Если бы не Бог. Плёнка

— Это знак! — тыча пальцем в потолок, возвестила Наталья Филимоновна. — Ну что ж, для первого раза вполне неплохо.

Наталья Филимоновна довольно улыбнулась, и они с Мамой отправились на кухню — запивать успех чаем.

— Для первого раза?! — изумилась Дунька. — Как, ещё второй будет?..

— Бу-у-дет, — уныло протянула Янка, выглядывая из шкафчика.

Дунька, обернувшись к подружке, удручённо опустилась на диван.

Так и жила она изо дня в день — вздыхая и вспоминая прошлое. Там было хорошо — ни Мамы, ни бога.

Флешбэк в 80-еКАДР ШЕСТОЙ“Две бабули”

Кроме Мамы у Дуньки были только бабули. Отец отвалился от их семейного древа сразу после её рождения, как сухая ветка.

Бабули жили далеко, за две тысячи километров, в небольшом рабочем посёлке у кирпичного завода. Их дом условно делился на две половины. В одной жила баба Шура (мамина мать). Во второй — сестра маминого отца. Домашние называли её Лёлей. Так и повелось.

Баба Шура, как и все местные жители, гэкала и окала. А вот баб-Лёля не позволяла себе коверкать великий русский язык. Они с братом — Дунькиным дедом — выросли в Ленинграде, в аристократической семье. Получили высшее образование и знали несколько языков.

Баба Шура вошла в их интеллигентную семью с колоритным местным акцентом, обрушив на утончённых родственников глыбу деревенской простоты.

Она, хоть и была образована (преподавала, как и баб-Лёля, в местной школе), всё же не играла на рояле, не вышивала крестиком и даже (о ужас!) не знала французского. Поэтому баб-Лёля невзлюбила её сразу.

Деда Дунька не знала. Когда она появилась на свет, его уже не было. Он ушёл рано. Тромб.

Дом повторял характеры бабуль с невероятной точностью. Половина баб-Лёли всегда была в тени: мох на крыльце, серые обои, понурые цветы.

Но внутри, в самой большой комнате, пряталось настоящее чудо — библиотека.

Стеллажи, тянущиеся, словно лианы, от пола к потолку, были плотно заставлены книгами в несколько рядов. Вечерами библиотека оживала и наполнялась спрятанным от дневного света уютом. Вместе с ней оживали и книги.

Дунька обожала библиотеку с её неповторимым книжным запахом и проводила там массу времени.

Половина бабы Шуры, напротив, излучала тепло. Она нежилась в лучах солнца с утра до позднего вечера.

Её день непременно начинался с зарядки, а после она принималась за готовку. С самого раннего утра дом благоухал ароматом булочек, сырников, блинчиков, драников. Список бабулиных кулинарных шедевров казался бесконечным.

Баба Шура была статной, высокой и полной. Внешне напоминала секретаря райкома: осуждающий взгляд, строгая — с иголочки — одежда.

Но с Дунькой, как будто по волшебству, она становилась совсем другой — мягкой.

— Идём жалеться! — подзывала бабуля, и они радостно погружались в теплые объятия друг друга.

Баба Шура прижимала внучку к широкой, как русское поле, груди, а Дунька старалась обхватить её за талию, но талии у бабули не было.

Дунька считала её всесильным великаном, который защитит от любой опасности, и не могла представить бабулю худой.

«Как вообще бабушки могут быть худыми? — думала она, глядя на сухих старушек. — Разве это бабушки?»

А вот баб-Лёля, хоть и была тоже крупной и сбитой, харизмой не блистала. Она была бездетной, одинокой и несчастной. Несколько раз даже пыталась уйти из жизни, наевшись таблеток. Дуньку она любила, а с бабой Шурой ужиться не могла.

И это их вечное противостояние, напоминавшее Дуньке шуточное представление, было частью её счастливого прошлого.

КАДР СЕДЬМОЙ“Дунькин рай”

Главной причиной бабулиных раздоров всегда оказывался товарищ Сталин. Баб-Лёля билась за его гений до пены у рта, а баба Шура при его упоминании плевалась в пустоту:

—Тьфу, чёрт бы его побрал! — говорила она, вспоминая ушедшие времена.

