Центр тяжести: Опора на двоих

Матвей вырывается, поправляет пиджак и приглаживает волосы. Его лицо меняется за секунду: маска обожаемого кумира сползает, обнажая усталость и раздражение. Он выглядит так, будто его только что выполоскали в грязной луже.

- Ты порвала мне петлицу, цербер, - бросает он, глядя на меня с ледяной неприязнью. - Ты хоть понимаешь, что это ручная работа?

Я не слушаю его. Я разворачиваюсь к стеклу. Толпа снаружи - это просто размытое пятно. Но я ищу того человека. Серая куртка. Армейская стойка.

Его там нет. Он исчез, как только мы пересекли порог. Растворился в массе тел, оставив после себя только ощущение стальной иглы, застрявшей между лопатками.

- Алина, я с тобой разговариваю! - Матвей щелкает пальцами перед моим носом.

Я перевожу взгляд на него. Его зрачки все еще расширены, но теперь это не адреналин, это злость. Он ненавидит, когда я его игнорирую. Он хочет быть центром моей вселенной, даже если эта вселенная состоит из графиков охраны и маршрутов эвакуации.

- Вы в безопасности, Матвей. Пиджак починят. У вас эфир через пятнадцать минут. Идите в гримерку.

- Ты видела их? - он вдруг делает шаг ко мне, нарушая дистанцию. Слишком близко. Я чувствую его дыхание на своих губах. - Они же готовы меня сожрать. В буквальном смысле. Оторвать по кусочку и унести домой в карманах. И ты среди них - как ледяная глыба в супе. Тебе вообще бывает страшно? Или у тебя вместо нервов оптоволокно?

Я смотрю на его губы. Они подергиваются. Мышечный тик в левом углу рта. Он на грани срыва, и этот спектакль с пиджаком - просто способ сбросить давление.

- Страх - это неэффективная трата ресурсов, - отвечаю я, сохраняя голос ровным. - Он замедляет реакцию на ноль три секунды. В моей работе это разница между синяком и закрытым гробом.

- Робот, - выплевывает он и разворачивается, направляясь к лифтам. Его походка снова становится вальяжной, но я вижу, как напряжены его икры. Он идет как по минному полю, хотя здесь, внутри, только стерильный кафель и вежливые администраторы.

Я остаюсь в холле. Мое колено горит. Я чувствую, как внутри сустава скапливается жидкость. Нужно бы приложить лед, но это слабость. Я достаю из кармана рацию.

- Пост один, это Алина. У входа был объект. Мужчина, серая куртка, рост около ста восьмидесяти пяти, короткая стрижка, спортивное телосложение. Отследите по камерам внешнего периметра. Он не фанат.

- Принято, - отзывается сухой голос в наушнике. - Что-то конкретное?

- Просто посмотрите, куда он ушел. И проверьте, не засветился ли он на парковке. У него... слишком правильная осанка для гражданского.

Я выключаю связь и прислоняюсь спиной к холодной колонне. Бетон приятно холодит лопатки. Я закрываю глаза на секунду.

Перед глазами всплывает картинка из прошлого. Зал в Новогорске. Запах магнезии и пота. Тренер стоит у бревна, скрестив руки на груди. Его взгляд такой же, как у того человека в толпе. Оценивающий. Ищущий изъян.

- Ты мусор, Алина, - говорит тренер. Его голос спокойный, почти ласковый. - В тебе нет легкости. Ты борешься с гравитацией, а должна с ней дружить. Ты прыгаешь так, будто хочешь пробить пол. Грязно. Соберись. Или иди в библиотеку, там твоя тяжеловесность никому не помешает.

Я тогда собралась. Я сделала этот прыжок. Три винта, приземление в докрут. А потом хруст. Звук, который я буду слышать до конца своих дней. Это был не звук ломающейся кости. Это был звук рушащегося мира. Словно кто-то выдернул фундамент из-под здания, которое я строила шестнадцать лет.

Сейчас я стою в холле телестудии, охраняя человека, который считает себя центром мироздания, и понимаю, что ничего не изменилось. Я всё еще борюсь с гравитацией. Я всё еще пытаюсь не пробить пол. Только теперь пол - это моя жизнь, а гравитация - это всё то дерьмо, которое пытается меня сломать.

Я открываю глаза. В холл влетает ассистентка с кипой бумаг.

