Когда свобода требует

Когда свобода требует

Глава 1

Земля под лапами мягкая, уже тёплая от солнца, но ещё держала ночную влагу. Она входила в неё глубже, чем нужно, рыхлила неаккуратно, срывала верхний слой, оставляя неровные борозды, и тут же возвращалась, выравнивала, проводя лапами медленнее, осторожнее, будто училась заново. Грязь липла к шерсти, к подушечкам, забивалась между пальцами, но она не останавливалась — наоборот, уходила дальше вдоль грядки, пока запах сырой земли не становился густым, почти тяжёлым.

Слева — низкие кусты смородины, дальше теплица с мутными стёклами, в которых отражалось небо, выгоревшее до бледного, почти белого. За домом — загон, лениво переступали козы, одна била копытом о доски, коротко, раздражённо. Чуть дальше — курятник, оттуда тянуло перьями, пылью и зерном. Всё это перемешивалось, оседало в горле, в носу, и она различала каждый слой, не задумываясь.

Из дома доносился звон посуды. Металл о керамику, короткий стук, потом голос — низкий, чуть хриплый, с привычной ворчливостью. Бабушка Марна что-то говорила, не громко, но чётко, и следом — более ровный голос Эллиан, матери Итана, спокойный, без нажима. Слова она не разобрала сразу, только интонацию, но уши сами поворачивались в сторону дома, ловят каждое движение звука.

Она вышла из грядки, оставляя за собой развороченную землю, и на секунду замерла, встряхивая лапами — грязь летела в стороны, тёмными брызгами. Потом пошла к крыльцу, не спеша. Дверь была приоткрыта, изнутри тянуло теплом и чем-то сладким, запечённым. Она остановилась у порога.

Мама стояла чуть в стороне, опираясь на косяк, и наблюдала. В её взгляде не было проверки, только внимание. Она кивнула в сторону двора:

— Отряхивайся и заходи. Завтрак почти готов.

Аурелия развернулась, возвращаясь к грядкам. И не оглянулась. Просто пошла туда, где уже была.

Солнце поднялось выше, воздух стал гуще. Земля быстрее сохла, под лапами уже не липло так сильно, крошилось. Она двинулась вдоль рядов, иногда сбиваясь, но снова возвращаясь, и каждый раз, когда поднимала голову, взгляд уходил дальше — мимо забора, к дороге.

Там было пусто. Пыль лежала ровно, без следов шин.

Она остановилась у края грядки, резко встряхиваясь всем телом — сначала головой, потом корпусом, потом хвостом, и грязь слетала с неё тяжёлыми комьями, разлетаясь по сухой земле, по листьям, по доскам ограждения. Несколько капель полетело к стене дома. Она повторила это движение ещё раз, сильнее, до короткой дрожи в мышцах, пока шерсть не стала легче, почти сухой на ощупь. Потом замерла, тяжело дыша, и только после этого сделала шаг в сторону, в тень, где трава ниже и прохладнее.

Обратный переход приходил быстро, без сопротивления. Тело сжималось, ломаясь в привычной уже последовательности, кости смещались под кожей, и через несколько секунд она уже стояла на ногах, босая, с грязью на щиколотках и ладонях. Подняла с земли сложенную одежду, стряхнула с неё пыль, натянула на себя торопливо, будто боясь, что кто-то увидит лишнее, хотя во дворе никого. Пальцы чуть скользнули по ткани, не сразу попадая в рукава.

В дом она зашла без стука, плечом толкнула дверь, и сразу попала в прохладу и запахи — тёплый хлеб, что-то сладкое, молоко. Пол под ногами чистый, она автоматически вытерла ступни о коврик, хотя грязь всё равно осталась на коже.

— Аурелия, — бабушка даже не обернулась сразу, только голос подаёт. — Господи… — выдохнула она, и в нём не было раздражения, только привычка. — Ну, подойди сюда.

Аурелия сделала шаг, потом второй, и на этом остановилась, будто дальше нужно разрешение. Бабушка не стала ждать, сама подошла ближе, схватила её за подбородок пальцами и повернула лицо к свету. Движение резкое, уверенное, без осторожности.

— Вся в земле, — пробормотала она, уже тише, и большим пальцем провела по щеке, стирая засохшую полоску грязи.