Когда сталинский режим пал, баб-Шура переместила его портрет на внутреннюю сторону двери уличного туалета.

— Вот тут тебе самое место, — каждый раз говорила она, запирая дверь на щеколду.

Портрет выкинула лишь спустя два года — когда окончательно убедилась: даже Сталину не под силу восстать из мёртвых.

Она сама фанатела от Ленина, как Мама от Иисуса. И так же как Мама в церковь, неизменно ходила к его памятнику, который стоял на центральной площади посёлка.

В моменты обострения стойкой неприязни стареющих женщин друг к другу баба Шура вставляла деревянную швабру в массивную ручку межкомнатной двери. Так она разделяла дом на две части — ровно пополам. Тогда Дуньке приходилось оббегать дом снаружи, чтобы попасть в «зашвабренную» половину через личное крыльцо одной из бабуль.

По прошествии определённого времени бабули мирились, и деревянная швабра возвращалась на своё место.

Дунька не понимала, о чём спорят два любимых великана, но её забавляли серьёзные лица старушек, отвоёвывающих свою территорию.

Дунька окала и гэкала похлеще бабы Шуры. Да ещё и мастерски материлась. Потому что дощатый забор, отделявший бабулин дом от вино-водочного магазина, не препятствовал проникновению на территорию двора неподходящей для детского уха цветастой брани местных алкоголиков.

Даже её первые слова не вызвали ожидаемого умиления. Однажды, взглянув на бабу Шуру, несущую в руках ведро с водой, Дунька выдала целый поток нецензурной брани.

— Куда потащилась, блядина заморская! — совершенно неожиданно для баб-Лёлиного культурного уха проокала Дунька.

Баб-Лёля так и свалилась в палисадник, за что незамедлительно получила нагоняй от бабы Шуры: дескать, розы та ей помяла своим задом.

Первые слова Дуньки ошеломили баб-Лёлю. Когда та немного подросла, она взяла воспитание внучатой племянницы под собственный контроль. Рояля в доме не оказалось, французский вылетел из головы лет тридцать назад, но английский она всё ещё помнила.

— Пусть лучше на иностранном матерится — во избежание позора, — рассудила баб-Лёля и сдула пыль со старых учебников.

Бабули растили Дуньку до пяти лет.

Мама отчаянно пыталась покорить столицу и обзавестись в ней жильём.

А Дунька просто жила, не задумываясь о светлом будущем, о котором твердили бабули, как только речь заходила о Маме.

Домашняя атмосфера напоминала рай. В нём она, словно облако, витала от книжные запахов к пирожковым ароматам. Туда — обратно.

1986 год. Начало мая.КАДР ВОСЬМОЙ“Горькая пилюля”

Мать Дунька знала плохо. Та даже грудью её кормить не стала. Она появлялась редко. Её приезды напоминали набеги печенегов — были внезапными, непродолжительными и опустошающими. Приезжала с пустыми руками, а уезжала с набитыми до невозможности застегнуть молнии сумками.

Мама появлялась на неделю летом, иногда на пару дней в новогодние праздники.

В год Дунькиного пятилетия Мама наконец обзавелась своим жильём. В Андреевке — посёлке близ Подмосковья. Вскоре она купила билеты на поезд и дала телеграмму.

Получив весточку, баба Шура незамедлительно приступила к сборам.

Когда чемодан, доверху набитый Дунькиными вещами, перестал закрываться, бабуля села на пол и зарыдала. Она не думала, что Мама заберёт Дуньку так скоро.

Баб-Лёля проглотила Мамино решение с трудом, как горькую таблетку без оболочки. Какое-то время она даже с ней не разговаривала.

Сама Дунька обрадовалась, когда узнала о предстоящем переезде. Но она не догадывалась, что к Маме бабули с ней не поедут, что они будут жить отдельно, а ей придётся остаться один на один с практически незнакомой тёткой.

Баба Шура это дело скрывала, а вот баб-Лёля, у которой язык был как помело, проболталась. Она и предположить не могла, чем всё закончится.