- Алина, Матвей просит вас зайти в гримерку! Он отказывается гримироваться, пока вы не проверите косметику на наличие ядов! - она нервно хихикает, думая, что это шутка.

Я знаю, что это не шутка. Это способ Матвея помучить меня, заставить подчиниться его капризу, напомнить, кто здесь платит за музыку. Он проверяет мои границы. Он хочет найти точку, где я сломаюсь, где из охранника превращусь в женщину, которая начнет на него орать или, чего доброго, плакать.

Он не дождется.

Я иду к лифтам. Каждый шаг - это расчет. Пятка, перекат, носок. Колено держит. Я - исправный механизм. Я - профессионал. А профессионалы не чувствуют боли. Они просто меняют точку опоры.

В лифте зеркальные стены. Я смотрю на свое отражение. Бледная кожа, глаза, в которых не осталось ничего, кроме функции наблюдения. На шее маленькая царапина - видимо, кто-то из толпы всё-таки задел ногтем. Я провожу по ней пальцем. Крови нет. Только тонкая полоса воспаленной плоти.

Двери открываются на четвертом этаже. Коридоры студии похожи на лабиринт. Я иду по памяти, хотя была здесь всего один раз на инструктаже. Мой мозг автоматически фиксирует выходы, огнетушители и углы обзора камер. Генетическая память отличницы.

У двери гримерки номер 12 стоит охрана канала. Двое парней с пустыми глазами и плохими стрижками. Они смотрят на меня с легким пренебрежением - женщина в их профессии всегда воспринимается как недоразумение, пока она не сломает кому-нибудь челюсть.

- Свои, - бросаю я, не замедляя шага.

Внутри гримерки царит контролируемый хаос. Стилист, похожий на испуганного фламинго, кружит вокруг Матвея, который сидит в кресле, закинув ноги на стол с зеркалами.

- О, явилась, - Матвей смотрит на мое отражение. - Посмотри на этот тональный крем, Алина. Мне кажется, он пахнет синильной кислотой. Проверь-ка его своим собачьим нюхом.

Стилист бледнеет и начинает что-то лепетать про гипоаллергенность и бренд.

- Оставьте нас, - говорю я. Голос звучит негромко, но в нем столько свинца, что стилист исчезает за дверью быстрее, чем успевает закончить фразу.

Я подхожу к столу. Беру баночку с кремом. Обычный грим. Дорогой, профессиональный. Я смотрю на Матвея через зеркало.

- Хватит ломать комедию. Вам нужно выйти в эфир через десять минут. Вы ведете себя как ребенок, которому не купили игрушку.

- А ты ведешь себя как моя мать, - он резко опускает ноги со стола и разворачивается ко мне. - Она тоже всегда знала, как лучше. Как стоять, как улыбаться, как продавать свою искренность подороже. Ты ведь тоже меня продаешь, да? Свою бдительность за мои деньги.

Он встает. Он выше меня на голову, и сейчас он пытается использовать это преимущество. Он нависает, пытаясь подавить меня своим объемом, своим запахом, своей харизмой, которая работает на миллионы, но на меня действует как белый шум.

- Я выполняю контракт, Матвей. В контракте нет пункта об эмоциональной поддержке или участии в ваших психологических играх. Хотите бояться толпы - бойтесь. Хотите ненавидеть меня - ненавидьте. Но грим наложите. Лицо в кадре должно быть безупречным. Это тоже часть вашей работы.

Он вдруг протягивает руку и касается царапины на моей шее. Его пальцы холодные. Это прикосновение - нарушение всех границ. Моя мышечная память вопит: Контратака! Захват пальцев! Удар в кадык!

Я заставляю себя стоять неподвижно. Мои мышцы каменеют. Я чувствую, как пульс бьется прямо под его указательным пальцем.

- Ты ранена, - шепчет он. Его голос меняется. В нем исчезает цинизм, остается какая-то странная, пугающая мягкость. - Мои фанаты пустили кровь моему церберу. Как иронично.

- Это просто царапина. Отойдите.

- А если я не хочу? - он делает еще полшага вперед. Теперь мы почти соприкасаемся телами. Я чувствую жесткую ткань его пиджака и тепло, исходящее от его груди. - Что ты сделаешь, Алина? Применишь свой рычаг первого рода? Уложишь меня на лопатки?

Его глаза расширены. Он не шутит. Он провоцирует меня на настоящую, живую реакцию. Он хочет увидеть искру жизни в моем мертвом, механическом мире.

