуньке, что Елена Николаевна малость не в себе.

— Дуня, привет! — начала она.

Её голос, обычно наполненный музыкой, звучал сломано. Слоги перемежались с глухими провалами, и Дуньке показалось, что Елена Николаевна повредила голосовые связки.

— Дуня, я должна рассказать тебе кое-что важное: я… раскрыла секрет счастья! Ты удивишься насколько он прост! Не знаю, почему никто до сих пор его не разгадал. Хотя, наверное, объяснение у меня всё же найдётся… Никто не задумывается о счастье, всем только деньги подавай. Но деньги, Дуня, не могут сделать человека счастливым, и, кажется, кое-кто стал об этом догадываться… Теперь они охотятся за мной. Им нужна формула счастья.

Дунька нервно почесала затылок, потом присела. Монолог Елены Николаевны напоминал детский лепет. И Дунька, глядя на неё, не могла отделаться от мысли, что перед ней сидит несмышлёная девчонка, лицо которой, по чистой случайности, оплела сетка морщин.

Тем временем Елена Николаевна продолжала:

— Тебе, наверное, уже не терпится узнать, о чём я говорю? Так вот, слушай. В тот день я смотрела на лучик солнца, падающий на фортепьяно. Он искрился, будто вовлекая меня в свою игру. Я открыла крышку и принялась играть ноктюрн. А лучик играл вместе со мной — и я в первый раз увидела музыку! Теперь она проникала в меня не только через уши, но и через глаза. Когда лучик исчез, спрятавшись за облаками, музыка поблёкла, словно потерялась. Она больше не была такой объёмной и всепоглощающей. Тогда я всё поняла и записала формулу счастья.

Потом лучик вернулся и позвал меня с собой. Я села на его край и воспарила над землёй. Меня держало само солнце, представляешь? Я почувствовала себя невероятно счастливой, как никогда раньше…

Елена Николаевна неожиданно замолчала, изменилась в лице и жестом призвала Дуньку поближе к себе. Дунька подошла, встала рядом.

— Я записала формулу вот сюда, — ткнув в папку, шепнула она. — Твоя мама сказала, что я выжила из ума. И тебе она скажет то же самое, когда я уйду. Но ты ей не верь, обещаешь?

Дунька вопросительно взглянула на Маму. В ответ на её взгляд Мама положительно кивнула — лишь бы нежданная гостья поскорее ушла.

— Обещаю, — ответила Дунька, скрестив за спиной два пальца.

Елена Николаевна на миг успокоилась, но потом её словно осенило. Она перепрыгнула с дивана на табурет и восторженно закричала:

— Я докажу! Докажу — и ты точно поверишь! Хочешь покататься на лучике прямо сейчас?

Елена Николаевна странным образом склонила голову к плечу и, не снимая с лица дурацкой улыбки, начала раскачиваться из стороны в сторону.

Недоумение Дуньки росло. Она пожимала плечами, не зная, что ответить.

Ситуацию спасла Мама:

— Ленчик, я болею, и Дунька квёлая с утра. Наверное, тоже грипп подхватила. Ну какой сейчас лучик? Ты давай, покатайся сегодня без нас, договорились?

Елена Николаевна взглянула на Маму осознанно, словно поняла — на один лишь миг — что несёт чушь. Затем её взгляд снова рассеялся, и она спешно направилась к выходу

На пороге она ещё раз обернулась. Прильнув к Маминому уху, прошептала:

— Если вдруг случится так, что меня не станет, сохрани партитуру. За ней охотятся. Спрячь, поняла?

Елена Николаевна сунула ошарашенной Маме в руки папку и, накинув капюшон, сбежала вниз по лестнице.

Мама закрыла входную дверь и обернулась к Дуньке. Та стояла на месте, как вкопанная. В её взгляде читался страх. Взволнованная Мама кинулась сумбурно объяснять Дуньке поведение подруги.

Но Дунька её не слушала. Она думала совсем о другом. Сравнивала Мамины божественные вакханалии с шизофренией Елены Николаевны — и не находила особой разницы.

На языке крутилось то, что она очень хотела направить в Мамины уши:

«Каждый сходит с ума по-своему, Мама», — порывалась сказать она.

Дунька хотела показать Маме на примере Елены Николаевны, как та сама выглядит со стороны — когда рассказывает небылицы о Боге или смотрит на иконы, словно на волшебную палочку.

Но она промолчала. Переубедить Маму всё равно бы не удалось. Её богоцентричное мировоззрение отторгало страшную правду: помощи с небес ждать бессмысленно.

Начиная с того самого дня, Дуньку не покидал страх: что Мама тоже больна. Больна неизлечимой божественной болезнью. Ведь она, так же как Елена Николаевна, верила в то, чего не было на самом деле.

1994 год. Апрель.ЗА КАДРОМ“Но пасаран!”

После визита невменяемой Елены Николаевны Мама вычеркнула её из списка близких подруг и даже не вспоминала о её существовании — пока в один из дней на пороге не появились её мать, Анфиса Львовна.

От неожиданности Мама запаниковала: глаза забегали, речь стала сбивчивой. Она испытывала чувство вины и стыда за то, что смалодушничала по отношению к Елене Николаевне, не оказав той должной поддержки в трудную минуту.

— Мы оказались слишком разными, — выкручивалась она, отвечая на неудобные вопросы знакомых.