КАДР ДЕВЯТЫЙ“Белый коридор”

Узнав правду, Дунька впала в истерику. Она кричала, била ногами по полу, а потом вдруг замолчала. В носу защекотало, по губам потекла горячая струйка.

— Ба, у меня кровь! — захлёбываясь слезами, закричала она.

Баба Шура бросилась к ней, прижала платок к носу. «Я опять умираю?» — мелькнуло в голове у Дуньки, и она закричала ещё громче.

Носовые кровотечения случались и раньше. Но в ту ночь кровь не удавалось остановить ни одним из известных бабулям способов.

Скорая приехала быстро и увезла бабу Шуру с Дунькой в затуманенную заводскими выхлопами даль.

Сирена выла, машина тряслась на ухабах. Баба Шура прижимала Дуньку к груди, гладила по голове и шептала:

— Тихо, родная, всё хорошо. Уже почти приехали. Врачи помогут.

Дунька слышала её голос, но ей казалось, что она уплывает куда‑то далеко, в темноту.

Больница стояла на окраине посёлка, в окружении высоких деревьев. Небольшое кирпичное строение с выгоревшим на солнце крестом над входом.

Баба Шура взяла Дуньку на руки и вошла в приёмный покой, где ей велели ждать санитаров. И она ждала: в белом-пребелом больничном коридоре сидела пожилая женщина в резиновых калошах и домашнем халате. С её рук свисало тонкое, обессиленное потерей крови тельце с двумя огромными кровавыми тампонами в носу. Люминесцентная лампа непрерывно мерцала, придавая картине еще большую безысходность.

Дунька казалась слишком лёгкой, практически невесомой, будто её тело медленно растворялось, превращаясь в ангельскую сущность. Баба Шура держалась из последних сил и уже готова была закричать, когда появились санитары и спешно унесли девочку в темную часть коридора. Тьма поглотила Дуньку, а бабулю поглотил страх неизвестности. Её сознание пережёвывало одну и ту же фразу: «Не уберегла».

Примерно через час доктор, благоухающий вчерашним юбилеем, принес Дуньку обратно и благосклонно заявил:

— Ничего, ничего, бывает. Девочка эмоциональная, рослая — вот сосудики и не справились. Пока кровотечение остановили. Если повторится, вызывайте снова — отправим в районный центр на обследование. Отказ от госпитализации только подпишите.

Доктор нацарапал на небрежно оторванном листке бумаги какие-то рекомендации. Баба Шура собрала последние силы и выдавила из себя благодарность.

— Езжайте с богом, — ответил доктор, а потом скрылся в дальней части тёмного коридора.

Баба Шура сжала листочек трясущимися руками. Как только пришла в себя, скрупулёзно принялась за выполнение рекомендаций. Попутно проштудировала вырезки из газет и настенных календарей — их она копила годами. Теперь, помимо витаминов, Дунька принимала контрастный душ, пила отвары из чудодейственных трав и занималась гимнастикой по утрам. Она шла на поправку и совсем забыла о предстоящей разлуке. Наслаждалась своим босоногим детством рядом с любящими бабулями.

Но, как бы ей ни хотелось остаться в прошлом, перемены уже стояли на пороге, приоткрыв дверь в будущее. И та ночь стала последней, когда Дунька чувствовала себя нужным, желанным ребёнком; когда ощущала безопасность.

1986 год. Июнь.КАДР ДЕСЯТЫЙ“Мама из серванта”

Несмотря на возражения, Дунька называла мамой бабу Шуру. Когда всё только началось, та поставила фотографию настоящей Мамы в сервант рядом с портретом Ленина.

— Вот твоя мама, — строго сказала она. — А я бабушка, поняла?

Девочка широко раскрыла глаза, хлопнула ресницами и ответила:

— Да, мам, поняла.

В отце Дунька не сомневалась. Им она считала вождя мирового пролетариата. Все вопросы о настоящем отце оставлялись без ответа, поэтому его образ она слепила себе сама из того, что было.

