Центр тяжести: Опора на двоих

- Иди за мной, тень моя, - бросает он через плечо, не оборачиваясь. Голос вязкий, как патока, в которой утопили пачку сигарет.

Я молчу. Лишние слова - это нецелевой расход кислорода. Первый уровень охраны - у лифтов. Два шкафа в дешевых костюмах, у которых бицепс перекачан в ущерб функциональности. Они смотрят на меня с тем ленивым пренебрежением, которое обычно приберегают для женщин, заходящих в это здание в три часа ночи. Я фиксирую их положение: один опирается на стойку, перенося вес на пятки - время реакции увеличено минимум на полторы секунды. Второй держит руки в карманах. Дилетантство. Если начнется заваруха, он запутается в собственной подкладке раньше, чем успеет сжать кулак.

- Своя, - коротко бросает Матвей, даже не притормаживая у сканера.

Мы заходим в лифт. Зеркальные стены превращают нас в бесконечную галерею сломанных людей. Я смотрю на свое отражение: спина прямая, плечи опущены, подбородок параллельно полу. Старая привычка. Тренер всегда говорил: Алина, если ты выглядишь как жертва, ты уже проиграла схватку до ее начала. Мое лицо кажется чужим в этом жестком свете. Кожа бледная, под глазами тени, которые не замазать никаким консилером. Это не усталость, это дефицит смысла.

Лифт взлетает на шестьдесят четвертый этаж. У меня закладывает уши, и я рефлекторно сглатываю. Матвей в это время прикладывается к бутылке. Кадык на его шее ходит вверх-вниз с какой-то вызывающей медлительностью. Он специально провоцирует тишину, ждет, когда я начну суетиться, задавать вопросы о графике или правилах дома. Не дождется.

Второй уровень охраны - на выходе из лифта. Здесь уже серьезнее. Биометрия, рамка, еще двое, но уже в тактической одежде. Эти оценивают меня иначе. Они видят не женщину, они видят конкурента. Я чувствую их взгляды на своих предплечьях, на кобуре, скрытой под легким жакетом. Мой мозг автоматически выстраивает траектории: если левый дернется, я ухожу в слепую зону за правое плечо, удар в подколенную ямку, разрыв дистанции.

- Проходите, господин Демидов, - говорит один из них. Его голос лишен эмоций, как инструкция к микроволновке.

Третий уровень - входная дверь в пентхаус. Массивная бронированная плита, замаскированная под редкое дерево. Код, отпечаток пальца. Матвей возится с панелью, его пальцы слегка подрагивают. Тремор. Причина: алкогольная интоксикация или хронический стресс. Скорее всего, и то, и другое.

Внутри пентхаус напоминает место крушения самолета, перевозившего музыкальный магазин и склад антиквариата. Гостиная огромная, с панорамными окнами во всю стену, за которыми Москва рассыпается на миллионы электрических искр. Но внутри - хаос. Провода тянутся по полу как черные змеи. Усилители, гитарные стойки, микрофон на журавле, заваленный чьей-то толстовкой. Воздух пахнет старым дымом, дорогим парфюмом и чем-то кислым - возможно, недоеденным ужином, забытым на дизайнерском столике.

- Добро пожаловать в мой склеп, Алина, - Матвей проходит в центр комнаты и падает на подоконник.

Он сидит там, на фоне ночного города, подтянув одну ногу к груди. В руках у него внезапно оказывается гитара - потертый Фендер, который выглядит так, будто им отбивались от грабителей. Он не играет, просто перебирает струны, извлекая рваные, диссонирующие звуки.

Я не сажусь. Я начинаю обход периметра. Это профессиональная деформация. Мне нужно знать, где углы обзора, где мертвые зоны, где дополнительные выходы. Кухня-остров: ножи в открытом доступе, плохо. Стеклянные перегородки: при взрыве превратятся в шрапнель, очень плохо. Вторая спальня пуста, там только коробки с нераспечатанным оборудованием.

- Ты ищешь под кроватью монстров? - доносится его голос из гостиной. - Не трудись, главный монстр сейчас сидит перед тобой и пытается вспомнить, как звучит ля-минор.

Я возвращаюсь в гостиную и останавливаюсь в трех метрах от него. Это идеальная дистанция: достаточно близко, чтобы среагировать на угрозу, достаточно далеко, чтобы не провоцировать его на физический контакт.

