Береговой лежбище альбатроса

— Это называется «идти ва-банк», — сказал Волков.

— Да.

— Мне нравится.

Они просидели до утра, обсуждая детали. Михаил рисовал схемы на салфетках, Волков считал бюджет в телефоне. Снег за окном всё падал. К утру они оба охрипли, но план был готов.

В марте пришло письмо от Анны. Она провела предварительный генетический анализ образцов крови, взятых на острове. Результат был странным. У птиц-убийц обнаружился общий аллель в гене, который у млекопитающих отвечает за регуляцию дофаминовых рецепторов в префронтальной коре. Аллель был редким — он встречался примерно у двенадцати процентов популяции. У контрольной группы (птицы, не замеченные в инфантициде) этот аллель встречался у двух процентов.

— Это не доказательство, — писала Анна. — Выборка мала. Ген у птиц может выполнять другую функцию. Нужно больше образцов и функциональный анализ. Но это первая зацепка. Первая реальная зацепка, Михаил.

Он перечитал письмо трижды. Потом распечатал и положил в папку с надписью «Доказательства». Папка была тонкой. Но она начала наполняться.

В апреле он продал квартиру. Покупатель, пожилой норвежец с лицом моржа, долго торговался, но в итоге дал цену, на которую Михаил и рассчитывал. Денег хватило на оборудование — новые камеры, спутниковый терминал, набор для генетического анализа в полевых условиях, запас корма для птиц на два года. Остаток положили на счёт частной компании, зарегистрированной Волковым на Кипре. Компания называлась «Бореалис Рисёрч». В уставе было написано: «Изучение поведения животных в естественной среде». Ни слова об альбатросах, ни слова о насилии, ни слова о людях.

В мае они вылетели на Фареры. Оттуда — катером на Эйдисхольм. Капитан-исландец, тот же, что возил их все прошлые годы, посмотрел на гору оборудования и покачал головой.

— Опять вы.

— Опять, — сказал Михаил.

— Мне звонили из Осло. Спрашивали, не вожу ли я вас на остров. Я сказал — нет, не вожу.

— Спасибо.

— Я не врал. Я вас не вожу. Я везу груз. А вы — пассажиры. В моих бумагах так и записано. Так что не благодарите.

Исландец попыхтел трубкой и отвернулся к штурвалу. Катер отошёл от пирса и взял курс на северо-запад. Погода была ясной, море спокойным. Михаил стоял на палубе и смотрел вперёд, туда, где за горизонтом лежал остров.

Остров. Третий год. Двадцать четыре птицы в вольере, которые ждали их — или не ждали, просто жили своей птичьей жизнью, не подозревая, что от их поведения зависит ответ на вопрос, который люди боялись задать с тех пор, как первый человек убил второго.

Катер шёл шесть часов. Остров появился на горизонте как мираж — белое пятно на синем. Птицы кружили над скалами, их были тысячи, они взлетали и садились, кричали, жили. Колония процветала. Запах гуано ударил в нос ещё до того, как катер подошёл к месту высадки.

Они выгрузились. Перетаскали ящики на берег. Исландец, не прощаясь, дал задний ход. Катер исчез за скалами. Тишина наступила не сразу — птичий гвалт стоял над островом, как всегда. Но под этим гвалтом была тишина. Тишина пустоты, одиночества, отрезанности от мира.

— Ну что, — сказал Волков, оглядывая скалы. — Дом, милый дом.

— Пошли к вольеру, — сказал Михаил.

Они пошли. Тропа за зиму заросла, но Михаил помнил каждый камень. Через полчаса они поднялись на гряду и увидели вольер.

Сетка была цела. Кормушки пусты, но птицы были живы. Двадцать три. Михаил пересчитал — двадцать три. Одной не хватало. Он открыл вольер и вошёл внутрь. Птицы шарахнулись к дальней стене. Мёртвая птица лежала у камней — это был самец, номер одиннадцать по их нумерации. Михаил осмотрел труп. Следов насилия не было. Вероятно, умер от болезни или старости.