Аурелия не сразу среагировала. Стояла, смотрела куда-то мимо плеча, не двигаясь, как будто пропустила момент, когда нужно было что-то сделать. Только когда ладонь задержалась на её лице дольше, чем нужно, она моргнула, чуть сжимая губы, и резко отвела голову в сторону — не сильно, но заметно.

Бабушка на секунду замерла, потом хмыкнула и отпустила её.

— Ладно, сама, так сама, — сказала уже спокойнее, и снова вытерла руки о полотенце.

Мать всё это время стояла у стола, резала что-то на доске, не вмешиваясь. Только подняла взгляд, коротко оценила, и чуть кивнула в сторону умывальника.

Аурелия кивнула в ответ. Подошла к раковине, открыла воду, держала руки под струёй дольше, чем нужно, будто не могла остановиться. Пальцы скользили друг о друга, смывая грязь, потом она зачерпнула воду ладонями и резко провела по лицу. Капли стекали по шее, под ворот.

За спиной снова послышалось движение — бабушка прошла мимо, на секунду коснулась её плеча, почти случайно, но ладонь задержалась на долю секунды дольше. Тепло осталось даже после того, как рука исчезла.

Аурелия замерла, не оборачиваясь сразу. Плечи чуть напряглись, потом опустились. Она закрыла кран и стояла ещё секунду, глядя на свои мокрые руки, прежде чем отойти.

Стол уже был накрыт, но никто не сел сразу. Мать поставила миску в центр, отодвинула нож, вытерла руки о полотенце и только после этого заняла своё место. Бабушка села тяжело, опираясь ладонью о край стола, и сразу потянулась за хлебом, ломая его на крупные куски, не заботясь о крошках.

Аурелия осталась стоять чуть в стороне, ближе к стене, где меньше света. Она смотрела на стол, на руки, которые двигались привычно и без пауз, следила за тем, как ложки касались тарелок, как хлеб переходил из рук в руки. Её пальцы сжались на спинке стула, и она отодвинула его.

Дерево скрипнуло чуть громче, чем нужно. Она села аккуратно, почти не касаясь спиной спинки, колени сдвинуты ближе друг к другу, будто так занимала меньше места.

Тарелка перед ней уже стояла, но она не потянулась к каше сразу. Смотрела, как поднимается пар, как жир собирается по краям, как ложка в руках Эллиан снова и снова проходила один и тот же путь. Только когда Марна кивнула в её сторону, коротко, не глядя, она взяла ложку.

Движение вышло чуть резким. Она зачерпнула слишком много, потом остановилась на секунду, как будто не была уверена, можно ли так, и всё равно поднесла ко рту. Ела быстро, не поднимая глаз, не останавливаясь между глотками, пока не поймала на себе взгляд.

Бабушка смотрела прямо, без осуждения, но долго. Потом пододвинула к ней хлеб, почти толкая его по столу.

— Возьми ещё, — сказала она, и в голосе не было приказа, только привычка.

Аурелия на секунду замерла с ложкой в руке. Потом потянулась, взяла кусок, не глядя на неё, и положила рядом с тарелкой, не сразу решаясь откусить. Пальцы сжали хлеб сильнее, чем нужно, крошки упали на стол.

Мать потянулась через стол, чтобы поправить что-то у неё на плече — складку ткани или прилипшую пылинку. Движение было коротким, почти незаметным, но ладонь коснулась кожи у шеи.

Дед Рейнар появился позже всех, уже когда тарелки были наполовину пустые. Он зашёл тяжело, шаркая, но без слабости — просто медленно. За ним — Дариан, отец Итана, выше, шире, с запахом улицы и табака, который он не курил в доме, но всё равно приносил с собой.

— Уже всё съели? — бросил дед с усмешкой, усаживаясь, и сразу потянулся к еде, не дожидаясь ответа.

— Вы просто поздно пришли, — ответила мать, подвигая миски к обоим мужчинам.

Отец молча кивнул Аурелии, коротко, без лишнего внимания, и сел рядом с Эллиан, целуя ту в щёку. Его взгляд скользнул по столу, по ней, задержался на секунду дольше, чем нужно, и ушёл.

Аурелия к этому времени уже почти всё съела. Ложка лежала в тарелке, пальцы касались края стола, будто проверяли, на месте ли он. Она слушала, как они говорили — про дорогу, про рынок, про то, что в городе снова шумно, — но слова не задерживались, проходили мимо, оставляя только интонации.

— Итан звонил? — спросил Рейнар, не глядя ни на кого конкретно.