Матвей смотрит на меня поверх грифа гитары. Его глаза расширены - зрачки почти съели радужку. Свет от города за окном подсвечивает его профиль, делая его похожим на статую, которую кто-то долго и методично бил молотком. Трапециевидная мышца у него напряжена до предела. Плечи подняты к ушам. Он не расслаблен, несмотря на виски. Его тело врет так же искусно, как и его имидж рок-звезды.

- Почему ты молчишь? - спрашивает он, растягивая гласные. - У тебя в контракте прописано право хранить молчание? Или ты просто боишься, что если откроешь рот, из тебя вывалится список правил безопасности?

- Моя задача - ваша безопасность, а не развлечение разговорами, - отвечаю я. Голос ровный, сухой. Это мой рабочий инструмент.

- Ваша безопасность, - передразнивает он. - Как официально. Как будто я - национальное достояние, а не ходячий рецидив.

Он внезапно замахивается. Движение резкое, неподготовленное, без предварительного импульса в корпусе. В мою сторону летит маленький черный предмет. Медиатор. Он летит точно в лицо, целясь в левый глаз.

Мое тело реагирует раньше, чем я успеваю осознать действие. Мышечная память - это то, что остается, когда все остальное разрушено. Перенос веса на переднюю часть стопы, легкий наклон головы, рука взлетает вверх по кратчайшей траектории. Хлопок. Я сжимаю пальцы в двух сантиметрах от своего лица.

В ладони - тонкий кусок пластика с логотипом его группы.

- Хорошая реакция, - Матвей усмехается, но глаза остаются холодными. - Мой предыдущий цербер пропустил такой же бросок. Сказал, что я неадекватен. Уволился через два часа после того, как мы зашли в эту квартиру. Рекорд, я считаю.

Я разжимаю кулак. Медиатор падает на пол. Я не буду его поднимать и отдавать. Я не горничная.

- Два часа - это много времени для того, чтобы понять очевидное, - говорю я.

- О, так ты у нас еще и философ? - он отставляет гитару в сторону. Инструмент с жалобным звоном ударяется о подоконник. - И что же тебе кажется очевидным, Алина?

- То, что вы пытаетесь компенсировать потерю контроля над собственной жизнью через мелкие провокации персонала. Это классический паттерн. Вы чувствуете себя объектом, который все хотят использовать, и пытаетесь вернуть себе субъектность, причиняя неудобства тем, кто обязан находиться рядом. Грязно. Неэффективно. Слишком предсказуемо.

Он замирает. На мгновение его лицо становится абсолютно пустым, лишенным этой его вечной циничной маски. В этой пустоте я вижу то, что он так тщательно прячет: дикий, первобытный страх. Так смотрит гимнастка, которая сорвалась с брусьев и в полете понимает, что матов внизу нет. Только бетон.

Но это мгновение проходит. Он громко смеется, запрокидывая голову.

- Грязно? Соберись, Алина, держи спину! - он пародирует чей-то голос, вероятно, моего бывшего тренера, хотя он его никогда не слышал. - Ты же так думаешь, да? Весь мир для тебя - это тренировочный зал, где за каждую ошибку бьют скакалкой по пяткам.

Он встает. Его походка становится более уверенной, когда он направляется ко мне. Он нарушает мою зону комфорта, заходя в двухметровый радиус. Я чувствую запах его перегара - смесь дорогого торфяного виски и какой-то химической горечи.

- Расскажи мне, Алина, - он останавливается так близко, что я вижу сеточку лопнувших сосудов в его белках. - Каково это - быть идеальным механизмом в мире, который состоит из мусора? Тебе не хочется иногда просто... сломаться? Ну, знаешь, так, чтобы шестеренки во все стороны, чтобы масло на ковер, чтобы никто не смог тебя починить?

- Я уже ломалась, - отвечаю я, глядя ему прямо в переносицу. Это психологический прием: взгляд в переносицу воспринимается как более агрессивный и доминирующий, чем прямой взгляд в глаза. - Это переоцененный опыт. Никакой эстетики, только многомесячная реабилитация, боль в суставах на погоду и понимание того, что ты больше не стоишь тех денег, которые в тебя вложили.

