Чертежи для урагана

Марк и Лев — это два маленьких зеркала, в которых отражается тот самый мужчина из пентхауса. Каждое утро я просыпаюсь и вижу его. Каждый вечер я укладываю его спать.

— Мам? — Лев дёргает меня за рукав. — Ты опять задумалась про грустного дядю?

Я вздрагиваю.

— Какого дядю, солнышко?

— Того, у которого мы взяли чертежи. Помнишь? Он был грустный. Мы должны вернуть ему чертежи.

Моё сердце сжимается. Дети не помнят его лица — они были слишком маленькие. Но они помнят что-то. Может быть, запах кедра и морской соли. Может быть, ощущение безопасности. Может быть, просто интуитивное знание, что где-то есть человек, который является их частью.

— Полетим, малыши, — шепчу я, обнимая их обоих. Они пахнут молоком и детством. — Мы полетим к слонам.

Потому что я не могу вечно прятаться от собственного прошлого. И потому что мне действительно нужен отдых. Хотя бы две недели, чтобы не думать о дедлайнах, не переводить инструкции к мультиваркам в три часа ночи и не бояться, что завтра меня выселят из этой квартиры.

Я не знаю, что меня ждёт на Пхукете. Но я знаю одно: я больше не одна. У меня есть два маленьких урагана, которые защитят меня от любого шторма.

Даже от того, который я сама создала три года назад.

Часть 2. Дохён. Пхукет. Январь.

Богатые люди не отдыхают. Они просто меняют географическую локацию для своих неврозов.

Я сидел на террасе отеля «The Shore» на Пхукете и смотрел, как Андаманское море меняет цвет с бирюзового на изумрудный. Воздух был густым, влажным, пах солью, тропическими цветами и солнцезащитным кремом. Где-то вдалеке кричали обезьяны, а над головой проносились яркие птицы — красные, синие, желтые, как ожившие драгоценные камни.

Рядом, за столиком, восседала Юна. Моя… бывшая невеста.

Точнее, уже бывшая. Я расторг помолвку сегодня утром, пока она спала. Не было скандала, не было слёз, не было долгих объяснений. Просто записка на тумбочке: «Извини, это не сработает. Счёт за отель оплачен».

Юна проснулась, прочитала записку и устроила истерику, достойную оскаровской номинации. Она кричала, что я разрушаю многомиллиардное слияние наших семей. Что мой отец будет в ярости. Что её отец подаст в суд. Что я эгоист и нарцисс.

Она была права. По всем пунктам.

Но мне было плевать.

Юна была идеальной невестой. Дочь председателя крупного конгломерата. Красивая — высокие скулы, безупречная кожа, длинные черные волосы, уложенные так, что ни один волосок не выбивался из прически. Умная, безупречно воспитанная. Она знала, как вести себя на приёмах, как улыбаться камерам, как молчать, когда нужно молчать.

Она была пустой.

И я знал это с самого начала. Но три года назад, после той ночи на Чеджу, я решил, что пустота — это нормально. Что все женщины пустые. Что любовь — это миф, придуманный сценаристами дорам, чтобы продавать рекламу.

Я ошибался.

Но признать это означало бы признать, что я потерял что-то важное. А я не теряю. Я выигрываю. Всегда.

Слияние капиталов мне не нужно. Мне нужна была ясность. А ясность приходила ко мне только в одном месте — здесь, у океана, где не было людей, которые хотят от меня чего-то.

— Дохён, — Юна подошла ко мне, её голос звенел от сдерживаемой ярости. На ней было белое льняное платье, которое стоило больше, чем годовая зарплата моего водителя. — Ты не можешь просто так уйти. Мы должны хотя бы сделать вид, что всё в порядке. Ради родителей.

— Ради родителей ты можешь выйти замуж за Мин-су, — ответил я, не отрываясь от океана. — Он отличный парень. Зарабатывает меньше меня, но зато у него есть душа.

— Ты… — она запнулась, не найдя слов. — Ты чудовище.

— Возможно, — согласился я. — Но зато я честное чудовище.

Она ушла, хлопнув дверью так, что официант вздрогнул и чуть не выронил поднос.

Я остался один.