- Я просто напомню вам, что прямой эфир не будет ждать, пока вы закончите свой сеанс самолюбования, - я аккуратно, но твердо перехватываю его руку за запястье и отвожу от своей шеи. - Садитесь. Я позову гримера.

Я разворачиваюсь и выхожу, не дожидаясь ответа. Мое сердце бьется ровно - семьдесят два удара в минуту. Идеальный ритм. Но ладони слегка влажные. Это биологический сбой. Нужно протереть их антисептиком.

В коридоре я снова достаю рацию.

- Пост один, что по объекту в серой куртке?

Пауза в эфире длится слишком долго. Пять секунд. Шесть.

- Алина, это пост один. Мы просмотрели записи. Человек в серой куртке... он не ушел. Он зашел в здание через служебный вход за три минуты до вашего приезда. У него был пропуск технического персонала.

Я замираю. Векторы силы в моей голове мгновенно перестраиваются. Технический персонал. Пропуск. Армейская осанка.

- Имя на пропуске?

- Семенов Игорь Викторович. Техник по свету.

- Проверьте базу. Сейчас же.

Я не жду ответа. Я уже бегу обратно к гримерке. Мое колено стреляет острой болью, но я игнорирую ее. Боль - это просто информация. Информация говорит мне, что мы в ловушке.

Я влетаю в гримерку. Матвей сидит в кресле, гример уже начал работать над его лицом.

- Вставай, - говорю я. Это не просьба. Это приказ.

- Что опять... - начинает он, но видит мое лицо и замолкает.

- Мы уходим. Сейчас.

- Но эфир через пять минут! Продюсеры меня убьют!

- Если мы останемся, это сделает кто-то другой, - я хватаю его за руку, не заботясь о деликатности. - Грязно работает ваш отдел кадров, Матвей. Очень грязно.

Я вывожу его в коридор. Мой мозг уже рисует карту путей отхода. Лифт - нет, это ловушка. Пожарная лестница - слишком предсказуемо. Нужно идти через технические этажи.

В конце коридора я вижу тень. Кто-то только что зашел за угол. Серая куртка.

Я чувствую, как во мне просыпается то, что я считала похороненным под обломками моей карьеры. Спортивная злость. Азарт. Желание победить любой ценой.

Мое тело - это сжатая пружина. Мой ум - холодный процессор.

- Держись за мной, - шепчу я Матвею. - И на этот раз делай ровно то, что я скажу. Иначе твой следующий пиджак будет белым и с очень длинными рукавами.

Мы ныряем в боковую дверь, ведущую в зону кабельных шахт. Здесь темно и пахнет пылью. Мое колено ноет, но я иду быстро, почти бесшумно. Пятка-носок. Пятка-носок.

Я слышу шаги за спиной. Ритмичные. Уверенные. Человек не бежит, он идет на перехват, зная наши координаты. У него есть план. У него есть преимущество.

Но у него нет одной вещи. У него нет Алины, которой нечего терять, кроме своей функции.

Я останавливаюсь у развилки. Справа - выход к парковке, слева - подвал.

- Иди направо, - шепчу я Матвею. - Там за дверью будет охранник в синей форме. Скажи ему код "Зенит-4". Он выведет тебя к машине.

- А ты? - он смотрит на меня в темноте, и я вижу блеск его глаз. В них больше нет скуки. Только первобытный страх и... восхищение?

- А я проверю его векторы, - отвечаю я и толкаю его в сторону двери.

Я остаюсь одна в темном коридоре. Тишина давит на уши. Я слышу собственное дыхание - ровное, глубокое. Я оцениваю помещение. Углы обзора минимальны. Опорных точек много - трубы, выступы стен, кабельные короба.

Шаги приближаются.

Я встаю в тень за массивным щитком. Центр тяжести вниз. Мышцы бедер напряжены, готовые к взрывному движению. Мой внутренний тренер молчит. Он знает: сейчас будет не гимнастика. Сейчас будет биомеханика выживания.

Из-за угла появляется фигура. Серая куртка. Он идет спокойно, в руке у него что-то длинное и тонкое. Не пистолет. Заточка? Проволока?

Он проходит мимо моего укрытия. Я вижу его профиль. Никаких эмоций. Просто работа.

Я выхожу из тени.

- Грязно работаете, Игорь Викторович, - говорю я его же осанкой.