В действительности всё было гораздо сложнее.

Мама никого не любила. Люди для неё были либо плохими, либо хорошими. Хорошие ей не попадались — так она считала.

Способность быть любезной Мама не утратила. С каждым, кто приходил в её дом, держалась вежливо и почтительно. Но как только закрывалась входная дверь, из Мамы выскакивали все на свете черти.

— Чего таскаются, непонятно! Будто мне есть дело до их проблем. Я же не шастаю к ним со своими… — возмущалась она. — Только полы протёрла — и на тебе, припёрлись. Грязи нанесли — теперь убирай за ними.

Когда Мама немного успокоилась, она предложила Анфисе Львовне выпить чаю. Они закрылись на кухне и долго беседовали.

— Ниночка, я всё понимаю, — начала Анфиса Львовна. — Ты, наверное, уже и забыла про Ленку, но мне забыть о ней не так просто: она моя дочь.

Анфиса Львовна сделала паузу и утёрла носовым платком слёзы.

— Эта проклятая болячка преследует нашу семью, как злой рок. Шагает через поколение. Знаешь, Ленкину бабку — мать мою — шизофрения до гробовой доски довела. Та полжизни скрывалась от потусторонних сил. А перед смертью оставила на стене послание. Так и написала жидким старичьим дерьмом над кроватью: «Но пасаран!» — и воткнула вязальную спицу себе в горло.

Мама сглотнула: эти подробности из родословной подруги были ей неизвестны, но она промолчала, стараясь не перебивать гостью. Ей хотелось, чтобы та поскорее ушла.

Анфиса Львовна, будто почувствовав Мамино настроение, оборвала речь на полуслове:

— Но что это я, право, гружу тебя своими проблемами? Я вот по какому вопросу: если ты сохранила Ленкины записи, отдай мне их, пожалуйста. Ты же не думаешь, что я ей враг? Ленка без этой своей партитуры уже третий день есть отказывается.

Мама, ни секунды не сомневаясь, достала папку с антресолей и с облегчением вручила её Анфисе Львовне. Теперь она окончательно разделалась с бременем более неугодной ей дружбы и избавилась от его остатков, тяготящих совесть.

— Честно говоря, я очень рада, что вы зашли... — сказала Мама.

— Опять солгала, — бросила Янка, услышав обрывок разговора, а Дунька кивнула в знак согласия.

1994 год. Август.ПЕРЕСТРОЕЧНЫЙ КАДР“Дефицит”

А потом закрутился маховик перестройки. Всё вокруг менялось вместе с Дунькой.

В какой-то момент, совершенно неожиданно для Мамы, её интересы обрели другую направленность. Она начала познавать азы моды и засматриваться на витрины. Индустрия красоты, только-только начавшая набирать популярность, поглотила её внимание целиком.

В очередной раз открыв платяной шкаф, Дунька обнаружила, что их с Мамой семья находится за чертой самого среднего достатка.

На нижней полке, выстроенные в ряд, стояли Дунькины коричневые ботинки. Они отличались друг от друга лишь оттенком и размером. Мама выгодно приобрела их на три года вперёд, когда ботинки выбросили в комиссионку из правительственных магазинов. Там о дефиците не знали даже уборщицы.

Приобрести вещи другим способом было сложно. Конечно, чтобы открыть двери к переполненным прилавкам, можно было стать валютной проституткой. Но Мамин клерикальный мир не допускал и помысла о подобном религиозном преступлении.

На деревянных плечиках висел Дунькин зелёный костюм — в качестве эксперимента связанный тётей Светой на новой зарубежной машинке.

Костюм достался Маме совершенно бесплатно. Дунька ходила в нём в школу уже два года. Юбка налезала, но была до неприличия короткой. Зато из кофты она ещё не выросла, поэтому менять костюм на новый Мама не планировала. Как и штопанные-перештопанные колготки, которые свисали с пятой точки до самых колен.

Школьную форму к тому времени отменили, но Маму это радовало лишь в той части, что белые воротнички больше не приходилось отпарывать, отбеливать, крахмалить, отглаживать и пришивать обратно.

Шить Мама не любила и делала это только в случае крайней необходимости. Натягивая порванный носок на грибок для штопки, высказывала очередное «фи» правительству и долго водила иголкой туда-обратно.

Острая игла в Маминых руках напоминала бомбардировщик, который то пикировал вниз, пробивая носочное облако, то взмывал вверх, оставляя за собой длинную выхлопную нить.

Еще несколько плечиков занимали домашняя одежда, спортивная кофта, свитер и летний сарафан. В самом углу, до которого было сложно дотянуться из-за сломанной дверцы, прятались безразмерные штаны и белая водолазка. Эти вещи считались парадными, и носить их Мама позволяла только в особых случаях.

Штаны были у Дуньки сколько она себя помнила. Когда-то давно Мама их подогнула и аккуратно подшила, не обрезая лишней ткани. Таким способом сохранила возможность распороть штанины и отогнуть обратно, когда придёт подходящее время.

Однажды Дунька до них доросла, но по размеру они оставались ей недолго. Когда отгибать стало совсем нечего, Мама, стараясь сохранить лишний сантиметр, перестала подшивать их вовсе. С каждым сезоном штаны становились всё короче, и к тому моменту, когда Дунька стояла перед шкафом, едва доставали до щиколоток.