— Двадцать три, — сказал он Волкову. — Один погиб.

— Это проблема?

— Это жизнь. Будем работать с теми, что есть.

Они починили кормушки, насыпали рыбы, налили пресной воды. Птицы не приближались, пока люди были внутри. Михаил и Волков вышли, закрыли сетку и сели на камни.

— Третий год, — сказал Волков. — Как думаешь, они начнут размножаться в этом сезоне?

— Должны. Возраст подходящий, условия идеальные. Если нет — значит, изоляция мешает им больше, чем я думал.

— И что тогда?

— Тогда будем ждать. Альбатросы живут долго. У нас есть время.

Они сидели и смотрели, как птицы в вольере осторожно приближаются к кормушкам. Михаил думал о том, что где-то среди этих двадцати трёх, согласно его теории, есть две или три птицы, которые носят в себе аллель. Которые, если дать им шанс, убьют. Просто потому что не могут иначе. Просто потому что так устроен их мозг.

И никто не знает, какие именно это птицы. Пока не знает. Пока они не начали убивать.

Вечером они разбили лагерь на старом месте. Поставили палатки, протянули тросы, разожгли очаг. Волков варил кашу на горелке. Михаил сидел с блокнотом и записывал первые наблюдения нового сезона.

«День первый. Вольер: двадцать три особи, все живы, состояние удовлетворительное. Корм принят. Основная колония: начало периода гнездования. Отмечены первые кладки. Настроить камеры завтра».

Он закрыл блокнот и поднял голову. Солнце садилось в океан, окрашивая воду в медь и золото. Птицы затихали. Где-то далеко, на скалах, альбатросы укладывались спать, прижимаясь друг к другу. Через несколько недель у них появятся птенцы. А потом — он знал это с пугающей уверенностью — начнутся убийства.

Десять процентов.

Всегда десять процентов.

Он лёг спать и долго не мог уснуть, слушая, как море бьётся о скалы. Под этот шум он в конце концов провалился в темноту, в которой не было ни птиц, ни людей, ни вопросов — только глухой ритм волн, как сердце, которое бьётся в груди огромного зверя, спящего под водой.

Глава четвертая

Четвёртый сезон на острове начался с открытия, которого Михаил не ждал. Точнее, ждал, но не так скоро. Птицы в вольере загнездились.

Это случилось в середине июня, когда солнце уже не заходило за горизонт, а только касалось его краем и снова ползло вверх, как будто не могло решиться на ночь. Михаил пришёл к вольеру в свою обычную смену — шесть утра, смена Волкова, который дежурил ночью. Волков сидел на камне с биноклем и кружкой остывшего чая. Вид у него был такой, будто он увидел привидение.

— Они строят гнёзда, — сказал он вместо приветствия.

Михаил взял бинокль. В дальнем углу вольера, у ручья, три пары синхронно таскали в клювах пучки сухой травы и складывали их в кучи. Движения были ритуальными, древними, как сам вид. Самцы приносили материал, самки укладывали. Остальные птицы наблюдали — одни равнодушно, другие с явным интересом, вытягивая шеи.

— Сколько пар? — спросил Михаил.

— Пока три. Но ещё две пары крутятся рядом, присматриваются. Думаю, к концу недели будет пять.

Михаил сел рядом с Волковым на камень. Утренний ветер тянул с моря, холодный и солёный. Чайки кричали над головой. Где-то в основной колонии, за скальной грядой, уже стоял обычный гвалт — тысячи птиц выясняли отношения, строили гнёзда, откладывали яйца. Там жизнь шла своим чередом, подчиняясь миллионолетнему ритму. А здесь, за сеткой, двадцать три птицы делали то же самое, не зная, что они — эксперимент.

— Значит, изоляция не мешает размножению, — сказал Михаил. — Это уже результат.

— Это промежуточный результат. Главный будет, когда появятся птенцы.