— Нет, — ответила Эллиан с лёгкой тоской, слишком быстро, и сразу добавила: — У него работы много.

Отец чуть усмехнулся, без звука, только уголком рта. Наклонился к тарелке, отрезал хлеб. Аурелия подняла голову. На секунду. Слишком резко. Потом опустила обратно, будто это движение было лишним.

После завтрака все разошлись без суеты. Посуда осталась в раковине, мама забрала часть, Марна — другую. Дариан вышел во двор, Рейнар же остался за столом, медленно доедал, не торопясь.

Аурелия вышла следом за отцом, но не подошла к нему. Остановилась на крыльце, потом спустилась, пошла по знакомой тропинке вдоль дома и почти сразу подняла голову.

Дорога была пустая.

Пыль лежала ровно, без следов. Трава у обочины не была примята. Она смотрела недолго, просто зафиксировала, и отвернулась, уходя в сторону загона, где нужно было проверить засов.

Днём солнце стало жёстче. Воздух дрожал над землёй, запахи усилились, смешались. Она снова оказалась ближе к дороге — не сразу, будто случайно, обходя участок по кругу. Остановилась уже ближе, чем утром, почти у самого забора.

Пальцы легли на тёплое дерево. Она стояла дольше, чем нужно, следила за дальним поворотом, откуда обычно появлялась машина Итана. Там по-прежнему было пусто.

За спиной хлопнула дверь. Голоса — мать и бабушка — о чём-то спорили, негромко, привычно. Она не обернулась сразу. Только когда голос стал чуть резче, сделала шаг назад, возвращаясь во двор, будто её позвали, хотя никто не звал.

К вечеру тени вытянулись, воздух стал легче, прохладнее. Работа закончилась сама собой — просто нечего было больше делать. Отец закрыл загон, дед ушёл в дом раньше всех, бабушка осталась на крыльце, перебирала что-то в руках.

Аурелия снова вышла к дороге.

Теперь она не остановилась у забора. Прошла дальше, почти до самой кромки, где пыль была мягче, глубже. Поставила ногу, оставляя чёткий след, потом второй. Стояла, не двигаясь, дольше, чем утром и днём вместе.

Где-то далеко послышалась машина. Не здесь — дальше, за поворотом, за лесом. Звук был тонкий, почти терялся, но она его поймала, подняла голову, вслушалась, задержала дыхание. Шум прошёл мимо. Не сюда. Она осталась стоять ещё несколько секунд, потом резко развернулась и пошла обратно к дому, быстрее, чем обычно, будто догоняла что-то, что уже ушло.

Сначала это было почти незаметно. Не мысль — сбой. Как если бы в тишине вдруг появился лишний звук, который не могла поймать, но уже не могла игнорировать. Она проснулась раньше обычного, ещё до того, как в доме начали двигаться, и лежала, не открывая глаз, потому что тело уже было насторожено. Слишком чётко было слышно, как скрипел пол в коридоре. Как кто-то дышал за стеной. Как ветер трогал ставни — не общим шумом, а отдельными, разорванными движениями. Слишком много.

Она села резко, будто её толкнули изнутри, и сразу же потянулась к горлу, к коже, к шрамам, как будто там что-то прилипло. Ничего. Только жар. Он был не снаружи — под кожей, плотный, вязкий, как если бы кровь стала гуще и текла медленнее. Между ног болезненно засаднило. Девушка сжала одеяло между ног и закусила уголок ртом, но это никак не помогло. Одеяло оказалось лишним, тяжёлым, она скинула его, но легче не стало. Ткань рубашки липла к плечам, к спине, и раздражение было почти мгновенным — тупым, злым. Она дёрнула ворот, оттянула, провела пальцами по ключицам, словно пыталась стереть ощущение.

На кухне пахло слишком резко. Хлеб — слишком тёплый, сладковатый. Масло — жирное, тяжёлое. Даже вода имела вкус, который в обычное время никак не ощущается. Она замерла у стола, не сразу понимая, почему стояла, не двигаясь, пока взгляд не соскользнул в сторону окна.

Дорога. Пустая. Ничего нового. Она отвела глаза, сжала челюсть, села, но есть не стала.

Раздражение приходило волнами. Без причины. Или с причиной, которую она не успевала поймать. Шум ложки о тарелку — слишком громкий. Голос — слишком близкий. Тень, прошедшая по стене — слишком резкая. Она ловила себя на том, что сжимала пальцы до боли, ногти впивались в ладонь, и это почему-то приносило короткое облегчение. Контроль. Хоть что-то.