Баба Шура копалась в огороде, когда настоящая Мама приоткрыла скрипящую калитку, прошла по знакомой тропинке к крыльцу и, распахнув тяжёлую входную дверь, вошла в дом.

Услышав шаги, Дунька словно партизанка проползла вдоль стены и притаилась за углом. Рассмотрев Маму, она принялась ждать, когда за ней появится Владимир Ильич — раз уж на фото в серванте он стоит у неё за спиной.

Увидев Дуньку, Мама присела и раскрыла объятия:

— Дунечка! Иди скорей ко мне! — воскликнула она. — Я так соскучилась!

Дуня, крадучись, подошла к ней, холодно посмотрела, а потом кинулась во двор с отчаянным криком:

— Ма-ма, у нас там тётька из серванта!

Бабуля бросила тяпку и вбежала в дом.

Она крепко обняла Маму. Почему-то заплакала. Взяла Дуньку на руки и долго объясняла то, что ей совсем не хотелось слышать.

А потом был вокзал. Поезд. Незнакомый посёлок. Мамины подруги с умилёнными взглядами и новая жизнь, превратившая детство в ад.

1986–1991 годы.КАДР ОДИННАДЦАТЫЙ“Социум”

Дунька с трудом привыкала к жизни в Андреевке.

Всё внутри сопротивлялось, отказывалось принимать новое.

Люди виделись озлобленными скелетами, обглоданными страшным чудовищем — мегаполисом. Все. Особенно Мама.

После просторного загородного дома Дунька очутилась в малюсенькой квартире, где не пахло булочками и блинчиками. Там стоял запах табака, перегара церковных свечей; витал ледяной дух одиночества. Оно пронизывало Дуньку насквозь. Мама напоминала снежную королеву из бабулиной сказки. Она скупилась на слова и ласки. Всегда заплетала Дуньке тугие косы — настолько тугие, что та напоминала ребёнка с базедовой болезнью. Казалось, она вплетала в них все свои обиды и злость.

Ко всем прочим Дунькиным разочарованиям добавился детский сад. Туда Маме приходилось таскать Дуньку волоком.

Каждое утро, пока она стягивала с Дуньки рейтузы, шубку и меховую шапку на тряпичных завязках (которые вечно запутывались в тугие узлы), Дунька визжала и брыкалась, всеми способами препятствуя спешащей на работу Маме. Та молча терпела её выкрутасы, а потом передавала исчадие ада из рук в руки нянечке и бежала на работу.

Нянечка ещё долго успокаивала «самого неугомонного ребёнка за всю многолетнюю практику». На её руках Дунька извивалась, словно змея, пока воспиталка, уставшая от её криков, не ставила её в угол. Тогда Дунька замолкала, прерывисто всхлипывала и молитвенно просила бабуль забрать её домой.

В школе легче не стало. Всё пошло наперекосяк с самого начала.

Советскую систему образования лихорадило, и в первый класс Дунька не попала. В сентябре 1987 года с огромным белым бантом и азбукой в руках «перепрыгнула» во второй.

Здание школы, в которой она училась, до войны было госпиталем. После в нём сделали легкую перепланировку и косметический ремонт, превратив в нечто похожее на учебное заведение. Но там по-прежнему витал запах страданий. Затхлый, сырой, как в бабулином погребе, в котором выдернутый из грядки картофель пускал ростки, надеясь выжить. Коридоры в школе были узкими и витиеватыми, классы — маленькими. Спортзала не было вовсе.

Да ещё и классный руководитель — как из фильма ужасов. Не в меру худая, будто изможденная смертельной болезнью, она напоминала мощи пресвятого праведника. Такие Дунька видела в чудотворящем монастыре под гробовым стеклом.

Её сухие кисти с выпирающими синеватыми венами особенно пугали малышей, которым старшеклассники рассказывали небылицы про мистическое происхождение училки.

На уроки физкультуры дети ходили в музыкальную школу. Там спортзал, как ни странно, был.

Учительница всегда шла впереди и, периодически оборачиваясь, выравнивала строй крикливыми приказами. Словно в ней родился, не реализовался, но всё же выжил товарищ прапорщик.