— Когда они появятся, мы должны быть готовы. Круглосуточная запись. Все камеры — на вольер. Основная колония подождёт.

— А если там что-то важное произойдёт?

— Там всё уже известно. Десять процентов. Мы это знаем. А здесь — неизвестно. Здесь всё в первый раз.

Они перетащили к вольеру две лучшие камеры — те, что с инфракрасной подсветкой и датчиками движения. Протянули кабели к генератору. Настроили удалённый доступ через спутниковый терминал — теперь можно было смотреть записи с ноутбука в палатке, не бегая к вольеру каждый час. Система работала с перебоями, спутник часто терял сигнал, но Михаил был доволен. У них была петля. У них было время.

Волков взял на себя основную колонию. Он ходил туда каждое утро, считал гнёзда, метил новые пары, фиксировал случаи агрессии. Анна прислала с материка запас реагентов для генетического анализа — они с Волковым наловчились брать кровь у птенцов так же ловко, как она. Образцы складывали в переносной холодильник, работающий от солнечных батарей. К осени должен был набраться материал для полноценной статистики.

Июнь перетёк в июль. В вольере появились яйца — пять кладок, по одному яйцу в каждой, как и положено альбатросам. Птицы сидели на гнёздах попеременно, самец и самка сменяли друг друга каждые пять-шесть часов. Всё шло по учебнику. Идеально. Слишком идеально.

— Мне это не нравится, — сказал Волков однажды вечером. Они сидели у очага, ели рыбные консервы с галетами. — Слишком гладко. Как в инкубаторе.

— Это хорошо. Мы создали идеальные условия. Теперь смотрим, что будет.

— А если ничего не будет? Если они все вырастят птенцов и никто никого не убьёт?

— Тогда я ошибся. И мы закрываем проект.

— Ты сможешь это признать?

Михаил отложил галету. Посмотрел на огонь. Искры улетали в серое небо, смешиваясь с пеплом.

— Я хочу ошибиться, — сказал он тихо. — Ты не понимаешь, как сильно я хочу ошибиться. Если я ошибаюсь — значит, всё, что мы знаем о зле, правда. Зло — это выбор. Свободный выбор человека. И с ним можно бороться. Воспитанием, законами, культурой. Можно построить рай, и в раю не будет убийц. Но если я прав — тогда рая нет. Нигде. Даже у альбатросов. Даже здесь, за сеткой, в идеальных условиях. Тогда всё, что мы делаем — строим заборы. Только заборы. А зверь всё равно внутри.

Волков молчал. Он был молод и ещё верил в прогресс. В то, что человек становится лучше. Что история идёт куда-то, куда стоит идти. Михаил тоже верил когда-то. До острова. До альбатросов. До цифр, которые не укладывались ни в одну теорию, кроме самой страшной.

В конце июля вылупились первые птенцы.

Это произошло ночью. Михаил проснулся от сигнала — датчик движения в вольере сработал. Он сел к ноутбуку, включил трансляцию. На экране, в зеленоватом свете инфракрасной подсветки, самка в гнезде номер три привстала, и из-под неё показался мокрый комок — птенец, только что пробивший скорлупу. Он шевелился, открывал клюв, требовал еды. Самка склонилась над ним и начала кормить отрыгнутой рыбой.

Михаил смотрел, не отрываясь. Что-то в нём дрогнуло — то, что всегда дрожит при виде новой жизни, даже у самых зачерствевших наблюдателей. Он разбудил Волкова.

— Началось.

— Что?

— Вылупление. Гнездо номер три.

Волков подскочил к ноутбуку. Они смотрели вдвоём, как птенец обсыхает под матерью, как неуклюже пытается поднять голову, как тычется слепым клювом в материнское оперение. Это было чудо. Или просто биология — смотря с какой стороны посмотреть.

Через три дня вылупились все пять птенцов. Пять серых пушистых комков, пищащих и требующих еды. Родители работали без остановки — летали к воде, ловили рыбу, возвращались, кормили. В вольере стоял ровный гул довольной, сытой жизни.