И именно в этот момент моя стерильная вселенная дала сбой.

Я вышел к главному бассейну отеля. Здесь было людно: семьи с детьми, пары, пенсионеры из Европы. Пальмы качались на ветру, их листья шелестели, как шепот. В воде плавали розовые лепестки франжипани — кто-то устроил свадебную церемонию. Воздух пах хлоркой, тропическими цветами и детским кремом от загара.

Я нашёл свободный шезлонг в VIP-зоне, заказал воду с лимоном и закрыл глаза, пытаясь избавиться от шума.

Но шум не исчезал. Наоборот, он становился громче.

— Нет! Нет! Нет! Это не еда! Это крем!

Я открыл глаза.

Там, у бортика бассейна, какая-то женщина в изумрудном купальнике и нелепой соломенной шляпе с полями размером с зонтик отчаянно жестикулировала, пытаясь отобрать у двух маленьких мальчиков огромную бутылку солнцезащитного крема.

— Марк, прекрати! Лев, отпусти! Это SPF 50, а не сок!

Один из мальчишек — светловолосый, с абсолютно серьезным лицом — выдавливал крем прямо в бирюзовую воду, наблюдая, как белые капли расплываются по поверхности. Второй — точная копия первого, только с более хитрым прищуром — пытался намазать кремом спину ничего не подозревающего туриста, который лежал на соседнем шезлонге.

— Дети, это не игрушка! — женщина схватила бутылку, но мальчишки оказались быстрее. Они рванули в разные стороны, как два маленьких вихря.

Женщина бросилась за ними, поскользнулась на мокрой плитке и чуть не упала, но удержалась на ногах каким-то чудом.

И тут она резко повернула голову, чтобы позвать детей.

Её огромные солнцезащитные очки скользнули по VIP-зоне и остановились на мне.

Мое сердце, привыкшее работать как швейцарские часы, пропустило удар. А потом ещё один. И ещё.

Потому что даже в этих нелепых очках, даже в этой дурацкой шляпе, даже с мокрыми волосами и красными от солнца щеками — я узнал этот подбородок.

Этот упрямый подбородок, который я целовал три года назад.

Эти губы, которые шептали мне на русском языке что-то, чего я не понял, но запомнил навсегда.

Эти глаза, которые смотрели на меня так, будто я был её спасением.

Мой мозг работал как перегретый сервер, обрабатывая данные с невероятной скоростью.

Три года назад. Остров Чеджу. Та ночь.

Девять месяцев беременности. Плюс-минус месяц.

Два ребенка. Близнецы. Мальчики.

Светлые волосы. Зеленые глаза.

Мои гены. Мой ДНК.

Математика — наука точная. Она не прощает ошибок.

Она не просто сбежала.

Она украла мое любимое кашемировое худи.

Она украла мою розовую заколку-крабика с блестками.

И, черт возьми, она украла мои гены!

Я встал. Медленно, потому что ноги внезапно стали ватными. Подошёл к бортику бассейна.

Женщина — Вика — стояла ко мне спиной, вытирая полотенцем голову одного из мальчишек. Второй пытался сбежать, но она поймала его за руку.

— Марк, если ты ещё раз попытаешься намазать кремом чужого дядю, я заберу у тебя Бублика!

— Бублик — это крокодил! — возмутился Марк. — Его нельзя забирать!

— Можно! Если ты ведёшь себя как хулиган!

Я остановился в трёх шагах от неё.

— Простите, — сказал я голосом, который обычно использовал для переговоров с конкурентами. Холодным, ровным, не терпящим возражений. — Вы мне дорогу загораживаете.

Она замерла.

Медленно повернулась.

Солнцезащитные очки упали на кончик носа, и я увидел её глаза. Широкие, испуганные, прекрасные.

— У нас по расписанию тихий час, — сказала она голосом, который предательски дрогнул. — Мой муж очень ревнивый.

Ревнивый муж.

Интересно.

Я медленно скрестил руки на груди, чувствуя, как внутри закипает ярость. Не на неё. На себя. За то, что три года не искал её. За то, что поверил в свою пустоту. За то, что чуть не женился на женщине, которая была просто функцией.

— И чем же занимается этот счастливчик? — спросил я, делая шаг ближе.