К полудню стало хуже. Солнце не грело — давило. Кожа не принимала его, как раньше, а отталкивала, будто это было не тепло, а что-то липкое, навязчивое. Она вышла на улицу, но сразу же остановилась, не делая ни шага дальше. Снова дорога. Та же линия, уходящая вглубь, та же пыль, тот же изгиб. Она стояла дольше, чем утром. Намного дольше. Сначала просто смотрела. Потом — всматривалась. Как будто что-то должно было появиться, вынырнуть, нарушить это ровное, тянущееся ничто.

Ничего.

Она резко отвернулась, почти зло, будто дорога её обманула, и вернулась в дом, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно.

Но внутри было не легче. Наоборот. Стены стали ближе. Запахи — плотнее. Тишина — напряжённее. Она прошла мимо их совместной комнаты, сначала быстро, не останавливаясь, но уже через несколько шагов остановилась. Вернулась. Рука легла на ручку раньше, чем она решила это сделать. Дверь поддалась легко.

Внутри всё было почти так же, как он оставил. Слишком аккуратно. Слишком чисто. Но не пусто. Запах ещё держался — слабый, ускользающий, но узнаваемый. Она втянула воздух глубже, чем собиралась, и сразу же отпрянула, словно обожглась. Злость вспыхнула мгновенно, резкая, короткая.

На него. На себя. На это чувство. Каждый месяц это постоянно повторяется. Если раньше с подавителями она мучилась просто от полнолуния, то после отказа от них, прежние мучение сменилось на животное желание обладания кем-либо. А именно Итаном. Но его не было. Уже второе полноление...

Она шагнула внутрь, потом ещё, остановилась у кровати, провела пальцами по покрывалу, не глядя на руку, будто проверяла не ткань, а что-то под ней. Пусто. Конечно пусто. Она резко убрала руку, выпрямилась и вышла, не закрыв дверь.

К вечеру стало невозможно игнорировать. Тело не просто реагировало — требовало. Не словами, не мыслью, а этим тупым, настойчивым напряжением, которое не находило выхода. Кожа жгла. Одежда мешала так, что хотелось сорвать её с себя и выбросить. Она тянула рукава, распускала ворот, снова и снова, как будто ткань каждый раз становилась другой — грубее, теснее.

И где-то под этим, внутри, было другое. Чужое и слишком знакомое одновременно. Не образ — ощущение. Его руки. Не как воспоминание, а как след, оставшийся в теле. Как если бы оно помнило лучше, чем она.

Она вышла на улицу ещё раз, уже когда свет начал гаснуть. Дорога была той же. Но теперь она смотрела на неё дольше всего. Стояла, не двигаясь, пока ноги не начали ныть, пока пальцы не сжались сами по себе. Ветер трогал волосы, приносил запахи, и каждый раз она замирала, ловя их, отделяя, разбирая — но не находила того, что искала.

И это злило больше всего.

Родители собирались без спешки, как всегда. Та же последовательность движений, отработанная до автоматизма: посуда убрана, стол вытерт, сумка поставлена у двери. Мать проверяла что-то по второму разу, перекладывая вещи, будто не доверяла собственным рукам, отец стоял ближе к выходу, уже в куртке, перебирая ключи в пальцах. Разговор был негромкий, обрывистый, не требующий внимания — о списке покупок, о том, что нужно не забыть, о дороге, которая после дождя стала хуже. Он что-то уточнил, она ответила, не поднимая головы, потом коротко бросила Аурелии, чтобы та закрыла за ними и не открывала лишний раз — ветер поднимается.

Она кивнула раньше, чем на неё посмотрели. Слишком быстро. Слишком резко. Будто ждала этой реплики, хотя в ней не было ничего особенного.

Дверь закрылась, и звук защёлки оказался громче, чем должен был. Дом сразу стал другим. Не пустым — глухим. Как будто стены перестали отражать звуки и начали их глотать. Марна и Рейнар были на втором этаже. Она осталась стоять в том же месте, где была, не двигаясь, пока шаги за дверью не растворились окончательно.

Аурелия остановилась посреди кухни, не зная, куда деть руки. Пальцы сжались сами, потом разжались. Снова сжались. Взгляд метнулся к раковине, к полке, к окну — везде уже было сделано всё, что можно. И от этого внутри стало хуже. Пустота не оставляла места, она давила, расползалась, как вода, находя каждую щель.