Он прищуривается. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, потом снова возвращается к глазам. Он ищет трещину. Он профессиональный разрушитель границ, он привык, что люди вокруг него либо рассыпаются в лесть, либо начинают ненавидеть его с первого взгляда. Моя профессиональная анестезия его бесит.

- Тебя сломали, и теперь ты работаешь подпоркой для других сломанных вещей, - он произносит это почти шепотом. - Мы отличная пара. Я - взрыв, ты - воронка.

- Вы - контракт номер 42-бис, - поправляю я. - В мои обязанности входит проверка ваших социальных контактов, фильтрация угроз и обеспечение физической неприкосновенности. Ваша психотерапия в этот список не входит.

Он делает еще полшага вперед. Теперь между нами меньше сорока сантиметров. Это критическая дистанция. Мои мышцы напрягаются, квадрицепсы готовы к рывку, спина превращается в стальную струну. Мое тело воспринимает его не как мужчину, а как потенциальный источник хаотичного движения, который нужно локализовать.

- А если я захочу нарушить твою физическую неприкосновенность? - его голос звучит лениво, почти скучающе, но в нем есть опасная вибрация.

Он протягивает руку, намереваясь коснуться моей щеки. Его пальцы длинные, с обкусанными ногтями, на одном из них массивное серебряное кольцо в форме змеи. Движение медленное, тягучее. Он дает мне время среагировать.

Я перехватываю его кисть на полпути. Мой захват не причиняет боли, но он блокирует лучезапястный сустав так, что любое дальнейшее движение вызовет резкий болевой импульс в локте. Это чистая физика. Рычаг первого рода.

- Не рекомендую, - говорю я. - Моя мышечная память работает быстрее, чем ваш мозг обрабатывает желание пофлиртовать. Вы можете получить вывих раньше, чем закончите фразу.

Матвей смотрит на свою руку в моем захвате. Его пульс на запястье частит - я чувствую его подушечками пальцев. Сто двадцать ударов в минуту. Тахикардия.

- Жестко, - он улыбается, и в этой улыбке впервые появляется что-то похожее на уважение. - Грязно, но эффективно. Ладно, Алина, отпусти. Я понял, ты у нас из вольфрама.

Я разжимаю пальцы. Он отступает, потирая запястье, на котором остались красные отпечатки. Его трапеция наконец немного расслабляется. Первый раунд за мной, но я знаю, что это только начало. Такие, как он, не сдаются, они просто меняют тактику.

- Там, в коридоре, есть комната для персонала, - он машет рукой в сторону двери, которую я уже пометила как техническую. - Там есть мониторы, кровать и, кажется, даже работающий душ. Иди, изучай свои экраны. Я собираюсь допить эту бутылку и, возможно, написать песню о том, как меня притесняет женщина с глазами серийного убийцы.

- Я буду в гостиной, - говорю я. - Комната для персонала ограничивает обзор.

- Ты собираешься всю ночь стоять тут и смотреть, как я деградирую? - он снова вскидывает брови.

- Я собираюсь выполнять свою работу. Вы можете деградировать в любом удобном для вас темпе, пока это не угрожает вашей жизни.

- Ну, тогда располагайся, - он снова прыгает на подоконник. - Только не вздумай прибираться. Я дорожу своим хаосом. Это единственное, что в этом доме принадлежит мне, а не лейблу.

Я отхожу к противоположной стене и прислоняюсь к ней спиной. Это идеальная точка. Отсюда я вижу входную дверь, проход в спальни и панорамное окно. Матвей снова берет гитару. На этот раз звуки становятся более связными. Это какая-то минорная мелодия, рваная, как его дыхание.

Проходит час. Потом еще один. Москва за окном начинает бледнеть. Городской неон тускнеет, уступая место грязному серому рассвету. Матвей выпивает виски до дна, отшвыривает бутылку в сторону - она мягко приземляется на ковер, не разбившись. Какое-то время он просто сидит, уставившись в одну точку. Его голова клонится к плечу, веки тяжелеют.

В такие моменты он выглядит удивительно беззащитным. Если убрать этот его колючий голос и пафос рок-звезды, останется просто очень уставший молодой человек с плохим обменом веществ и явными признаками депрессии. Мой внутренний критик тут же подает голос: Не расслабляйся. Объект уязвим - значит, риск возрастает. Жалость - это форма потери бдительности.