— Немедленно возьмитесь за руки и дышите друг другу в затылки! Не то я вам устрою Кузькину мать! — грозила она.

Строй выравнивался, но ненадолго. Мальчишки дышали в затылки девчонок, исполняя приказы училки буквально.

Кузькину мать никто не боялся, ибо, несмотря на регулярные угрозы, эту мать никто никогда не видел.

1992 год. Октябрь.КАДР ДВЕНАДЦАТЫЙ“Конец света”

В конце октября 1992 года с небес должен был спуститься Иисус Христос, чтобы забрать всех благочестивых христиан в своё царствие. А снизошедшему следом антихристу полагалось сжечь оставшихся на земле нечестивцев в геенне огненной. Так предсказали корейцы.

Новость о конце света распространилась по всей стране и долго муссировалась по телевидению. Взрослые, с виду разумные телеведущие в строгих костюмах, рассказывали о конце света как о рядовом событии, которое неизбежно должно наступить, — будто речь шла о простой смене времени года.

И вот в начале четвёртого класса пришло то самое время. По Дунькиным подсчётам, Иисус должен был застигнуть её врасплох аккурат к уроку физкультуры. Накануне она паниковала и не отходила от Мамы ни на шаг. Умоляла не отправлять её на занятия и не оставлять одну. Но Мама не уступала. Она держалась на удивление спокойно.

— Не пропускать же работу! — возмущалась она.

— Так конец света же, Ма-а-ам, какая работа? Завтра уже ничего на земле не будет… — ныла Дунька.

В тот день физкультура была вторым уроком. Дунька переодела спортивный костюм, встала в строй и направилась в спортзал.

Стояла прекрасная солнечная погода. Октябрь радовал пестротой деревьев. Дунька шла в строю, разгребая ногами пожухшую листву, и время от времени поглядывала на небеса. Всё выглядело обычным: с неба не свисали ни верёвка, ни лестница, по которым Иисус мог бы спуститься на землю. Даже облаков практически не было. То маленькое, что проплывало прямо над ней, явно не уместило бы на себе целого Иисуса.

«Возможно, его спустят ангелы», — подумала Дунька, переступая порог спортзала.

После урока физкультуры небесная картина не изменилась. Иисус не парил в небесах на крылатом распятии. Антихрист не разводил пламя в огромном котле. Конца света не случилось.

Открыв глаза утром следующего дня, Дунька серьёзно усомнилась в адекватности Мамы и ещё больше возненавидела Бога. Она, как никогда, чувствовала себя одинокой и потерянной.

Тогда-то и появилась Янка. «Вообще-то “Коперник” с большой буквы пишется», — сказала она. И чувство одиночества перестало быть таким острым.

1993 год.КАДР ТРИНАДЦАТЫЙ“Школьные будни”

В школе Дуньку, если не дразнили, то игнорировали; если не игнорировали, то только учителя, со стороны которых внимания ей доставалось с лихвой.

Они видели в ней палочку-выручалочку и называли гордостью школы. За свою прилежность Дунька регулярно получала дополнительные задания — с той приятной оговоркой, что кроме неё никто больше не справится. Ей это льстило, но расплата за утешённое самолюбие всегда оказывалась чрезмерной.

Ей не раз приходилось рисовать плакаты на выданных под личную ответственность ватманах, на которых она до глубокой ночи выводила стимулирующие сознательность и бдительность ребят лозунги.

Она выступала на школьных мероприятиях, подтягивала успеваемость двоечников, отдувалась за весь класс на открытых уроках.

Янка каждый раз подстрекала её забить на прилежность и хотя бы раз получить двойку:

— Мать всё равно тебя пилит. Так, хоть будет причина…

Но Дунька смиренно продолжала волочить тяжкое бремя отличницы.

Однажды, когда её одноклассники сбежали с физкультуры, а потом были оставлены после уроков на принудительные работы, отбывать наказание пришла только Дунька. Выбора у неё не было: Мама работала в той же школе и запрещала её «позорить».

— Будь оно неладно! — негодовала она бабулиной интонацией, заталкивая в щели деревянных оконных рам вату и заклеивая их нарезанными на полоски газетами.