Она вышла из кухни, почти резко, как будто там стало тесно. Прошла по коридору, коснувшись плечом стены, и это касание задержалось — кожа отозвалась слишком сильно, будто её задели не случайно. Она остановилась, провела ладонью по тому же месту, уже сама, сильнее, медленнее, и тут же отдёрнула руку.

Комната за комнатой — всё на месте, всё привычно, и от этого ещё хуже. Нечего было поправить. Нечего было сделать. Нечем было заняться. Она зашла к себе, постояла у кровати, села, тут же встала. Ткань под пальцами казалась чужой, жёсткой, будто её только что надели впервые. Она потянула ворот, потом рукава, как делала уже сегодня, и раздражение вспыхнуло мгновенно — короткое, острое.

Она вернулась в коридор, не задерживаясь, и взгляд сам соскользнул туда, куда не нужно было. Дверь. Чуть приоткрытая, как она её и оставила. Она прошла мимо, быстрее, чем собиралась, но шаг сбился уже через секунду. Замедлился. Остановился.

Рука не сразу легла на дверь. Сначала — на косяк, пальцы скользнули по дереву, чувствуя каждую неровность, как будто это имело значение. Потом — толчок. Лёгкий. Дверь открылась шире. Она не заходила сразу. Стояла на пороге, прислушиваясь, хотя слушать было нечего. Тишина. Но не та, что в остальном доме. Другая. Плотнее. Ближе.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Воздух был всё ещё его, но уже слабее, тоньше, как след, который стирается, если провести по нему рукой. Она втянула его глубже, чем нужно, и на секунду замерла, не двигаясь, будто тело решало что-то без неё.

Раздражение пришло сразу после. Резкое. Почти злое. Она прошлась по комнате, быстрее, чем следовало, задела край стола, не обратив внимания. Пальцы коснулись спинки стула, задержались, сжались сильнее, чем нужно, костяшки побелели. Она отпустила.

Сидеть было невозможно. Стоять — тоже. Она вышла, почти выскочила, не закрыв за собой дверь.

К вечеру дом стал тесным. Солнце ушло, но легче не стало. Наоборот. Тени легли плотнее, углы стали глубже, и вместе с этим внутри что-то сжалось сильнее, не давая выдохнуть до конца. Она прошла на кухню, налила воды, поднесла к губам и замерла, прежде чем сделать глоток — запах, вкус, всё слишком отчётливо. Она поставила стакан обратно, не допив.

Руки не находили места. Она то сжимала их, то проводила по предплечьям, по шее, будто проверяла, где заканчивается кожа и начинается это ощущение под ней. Оно не исчезало. Только становилось плотнее.

Она вышла на улицу, уже почти в темноте. Дорога была там же. Та же линия, уходящая вглубь, но теперь она казалась ближе. Или она сама подошла ближе, не заметив. Девушка остановилась. Сначала просто. Потом дольше. Плечи чуть вперёд, будто она тянулась, не двигаясь. Ветер цеплялся за одежду, и она дёрнула ткань на груди, на животе, оттянула, давая коже воздух, но это не помогло.

Она стояла, пока ноги не начали уставать, пока дыхание не стало чуть глубже, чем обычно. Взгляд не отрывался. Как будто если отвернуться — что-то произойдёт мимо неё.

Ничего не происходило.

Она захлопнула за собой дверь чуть сильнее, чем нужно, поднялась к себе, и сразу же потянулась к столу, где лежала книга, будто кто-то мог её забрать. Пальцы сжали обложку, задержались, потом она открыла её на середине, не глядя на номер страницы, и села на край кровати, поджав одну ногу под себя.

Первые строки не зацепились. Глаза скользнули по ним, но смысл не остался, как вода сквозь пальцы. Она моргнула, вернулась назад, провела взглядом снова, медленнее, почти заставляя себя цепляться за каждое слово. Где-то в середине предложения она остановилась, не потому что поняла — просто потеряла нить. Снова вернулась в начало абзаца.

Тишина после этого стала плотнее. Она подержала книгу в руках ещё секунду, потом уронила её рядом, не глядя, куда именно. Пальцы прошлись по лицу, по шее, задержались на шрамах чуть дольше, чем нужно, ногти скользнули по коже, оставляя тонкие линии.