Он оборачивается мгновенно. Его реакция - ноль одна секунды. Профессионал. Он не тратит время на слова. Он сокращает дистанцию.

Первый удар идет в область печени. Я принимаю его на жесткий блок предплечьем. Кость в кость. Боль тупая, знакомая. Я не отступаю, я иду в клинч. Моя задача - лишить его пространства для маневра.

Он пытается ударить коленом. Я ухожу в сторону, вращаясь на левой ноге. Сустав протестует, но держит. Я перехватываю его руку. Тот самый захват, который я отрабатывала на фанате, но здесь нужно больше силы.

Он сильнее. Он намного сильнее меня. Его мышцы - это жгуты из стали. Он легко сбрасывает мой захват и бьет меня в челюсть. Голова откидывается назад, во рту появляется вкус железа.

Соберись! - кричит внутренний голос. - Держи дистанцию! Используй рычаг!

Я ныряю ему под руку, обхватываю его за пояс и использую всю инерцию своего тела, чтобы бросить его через бедро. Это прием из дзюдо, который я учила просто ради общего развития. Но сейчас он - моя единственная надежда.

Мы падаем вместе. Грохот в пустом коридоре звучит как взрыв. Я оказываюсь сверху, мои пальцы ищут его горло, но он перехватывает мои руки.

Мы замираем в этой нелепой, смертельной позе. Его глаза совсем близко. В них нет ненависти. Только профессиональное любопытство.

- Неплохо для гимнастки, - шепчет он. Его голос лишен эмоций. - Но у тебя левое колено не держит. Ты заваливаешься при каждом повороте.

Он делает резкое движение, и я чувствую, как его нога бьет точно в мой больной сустав. Боль такая острая, что мир на секунду гаснет. Я вскрикиваю, моя хватка слабеет.

Он сбрасывает меня с себя и встает. Я лежу на бетонном полу, прижимая руки к колену. Слезы сами катятся из глаз - не от горя, от чистого физиологического шока.

Он смотрит на меня сверху вниз. Не добивает. Просто стоит.

- Твой объект уже уехал, - говорит он. - Моя задача была - проверить охрану. Тест провален, Алина. Ты слишком эмоциональна. Ты реагируешь на провокации. Ты позволяешь объекту нарушать дистанцию.

- Кто ты? - выдавливаю я через силу.

- Твой новый кошмар. Или твой единственный шанс выжить в этой игре. Передай своему нанимателю, что первый уровень пройден. Но на втором - стреляют на поражение.

Он разворачивается и уходит в темноту. Я слышу,

ГЛАВА 5: ГРИМЕРКА

Я слышу, как его шаги затихают в глубине парковки, превращаясь в едва уловимую вибрацию бетона. В ушах все еще стоит звон, а левое колено пульсирует в ритме перегруженного процессора. Я не позволяю себе закрыть глаза. В гимнастике есть правило: если ты упала, ты должна встать до того, как судьи успеют поставить минус за артистизм. Даже если связка лопнула, как перетянутая струна. Я опираюсь на здоровую правую ногу, переношу центр тяжести на внешнее ребро стопы и медленно выпрямляюсь. Сустав щелкает - сухой, неприятный звук, похожий на хруст ломающегося карандаша. Грязно, Алина. Слишком много лишних движений. Соберись.

Через сорок минут я уже стою у двери гримерки номер восемь в Останкино. Обезболивающее еще не подействовало в полную силу, но я заблокировала очаг дискомфорта, вытеснив его в слепую зону сознания. Сейчас мир сузился до узкого коридора, пропахшего пылью, дешевым лаком для волос и предвкушением скандала. Внутри гримерки нарастает звуковая волна - голос Матвея, вибрирующий на грани ультразвука.

- Я просил воду комнатной температуры! Комнатной, ты понимаешь значение этого слова? Пятнадцать градусов - это не комната, это морг! - Рявкает он так, что дверь едва заметно дрожит в петлях.

Я захожу внутрь без стука. Мое тело работает в режиме энергосбережения: плечи опущены, лопатки сведены к позвоночнику, подбородок параллелен полу. Идеальная вертикаль. В центре комнаты мечется Матвей. Его движения лишены привычной ленивой грации. Он похож на неисправный гироскоп, который потерял точку опоры и теперь бьется о стенки собственного пространства. Ассистентка - бледная девушка с дрожащими пальцами - прижимает к груди бутылку воды, как гранату с выдернутой чекой.