Он засыпает прямо там, на подоконнике, свернувшись калачиком вокруг своей гитары. Его дыхание становится ровным, но тяжелым. Я подхожу ближе, неслышно ступая по ковру. Нужно переложить его на диван. Сон в такой позе приведет к защемлению шейного нерва и отеку конечностей. Завтра он будет недееспособен, а у него, согласно графику в моем планшете, съемка клипа.

Я наклоняюсь к нему. Его лицо во сне разглаживается, исчезает горькая складка у рта. Он пахнет как ребенок, который залез в папин бар.

- Матвей, - тихо говорю я. - Перейдите на диван.

Он не реагирует. Я осторожно беру гитару из его рук. Он вцепляется в гриф во сне, пальцы судорожно сжимаются. Мне приходится аккуратно разжимать их по одному. Его кожа холодная.

Когда инструмент отставлен в сторону, я подхватываю его под мышки. Он весит меньше, чем кажется - кости да кожа, подкрепленные амбициями. Я переношу его на широкий кожаный диван. Он что-то бормочет сквозь сон, какое-то имя, которое я не разбираю.

Я накрываю его пледом, который нахожу на кресле. Плед пахнет лавандой и чем-то аптечным. Странное сочетание для этого места.

Возвращаясь на свой пост у стены, я чувствую легкое покалывание в колене. Старая травма напоминает о себе каждый раз, когда я долго нахожусь в статичном положении. Разрыв передней крестообразной связки. Три операции. Год в спортзалах, которые стали моими личными камерами пыток. Я помню тот звук, с которым колено сдалось. Это был не хруст, это был звон лопнувшей струны. В тот момент я поняла, что мой мир, выстроенный на безупречных прыжках и идеальных приземлениях, перестал существовать.

Я сажусь на пол, вытянув ногу. Спина касается холодной стены. В этом положении я могу просидеть еще три-четыре часа без потери концентрации.

Матвей на диване вздрагивает. Плед сползает с его плеча. Я не встаю, чтобы поправить его. Дистанция должна соблюдаться, даже когда объект спит. Особенно когда он спит.

Мой взгляд падает на его руку, свесившуюся с дивана. На запястье, чуть выше того места, где я его держала, виден старый шрам. Тонкая белая линия, пересекающая вены. Не профессиональный разрез, а скорее результат отчаянного, неаккуратного жеста.

Так вот почему агентство выделило ему личного телохранителя с медицинскими навыками. Они боятся не внешних угроз. Они боятся, что объект самоликвидируется до того, как истечет срок действия его контракта.

Я закрываю глаза на секунду, прислушиваясь к звукам квартиры. Гудение холодильника, шум вентиляции, отдаленный гул машин внизу. Мир - это набор векторов. Прямо сейчас главный вектор направлен вниз, в сторону энтропии. Моя задача - удерживать этот вектор в равновесии.

Грязно. Но я справлюсь.

Утро в Сити наступает внезапно. Свет рикошетит от соседних башен, заливая гостиную резким, безжалостным золотом. Матвей просыпается от этого света. Он садится на диване, обхватив голову руками. Его трапеция снова каменеет.

- Кофе, - хрипит он, не открывая глаз. - Скажи мне, что ты умеешь варить кофе, Алина. Иначе я уволю тебя прямо сейчас за профнепригодность.

- На кухне установлена профессиональная кофемашина, - отвечаю я, поднимаясь с пола. Колено отзывается тупой болью, но я не подаю вида. - Я изучила инструкцию, пока вы спали. Вам какой?

Он поднимает на меня взгляд. Его глаза красные, волосы спутаны, но на лице снова эта маска ленивого превосходства.

- Сделай такой, чтобы я почувствовал, что еще жив, - говорит он. - И добавь туда побольше льда. У меня такое ощущение, что в моей голове кто-то пытается играть на барабанах, используя мои нервные окончания вместо палочек.

Я иду на кухню. Мои движения экономны и точны. Зерна, вода, пар. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он не смотрит на меня как на женщину. Он изучает меня как диковинный прибор, который он купил по ошибке и теперь не знает, куда воткнуть вилку.

- Знаешь, Алина, - говорит он, когда я ставлю перед ним стакан с ледяным американо. - Тот парень, который уволился через два часа... он оставил записку.

- Да? И что в ней было?