Она легла неаккуратно, почти падая, повернулась на бок, потом на спину, снова на бок. Одеяло мешало — она скинула его, через секунду вернула обратно, подтянула к груди, сжала, как будто в нём было что-то, за что можно было ухватиться.

Глаза не закрылись сразу. Потолок был слишком чётким, каждая трещина, каждая тень — всё выделялось, будто кто-то усилил контраст. Она моргнула раз, другой, сильнее, сжимая веки, как будто это могло помочь. Тело не расслаблялось. Наоборот — будто сжималось изнутри, не давая лечь полностью. Она подтянула колени выше, уткнулась лбом в подушку, вдохнула глубже, чем обычно, и на этом вдохе что-то оборвалось.

Сон не пришёл. Он обрушился. Резко. Без перехода. Как будто кто-то выключил свет внутри.

Звук пришёл первым — далёкий, глухой, едва различимый сквозь сон, но он зацепился за неё сразу, как будто прошёл не через уши, а прямо под кожу. Она не проснулась — дёрнулась. Тело напряглось раньше, чем открылись глаза, пальцы сжали простыню, дыхание сбилось на вдохе.

Машина. Ещё далеко. Но уже здесь.

Она лежала неподвижно секунду, может две, и в этой неподвижности что-то начало расползаться внутри, быстро, горячо, как кровь после удара. И только потом пришёл запах. Не сразу — обрывками, как будто ветер доносил его кусками, но этого хватило.

Она резко открыла глаза.

Комната была та же. Потолок, стена, край двери. Но в теле уже не было сна. Совсем. Оно было собрано, натянуто, как перед рывком. Аурелия вдохнула глубже, жадно, будто могла втянуть больше, чем было, и на этом вдохе губы приоткрылись, почти незаметно.

Машина ближе. Запах — чётче.

Она села резко, почти без перехода, ноги сразу нашли пол, холод ударил в ступни, но девушка не отреагировала. Голова повернулась к окну, будто там можно было увидеть раньше, чем услышать. Пусто. Её это не остановило. Она уже встала.

Движения были короткие, быстрые, без лишнего. Дверь открылась с глухим ударом о стену, она не обернулась. Коридор пролетел мимо — ступни били по полу, не разбирая, где мягко, где жёстко. Рука скользнула по косяку, почти задев, но не зацепившись.

Снаружи снова был звук. Ближе. Она резко подняла голову, дыхание сбилось, плечи напряглись, как перед прыжком. Ничего. Только ветер. Она выдохнула сквозь зубы, коротко, и с силой стиснула зубы.

Запах стал плотным. Слишком близко.

Она вылетела во двор, даже не замедлившись на пороге, и сразу — воздух, открытый, тёплый, наполненный им. Грудь резко поднялась, вдох почти рвался, и в этом вдохе что-то сорвалось окончательно.

Машина уже стояла. Двигатель ещё не заглох до конца.

Он не успел закрыть дверь машины, когда она уже была в движении. Ни шага на пробу, ни оклика — только резкий рывок вперёд, босые ступни сорвались с гравия, тело подалось к нему целиком, без расчёта траектории. Аурелия влетела в него так, что воздух выбился из груди, руки сразу вверх, вокруг шеи, пальцы сцепились на затылке. Это было не объятие — захват. Вес её тела повис на нём, и он поймал автоматически, ладони подхватили её под бёдра, удержали, чуть покачнувшись назад.

Итан рассмеялся — коротко, выдохом, почти хрипло, не от шутки, а от того, что напряжение рвалось наружу. Смех оборвался так же быстро, как начался. Он прижал её сильнее, будто проверял, настоящая ли, уткнулся лицом в её чёрные волосы, глубоко, не скрываясь, втянул запах. Плечи его расправились, потом снова напряглись, пальцы впились в её спину через ткань.

Она не ослабила хватку. Пальцы зарылись в чёрные волосы на затылке, дыхание было горячее, сбитое, прямо ему в шею. Она не сказала ничего. Только держалась. Слишком крепко.

В стороне хлопнула дверца. Эллиан остановилась на секунду, посмотрела, и на её лице появилась тихая, почти усталая улыбка. Дариан задержал взгляд чуть дольше, потом переглянулся с ней, уголки губ дёрнулись вверх — без насмешки, без удивления. Они ничего не сказали. Просто обошли машину, взяли сумки и ушли к дому, оставляя их в центре двора, как будто так и должно было быть.