- Уйди, - говорю я ей, не глядя.

Она проскальзывает мимо меня, обдавая запахом пота и страха. Матвей замирает. Он тяжело дышит, его грудная клетка расширяется неравномерно - правое легкое будто запаздывает. Избыточное напряжение в трапециевидной мышце, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он смотрит на меня, и в его глазах нет привычной издевки, только мутный, нерафинированный гнев, направленный в никуда.

- О, явилась, - цедит он. - Наша железная леди. Тебе тоже принести холодную воду? Чтобы ты могла заморозить остатки своих чувств?

- Тебе нужно выйти в эфир через двенадцать минут, - мой голос звучит ровно, как метроном. - Пульс около ста десяти. Гормональный фон перегружен кортизолом. Ты не сможешь держать лицо перед камерами, если не снизишь мышечный тонус.

- Пошла ты со своим тонусом, Алина. Ты знаешь, что меня бесит больше всего? Твоя эта манера разговаривать со мной как с неисправным пылесосом. Я - человек. У меня может быть плохое настроение. У меня может быть чертов срыв!

Он делает резкий выпад в сторону столика с косметикой. Его рука описывает широкую дугу. Я вижу вектор движения за доли секунды до того, как он достигает цели. Он хочет что-то сбросить, разрушить, нарушить стерильность этого пространства. Его кулак врезается в большое зеркало, обрамленное яркими лампочками.

Звук удара получается плотным, сочным. Стекло не просто трескается - оно взрывается, разлетаясь на сотни острых фрагментов. Я даже не моргаю, хотя один осколок пролетает в сантиметре от моей щеки. Матвей замирает, его рука остается прижатой к разбитой поверхности. Секунда тишины. Потом по зеркалу начинает ползти тонкая красная змейка. Кровь выглядит неестественно яркой в свете гримерных ламп.

- Эстетично, - комментирую я, делая шаг к нему. - Но крайне непрактично. Ты повредил кожные покровы и, судя по углу удара, мог задеть надкостницу.

Он медленно оборачивается. Его лицо бледнеет, становясь почти серым. Он смотрит на свою руку так, будто она ему больше не принадлежит. Типичная реакция на внезапную физическую боль после эмоционального пика - сенсорная перегрузка.

- Черт, - шепчет он. Весь его пафос испаряется, оставляя после себя только испуганного мальчишку, который заигрался в бога. - Оно... оно сильно течет?

- Сядь.

Это не просьба. Это команда, которую я обычно давала себе перед выполнением сложного соскока. Матвей послушно опускается в кресло. Его тело обмякло, исчезла та пружинистая агрессия, которая делала его опасным. Теперь он просто груда неправильно уложенных костей и мышц.

Я достаю аптечку из сумки. Мои пальцы работают автономно, с хирургической точностью. Вата, антисептик, стерильные салфетки. Я не чувствую к нему жалости. Жалость - это лишний вес, она замедляет реакцию. Я вижу только поврежденный механизм, который нужно привести в рабочее состояние до начала трансляции.

- Дай руку, - я протягиваю ладонь.

Он колеблется, его пальцы подрагивают. Я перехватываю его запястье. Кожа у него тонкая, горячая, под ней отчетливо видна пульсация лучевой артерии. Слишком быстро. Ритм рваный. Я фиксирую его кисть, заставляя развернуться к свету. В ладони застряло несколько мелких осколков, самый крупный вошел в основание большого пальца под углом сорок пять градусов.

- Будет щипать, - предупреждаю я, обильно смачивая салфетку антисептиком.

- Ты всегда такая? - Он пытается вернуть себе привычный циничный тон, но голос подводит, срываясь на хрип. - Никаких "ой, боже мой", никаких охов? Тебе вообще не бывает неприятно смотреть на кровь?

- Кровь - это просто жидкость с высоким содержанием железа и лейкоцитов, - я аккуратно извлекаю первый осколок пинцетом. - В гимнастическом зале кровь на снарядах - это норма. Если ты сорвал мозоль на брусьях, ты просто вытираешь ее о трико и продолжаешь программу. Иначе ты не в команде.

Я чувствую, как его мышцы напрягаются под моими пальцами, когда спирт касается открытой раны. Он не отдергивает руку - я держу крепко, блокируя локтевой сустав. Это профессиональный захват, исключающий любое несанкционированное движение.