Она отступила на шаг. Мальчишки замерли, глядя на меня с любопытством.

— Он… укротитель медведей! — выпалила она. — В Сибири. Очень вспыльчивый.

Укротитель медведей.

В Сибири.

Я чуть не рассмеялся. Но смех застрял в горле, потому что один из мальчишек — тот, который был посмелее — подошёл ко мне и ткнул пальцем в грудь.

— Мам, — громко заявил он, указывая на меня. — А что такое ДНК? Этот дядя сказал, что мы украли его ДНК. Это как Лего? Мы можем его вернуть?

Тишина.

Ветер шелестел пальмами. Где-то вдалеке смеялись дети. Океан плескался о бортик бассейна.

А я смотрел на этого маленького человека, который был моей точной копией. Мои глаза. Мой нос. Моя упрямая складка между бровями.

Я медленно опустился на корточки, рискуя своими льняными брюками от Loro Piana, которые стоили больше, чем месячная зарплата среднего менеджера.

— Это не Лего, малыш, — тихо сказал я, глядя ему прямо в глаза. — ДНК — это чертеж. И, похоже, кто-то использовал мои чертежи, чтобы построить два таких… идеальных урагана.

Он нахмурился, обдумывая мои слова.

— Значит, ты наш папа?

Да.

Я выпрямился и посмотрел на Вику. Веселье исчезло с моего лица, уступив место холодной решимости.

— Хватит играть в укротителей, Вика, — сказал я тихо, но так, что она услышала каждое слово. — Я не заберу их у тебя. Но ты больше никуда не сбежишь. Если ты попытаешься улететь, я просто куплю этот аэропорт и отменю все рейсы.

Её лицо побледнело.

— Ты не можешь…

— Могу, — перебил я. — Я Кан Дохён. Я могу всё.

Но внутри у меня было не торжество. Внутри у меня был страх.

Страх, что она снова сбежит.

Страх, что я потеряю их снова.

Страх, что я не смогу быть тем, кто им нужен.

Но я не показал этого. Потому что Кан Дохён не показывает страха.

Кан Дохён действует.

ГЛАВА 3. Тактика выжженной земли

Часть 1. Вика. Ночь перед бурей.

Воздух на Пхукете пах озоном. Тропические ночи здесь всегда казались наэлектризованными — влажными, душными, полными звуков. Где-то кричали ночные птицы, стрекотали цикады, шелестели пальмы. И этой молнией, готовой расколоть небо и мою хрупкую реальность, был Кан Дохён.

После его фразы про покупку аэропорта я схватила близнецов за руки и практически улетела с территории отеля, оставляя за собой шлейф из паники и детского солнцезащитного крема. Марк, болтая ногами, философски заметил, что «дядя с чертежами» выглядит так, будто ему срочно нужно съесть пластилиновую пиццу, иначе он сломается. Лев молчал, но его цепкая ладошка в моей руке говорила о том, что он всё понял без слов. Дети чувствуют фальшь и опасность лучше любых радаров.

Мы заперлись в нашей вилле. Это был маленький домик с соломенной крышей, окруженный тропическими растениями — банановыми пальмами, гибискусом, бугенвиллией с ярко-розовыми цветами. Воздух был густым, влажным, пах жасмином и солью. Где-то в темноте квакали лягушки, а над головой летали светлячки, как крошечные звезды.

Я ходила из угла в угол по прохладному кафельному полу, пока мальчишки строили базу из диванных подушек и пытались накормить плюшевого крокодила Бублика листьями с пальмы в горшке.

Он сказал, что не заберет их. Но люди вроде него не просят — они уведомляют. У них есть армии юристов, которые могут доказать, что мать-одиночка, живущая на переводы инструкций для мультиварок, не способна обеспечить «надлежащий уровень генетического потенциала». Я видела это в кино. Я читала об этом в новостях. Миллиардеры не играют в песочнице, они скупают песок.

К одиннадцати вечера дети уснули. Я села на пол посреди гостиной и начала лихорадочно запихивать в чемодан всё, что можно было унести: одежду, паспорта, Бублика и почему-то пачку корейских салфеток, которые я купила в дьюти-фри.