Матвей делает большой глоток, морщится от холода и смотрит на меня с какой-то странной, почти детской обидой.

- Он написал: Слишком много тишины. Он не выдержал того, что я не разговариваю сам с собой, когда думаю, что меня никто не слышит. А ты... ты сама - эта тишина. Ты как вакуумная упаковка. В тебе нет воздуха, только функция.

- Функция - это то, что спасает жизнь, когда воздух заканчивается, - отвечаю я.

- Ну-ну, - он откидывается на спинку дивана. - Посмотрим, на сколько тебя хватит. Мой хаос очень заразителен. Рано или поздно ты тоже захочешь что-нибудь разбить. Просто чтобы услышать звук, а не этот твой внутренний метроном.

Я смотрю на него. В его зрачках все еще плещется страх, но теперь он прикрыт новой порцией бравады. Объект номер один стабилен в своей нестабильности. Это база, от которой я буду строить свою стратегию на ближайшие недели.

- Мой метроном никогда не сбивается, Матвей, - говорю я. - У него батарейки из того же вольфрама, о котором вы говорили. Пейте кофе. Через сорок минут у входа будет машина. У вас съемки.

Он кривится, как от зубной боли, но стакан не отставляет. Мышечная память подсказывает мне, что этот день будет долгим. Соберись, Алина. Держи спину. Впереди еще триста шестьдесят четыре дня в этом персональном аду, где гравитация работает только для тех, кто боится упасть. А я уже падала. И я знаю, что самое страшное - это не удар. Самое страшное - это когда после удара тебе говорят: Вставай, у нас еще один подход.

И я встаю. Каждый раз.

Матвей допивает кофе и со звоном ставит стакан на стеклянный стол. Трещина на столешнице становится чуть длиннее. Я фиксирую это как новую переменную в уравнении безопасности. Мелочь, но из мелочей складывается катастрофа.

- Поехали, тень, - он поднимается, покачиваясь. - Пора показывать миру, как выглядит настоящий успех в обертке из качественного похмелья.

Я иду за ним к двери. Мой шаг идеально синхронизирован с его, но на полтакта быстрее. Я всегда должна быть на полшага впереди, даже если кажется, что я плетусь сзади. Это и есть работа. Быть щитом, который не чувствует боли. Быть механизмом, который не знает усталости.

Быть Алиной, которой больше не существует вне этого контракта.

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ ДИСТАНЦИЯ

Лифт спускается на минус второй уровень с тем едва уловимым ощущением невесомости, которое обычные люди называют легким дискомфортом в желудке, а я - изменением вектора вертикального ускорения. В замкнутом пространстве кабины запах Матвея становится плотным, почти осязаемым. Это смесь дорогого одеколона с нотами сандала, несвежего перегара и того специфического аромата адреналинового истощения, который я узнаю из тысячи. Так пахнут люди, которые привыкли сжигать себя ради картинки, забывая, что углеродный скелет имеет предел прочности.

Я стою в углу кабины, сместив центр тяжести на правую ногу. Левое колено после трех операций требует деликатного обращения, хотя внешне я выгляжу как монолит. Мой взгляд зафиксирован на зеркальной панели над его плечом. Матвей рассматривает свое отражение с той степенью отвращения, которую может позволить себе только очень красивый и очень пьяный мужчина. Его зрачки расширены, края радужки размыты. Фотореакция замедлена.

- Знаешь, Алина, у тебя лицо как у памятника чекисту, - цедит он, не поворачивая головы. - Такое же серое и полное праведного гнева. Тебе не говорили, что в твоем возрасте полезно иногда улыбаться? Мышцы лица атрофируются, если их не использовать по назначению.

- Мои мимические мышцы в порядке, Матвей, - отвечаю я, контролируя ровный тон. - Круговая мышца рта в тонусе, этого достаточно для артикуляции. Ваша задача сейчас - дойти до машины, не задев плечом дверной проем. Ширина проема девяносто сантиметров, ваш размах плеч примерно пятьдесят два. Математически вы проходите, физиологически - есть сомнения.

Он издает короткий смешок, который больше похож на сухой кашель. Двери лифта разъезжаются с мягким шипением. Бетонный воздух парковки ударяет в легкие смесью сырости и выхлопных газов. Здесь всегда на пару градусов холоднее, и моя кожа мгновенно реагирует мурашками. Я не поправляю куртку. Лишние движения - это шум.