- Ты монстр, Алина, - шепчет он, глядя, как я методично очищаю его кожу. - Красивый, функциональный монстр. Тебя вообще учили, что людей нужно иногда... жалеть? Ну, там, погладить по голове, сказать, что все будет хорошо?

- Ложь не входит в мой контракт, - я вытаскиваю самый крупный осколок. Матвей резко втягивает воздух сквозь зубы. Его свободная рука вцепляется в подлокотник кресла так, что кожа на костяшках натягивается до прозрачности. - "Все будет хорошо" - это фраза для тех, кто не готов нести ответственность за свои действия. Ты ударил зеркало. Законы физики сработали безупречно. Стекло оказалось тверже твоей кожи. Это логический финал.

- Ты просто невыносима, - он закрывает глаза, откидывая голову на спинку кресла. - Знаешь, я ведь специально это сделал. Хотел посмотреть, как ты дернешься. Как в тебе проснется хоть что-то живое. А ты... ты просто обрабатываешь рану, как будто я - кусок мяса на разделочной доске.

- Если ты хотел моей реакции, тебе стоило выбрать более эффективный способ. Самоповреждение - это признак слабости контроля. Ты не можешь управлять ситуацией вокруг, поэтому пытаешься управлять болью внутри себя. Это примитивный механизм защиты. Грязно.

Я накладываю тугую повязку. Каждый оборот бинта - это выверенное натяжение. Не слишком сильно, чтобы не нарушить кровообращение, но достаточно плотно, чтобы остановить экссудацию. Мои пальцы касаются его ладони, и на секунду я замечаю странный контраст: его рука - длинная, артистичная, с тонкими пальцами, созданными для гитарных струн, и моя - жесткая, с мозолями от тренировок и сухой кожей. Мы как две разные биологические модели, случайно оказавшиеся в одной лаборатории.

- А ты, значит, всегда контролируешь ситуацию? - Он открывает глаза. Теперь в них светится опасное любопытство. - И ту драку на парковке? Твое колено... я видел, как ты хромала, когда входила.

Я замираю на долю секунды. Мышечная память тут же отзывается фантомной вспышкой боли в коленном суставе. Психологическая атака. Он пытается нащупать мою уязвимую зону.

- Мое состояние не влияет на выполнение задачи, - отрезаю я, закрепляя край бинта пластырем. - Повреждение кожных покровов незначительное. Ты можешь выходить. Гример сейчас замаскирует покраснение на лице, и никто ничего не заметит.

- Ты не ответила. Тебе больно прямо сейчас?

- Боль - это всего лишь информационный сигнал, поступающий в мозг. Я научилась игнорировать лишний шум.

Матвей внезапно подается вперед. Дистанция между нами сокращается до критической. Я чувствую запах его парфюма - что-то тяжелое, с нотами кожи и холодного пепла - и слабый запах алкоголя. Он не пьян, но, видимо, приложился к фляжке перед входом. Его зрачки расширены, радужка кажется почти черной.

- Знаешь, Алина, ты ведь врешь сама себе, - его голос становится вкрадчивым, мягким, как бархат, за которым скрываются шипы. - Твоя дисциплина - это не сила. Это твоя тюрьма. Ты так боишься быть живой, что превратила себя в манекен. Но манекены не чувствуют боли. А ты - чувствуешь. Я видел это в твоих глазах там, на полу. Секундная вспышка. Ты была... настоящей.

Я смотрю на него, не отводя взгляда. Моя вегетативная система работает стабильно: дыхание ровное, ладони сухие. Но где-то в глубине, за всеми выстроенными барьерами, шевелится глухое раздражение. Он пытается вскрыть меня, как консервную банку, используя свою дешевую рок-звездную харизму.

- Психологическая нестабильность объекта достигла критической отметки, - говорю я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. - Рекомендую прекратить вербальную провокацию и сосредоточиться на сценарии шоу. У тебя осталось семь минут.

Я встаю и начинаю собирать аптечку. Движения четкие, доведенные до автоматизма. Убрать вату, закрыть антисептик, свернуть бинт. Каждое действие - это точка в разговоре.

- Ты ведь тоже сломана, да? - Он не унимается. Он встает следом, и теперь он выше меня, он пытается доминировать в пространстве гримерки. - Та травма, о которой все шепчутся. Великая гимнастка, которая рухнула с олимпа прямо в грязь. Поэтому ты теперь прячешься за моей спиной? Тебе проще защищать чужую жизнь, потому что свою ты уже проиграла?