Дверь виллы не взломали. Она просто бесшумно открылась.

На пороге стоял Дохён. В черной рубашке, с расстегнутым воротом, без пиджака. Волосы слегка растрепаны, словно он много раз проводил по ним рукой. Он выглядел не как CEO, пришедший отбирать активы, а как человек, который очень долго бежал и только что остановился.

— Ты думаешь, я отберу их через суд? — спросил он тихо, делая шаг внутрь. Его взгляд скользнул по чемодану, по моему бледному лицу, по разбросанным игрушкам.

— Я думаю, что у тебя есть невеста, — мой голос предательски дрогнул. — И стерильный дом. И няни, которые носят белые перчатки. А у меня есть Марк, который сегодня пытался постирать кота, и Лев, который считает, что брокколи — это яд для акул. Мы не вписываемся в твои чертежи, Дохён. Мы — грязь на твоем идеальном мраморе.

Он подошел ближе. Так близко, что я почувствовала знакомый, сводящий с ума запах кедра и морской соли. Он поднял руку и аккуратно, почти невесомо убрал прядь волос с моей щеки. От этого жеста у меня подкосились ноги.

— Вика, я три года смотрел на идеальных, пустых женщин и понимал, что меня обманули, — его голос звучал хрипло, словно он признавался в чем-то постыдном. — Моя жизнь была витриной. А ты… ты ворвалась и разбила все стекла. Я не буду забирать их. Я войду в долю.

— В долю? — нервно хмыкнула я. — Как совладельцы ООО «Ураган и Тайфун»?

— Именно, — он чуть улыбнулся, и эта улыбка была такой уязвимой, что мое сердце сделало двойное сальто. — Дай мне шанс узнать своих сыновей. Дай мне шанс узнать тебя. Без судов. Без адвокатов. Просто… позволь мне быть рядом.

Логика и страх сгорели дотла, как только его губы накрыли мои. Это был не тот отчаянный, животный поцелуй трехлетней давности, когда нами управлял адреналин и случайный препарат. Это был поцелуй человека, который нашел свой дом после долгих лет скитаний в космосе.

Мы уснули на узкой кушетке на террасе, сплетясь ногами и руками под шум океана. Воздух был теплым, влажным, пах тропическими цветами. Где-то вдалеке пела ночная птица, а волны бились о берег, как сердцебиение гигантского существа. Я чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Но где-то около трех часов ночи меня накрыл ледяной ужас.

Я открыла глаза и посмотрела на его спящее лицо. Идеальные черты. Расслабленная челюсть. Длинные ресницы, отбрасывающие тень на скулы. Он миллиардер. Он проснется, посмотрит на нашу жизнь, на наши долги, на мою усталость, ужаснется и решит «спасти» детей. Заберет их в свой мир стеклянных башен. А мне оставит счет в банке и вежливое «спасибо за сотрудничество».

Страх оказался сильнее, чем зарождающаяся надежда. Я всегда справлялась сама. Я всегда убегала первой, чтобы не дали уйти мне.

Я тихо выскользнула из его объятий. На столе лежала ручка и блокнот отеля. Я написала быстро, стараясь, чтобы рука не дрожала:

«Медведи в Сибири заболели. Не ищи нас. Твое худи я оставила себе. P.S. Чертежи в надежном месте».

Мы с мальчишками уехали в аэропорт на первом же такси. Я смотрела в окно, как удаляются огни Пхукета, и тихо плакала, прижимая к себе спящего Льва.

Прости, Кан Дохён. Но я не умею быть частью чьей-то империи. Я умею быть только крепостью.

Часть 2. Дохён. Океан не прощает.

Я проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза, а моя рука обнимала пустоту.

Пустота была холодной. И пахла не ванильным шампунем и океаном, а предательством.

Я сел, резко отбросив плед. Вилла была пуста. Чемоданы исчезли. Игрушки, которые еще вчера валялись по всему полу, были аккуратно сложены в корзину.

На столе лежал блокнот.

Я прочитал записку дважды. Мозг отказывался обрабатывать информацию. «Медведи в Сибири заболели». Какая, черт возьми, Сибирь?! Она опять врала! Она настолько мне не доверяла, что предпочла снова тащить на себе двоих детей, лишь бы не принять мою помощь.