«Очередной несанкционированный митинг прошёл на Красной площади», — прочитала Дунька на одной из газетных полос, приклеивая её к окну возле парты Звонарёва.

Она не придала никакого значения заголовку, потому что мысли о Звонарёве, в которого она была влюблена со второго класса, показались ей более занимательными.

Однако она помнила, как похожие митинги чуть не переросли в гражданскую войну. Так сказала Мама, лёжа в полуобморочном состоянии на диване, когда Дунька смотрела на танки, движущиеся по той самой Красной площади в телевизоре.

Но тогда её волновал совсем другой вопрос: почему площадь называют красной, если в телевизоре она совершенно чёрно-белая.

Звонарёв, сам того не осознавая, стимулировал Дунькин интерес к школе. Она смотрела на него, и хотя бы в фантазиях получала кусочек заветного подросткового счастья.

На пике чувств к однокласснику Дунька нашла в раздевалке чью-то тетрадь со стихами. Все они рассказывали о любви — взаимной или несчастной. Дуньке казалось, что автор стихов — некая одиннадцатиклассница, имеющая солидный опыт в амурных делах.

Поэзия произвела на неё сильное впечатление, и она даже пробовала писать сама. Но оказалось, таланта ей бог не дал. Так сказала Мама, когда без разрешения влезла в её записи.

— «Уплывает лето прочь… — цитировала она, усмехаясь, — через день и через ночь…» Лучше займись уроками. Папаша твой бездарный такую же чушь писал, чтобы не работать.

Убитая Маминым вердиктом, она на следующий же день вернула тетрадь в раздевалку и оставила поэзию в прошлом.

Если бы не Альбина Ильинична, преподаватель русского и литературы, Дунька бы совсем потеряла веру в себя.

Альбина Ильинична восхищала её своей добротой, выдержкой и блестящей памятью. Она говорила размеренно, делая заметные интонационные паузы между фразами.

— С чувством, с толком, с расстановкой, — говорила она.

Её речь была тихой и плавной. Под длинные монологи Альбины Ильиничны Дунька погружалась в мир прекрасного.

Как-то, стараясь угодить Янке, Дунька не сделала домашку назло Маме. По литературе задали прочитать рассказ про Великую Отечественную войну. Именно в этот день Альбине Ильиничне приспичило вызвать Дуньку к доске для краткого пересказа. Дунька на ходу сочинила историю про мальчика, который спасал бездомных кошек от фашистов. Она запиналась, но слова лились сами.

Альбина Ильинична сразу всё поняла, но рассказ показался ей настолько живым, что она незамедлительно рекомендовала Маме заняться развитием творческих способностей дочери.

Маме польстило сказанное коллегой, но она уже давно разоблачила эти её «творческие способности» и признала их нечистой силой. Оттого ни о каком их развитии не могло идти речи.

1993 год. Сентябрь.КАДР ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ“Медосмотр”

Из года в год школьные будни Дуньки не менялись. Её дразнили — она молчала. Её отвергали — она мечтала. Её использовали — она верила: не со зла. Но чувство одиночества нарастало. Оставаться собой она не могла уже даже наедине с Янкой.

Та топталась в Дунькиной голове, словно слон в посудной лавке. Рвалась в бой:

— Не молчи! Хватит. Прояви себя. Ответь на их оскорбления. У них что, нет недостатков?

— По сравнению с моими — нет, — уверенно отвечала Дунька.

— Не болтай! Вон у Инги твоей глазки маленькие, как у поросёнка. Подойди к ней и хрюкни, а потом скажи — скажи громко, — что она на свинью похожа. При всех!

— Да она меня уничтожит. Кто я, а кто она, — со страхом в глазах отвечала Дунька, чувствуя как по телу бежит холодок.

— Ха! Ну и пусть. Зато тебя перестанут считать пустым местом.

Дунька не слушала Янку, запирала её в шкафу и продолжала молча терпеть оскорбления. Но что-то в ней менялось, нарастало, и первый слабый протест она выказала на школьном медосмотре.