Матвей шагает вперед. Его походка - это хаос. Амплитуда колебаний туловища превышает допустимые нормы. Он заваливается на пятки, и я вижу, как напрягаются его икроножные мышцы, пытаясь компенсировать потерю равновесия. Это плохой признак. Вестибулярный аппарат объекта в глубоком нокауте.

Мы подходим к его Porsche 911. Автомобиль выглядит в этом сером бетоне как инородное тело, как хирургический скальпель, брошенный в кучу строительного мусора. Ярко-красный, хищный, с низким клиренсом.

Матвей лезет в карман узких джинсов. Его пальцы двигаются неуклюже, он долго возится с ключом, и я слышу, как металл скребет по ткани. Наконец, он выуживает брелок и нажимает на кнопку. Машина приветственно мигает фарами.

- Я сам, - говорит он, и в его голосе прорезается та самая капризная нота, которая обычно предшествует скандалу. - Обожаю этот звук. Мотор - это единственное, что в этом мире не врет.

Он тянет руку к ручке водительской двери. Я делаю шаг, сокращая дистанцию до минимума. Мое плечо блокирует траекторию его движения. Я не толкаю его, я просто занимаю пространство, которое он считал своим. Это базовый принцип - позиционное доминирование.

- Ключи, Матвей, - говорю я тихо. - Вы не в состоянии управлять даже собственным центром тяжести, не говоря уже о машине мощностью в пятьсот лошадиных сил.

Он замирает. Его лицо оказывается в паре сантиметров от моего. Я чувствую жар, исходящий от его кожи. Он пытается сфокусировать взгляд на моих глазах, но его зрачки продолжают плавать.

- Ты забываешься, тень, - его голос становится вкрадчивым, опасным. - В контракте написано, что ты меня охраняешь, а не работаешь моей мамочкой. Отдай дорогу. Или я решу, что ты проявляешь избыточную физическую агрессию по отношению к нанимателю.

- В пункте 4.2 вашего контракта указано, что я имею право ограничивать вашу свободу передвижения, если существует прямая угроза вашей жизни или здоровью, - я не отступаю ни на миллиметр. Мои ступни плотно прижаты к бетону. Я чувствую каждый шероховатый выступ пола через тонкую подошву кроссовок. - Ваше текущее состояние - это прямая угроза. У вас нарушена координация, время реакции увеличено минимум в три раза. Вы убьете себя на первом же повороте. А мне потом писать отчеты. Я не люблю бумажную работу.

Матвей делает резкое движение рукой, пытаясь отодвинуть меня. Грязно. Его замах слишком широкий, локоть уходит в сторону, открывая корпус. Если бы я была на ринге, я бы встретила его коротким ударом в печень, и на этом сценарий бы закончился. Но я на парковке, и он мой объект.

Я перехватываю его кисть. Мои пальцы смыкаются на его запястье чуть выше сустава. Я не давлю сильно, просто фиксирую точку опоры. Его кожа сухая и горячая, под ней отчетливо бьется пульс - сто десять ударов в минуту. Тахикардия.

- Отпусти, - шипит он. - Ты мне больно делаешь.

- Я держу вас ровно столько, сколько нужно, чтобы вы не упали, - я медленно разжимаю пальцы, но не ухожу с пути. - Ключи, Матвей. По-хорошему.

Он внезапно затихает. Это затишье перед бурей, я знаю этот тип людей. Они не могут победить физически, поэтому ищут брешь в броне. Он смотрит на мое колено, на едва заметный шрам, который выглядывает из-под края укороченных брюк. Его губы кривятся в усмешке.

- А, я понял. Это профессиональная деформация, да? Ты же у нас из этих... поломанных кукол. Которые летели-летели, а потом - хрусть. И всё. Больше никакой большой арены, никакой славы, только роль цербера у зажравшейся рок-звезды. Ты поэтому такая злая? Потому что я могу позволить себе разбиться, а у тебя даже на это прав больше нет?

Его слова должны были задеть, но они проходят мимо, как плохо пущенная стрела. Я оцениваю их только как акустический раздражитель. Грязно, Матвей. Слишком очевидно. Соберись.

- Ваша попытка психологического давления зафиксирована и проигнорирована, - я протягиваю руку ладонью вверх. - Ключи.