Я сделал шаг назад, и подошва моего итальянского лофера хрустнула. Я опустил глаза. На полу лежала красная пластиковая деталь от Lego. Двойная. Та самая, на которую больно наступать даже в обуви.

Я даже не поморщился. Физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Внутри была дыра. Огромная, зияющая дыра, которая образовалась там, где еще час назад было тепло её кожи.

Она сбежала. Снова. После того, как я открыл ей всё. После того, как я умолял её дать мне шанс. Она настолько мне не доверяла, что предпочла снова тащить на себе двоих детей, скрываться и бояться каждого шороха, лишь бы не принять мою помощь.

Я достал телефон. Экран треснул еще вчера, когда я уронил его, пытаясь поймать Марка, который решил, что бассейн — это гигантская суповая тарелка. Я набрал номер Мин-су.

— Сэр? — голос помощника был сонным, но мгновенно стал собранным, как только он услышал мое дыхание.

— Отменяй мой обратный рейс, — произнес я ледяным тоном, от которого в штаб-квартире Kang Holdings, наверное, начали вянуть фикусы. — И отменяй помолвку. Официально. Пусть юристы подготовят документы о расторжении любых совместных обязательств с семьей председателя Сона.

— Понял, сэр. А что касается Виктории Смирновой?

— Найди её, Мин-су. Нанимай хакеров, бывших агентов разведки, частных детективов с лицензиями и без. Купи спутниковые снимки, взломай базы данных авиакомпаний, отследи транзакции по её карте.

— Сэр, это может занять время…

— У тебя нет времени! — рыкнул я в трубку, чувствуя, как внутри закипает ярость хищника, у которого украли добычу. — Через двадцать четыре часа я хочу знать, где спят мои сыновья. И где женщина, которая носит мое худи.

Я отключился и подошел к панорамному окну. Океан внизу был спокойным, бирюзовым и абсолютно безразличным к моей боли. Солнце только всходило, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Пальмы качались на ветру, их силуэты чернели на фоне рассвета.

Она думала, что сможет спрятаться. Она думала, что Россия огромная, а мир бесконечен. Она думала, что если будет сидеть тихо и переводить свои дурацкие инструкции, я её не найду.

— Беги, Вика, — прошептал я в стекло, глядя на свое отражение. В моих глазах не было ничего человеческого. Только холодный расчет и одержимость. — Но ты забыла одну вещь.

Я сжал кулак так, что побелели костяшки.

— Я не просто акула. Я — весь океан. И тебе некуда будет вынырнуть, чтобы сделать вдох.

ГЛАВА 4. Спрятаться на виду

Часть 1. Вика. Цифровой камуфляж и пустые коробки

Четыре месяца. Именно столько времени требуется, чтобы адреналин побега выветрился из крови, уступив место прозаичному, липкому ужасу перед счетами за отопление и частный детский сад.

Сеул. Двадцать пять миллионов человек. Гигантский улей из стекла, бетона и неона, который жужжит, не переставая, двадцать четыре часа в сутки. Лучшее место, чтобы спрятаться, — это там, где тебя не ищут. Логика была железной, хоть и парадоксальной: Кан Дохён, человек, который в порыве ярости угрожал купить аэропорт, вряд ли будет лично прочесывать переулки района Мапо-гу в поисках одной уставшей переводчицы. В этой двадцатипятимиллионной агломерации я была просто каплей в океане. Пылинкой. Ошибкой округления.

Наша новая крепость располагалась на пятом этаже старого дома без лифта. Из окна, если очень сильно высунуться и зажмурить один глаз, можно было увидеть кусок реки Ханган. Интерьер квартиры был воплощением стиля «скандинавский минимализм, проигравший в неравной схватке с тайфуном». Светлые стены, которые мы с мальчишками покрасили сами (Лев решил, что валик — это меч джедая, а Марк открыл для себя абстрактный экспрессионизм с помощью баночки с малиновым йогуртом). Потертая икеевская мебель, коврик из «Ашана» и запах, который невозможно подделать — запах ванильного шампуня, пригоревшего лука и безусловной, всепоглощающей любви.