Береговой лежбище альбатроса

— Я читала ваш отчёт, — сказала она в первый же день, когда они сидели на ящиках и разбирали оборудование. — Мне понравилось. Не понравилось, как вы интерпретировали, но данные хорошие.

— А что не так с интерпретацией?

— Вы склонны видеть паттерны там, где их может не быть. Десять процентов инфантицида — это может быть тысяча причин. Вы выбрали одну. Самую мрачную.

— Я не выбирал. Она сама выбралась.

Анна усмехнулась. У неё была улыбка человека, который привык иметь дело с трудными мужчинами и не бояться их.

— Посмотрим. Я здесь, чтобы анализировать кровь птиц. Гормоны стресса, тестостерон, серотонин. Может быть, найду физиологический коррелят ваших «убийц». Если найду — отлично, будет биохимия. Если не найду — тогда ваша теория станет чуть более вероятной.

— Справедливо.

Они начали работу на следующий день. Анна развернула полевую лабораторию в старой палатке для оборудования — микроскоп, центрифуга, пробирки, реагенты, всё компактное, армейского образца. Она ловила птиц силками, брала кровь из крыльевой вены и отпускала. Михаил наблюдал за её работой с уважением — она была быстрой и точной, птицы страдали меньше минуты.

Волков занялся камерами. За зиму он достал новое оборудование — камеры с ночным видением, способные снимать в инфракрасном диапазоне. Теперь они видели всё, что происходило в колонии, двадцать четыре часа в сутки.

Михаил взял на себя самое трудное. Он начал строить вольер.

Место он выбрал ещё в прошлом году — небольшая лагуна на северо-западной оконечности острова, отделённая от основной колонии скальной грядой высотой метров двадцать. В лагуне была пресная вода — ручей, сбегающий со скал, — и достаточно места для двух-трёх десятков гнёзд. Михаил привёз с собой сетку, столбы, крепёж. Он работал один, вручную, день за днём. Долбил скальную породу для столбов, натягивал сетку, укреплял углы. Через месяц вольер был готов — огороженный участок берега площадью около двух тысяч квадратных метров, с выходом к воде, но перекрытый сеткой сверху, чтобы птицы не улетели.

Волков смотрел на это и молчал. Анна сказала только: «Ларссон не в курсе, да?»

— Нет.

— Это нарушение примерно десяти пунктов разрешения.

— Знаю.

— Если институт узнает, вас уволят.

— Знаю.

Она больше не спрашивала. Она вообще была из тех людей, которые понимают одержимость. Может быть, потому что у неё была своя.

В середине июня они отловили первых птиц для вольера. Михаил выбрал двадцать четыре особи — двенадцать самцов и двенадцать самок, все молодые, в возрасте первой кладки. У них не было опыта гнездования в большой колонии, не было опыта убийства. Они были, насколько можно было судить, чистыми листами.

Их поместили в вольер. Первые дни птицы метались вдоль сетки, бились о неё крыльями, отказывались от еды. Михаил сидел снаружи и ждал. Он знал, что альбатросы привыкают медленно, но привыкают. Через неделю они начали есть рыбу, которую он оставлял на камнях. Через две — начали строить гнёзда.

— Они адаптируются, — сказала Анна. — Это хороший знак.

— Хороший для них или для эксперимента?

— Для обоих.

Вольер стал их вторым лагерем. Михаил проводил там всё свободное время, наблюдая за маленькой колонией в бинокль. Он завёл отдельный журнал — «Вольер. Год первый». В него он записывал каждое событие: кормление, спаривание, постройку гнёзд, агрессивные стычки. Агрессии пока было мало — птицы осваивались, устанавливали иерархию, разбирали территорию. Это была нормальная, функциональная агрессия, ожидаемая и предсказуемая.

В большой колонии тем временем продолжалось то же, что и в прошлом году. Птенцы вылупились в конце июня — тысячи пушистых комков, пищащих и требующих еды. Михаил и Волков возобновили круглосуточное наблюдение. Анна брала кровь у каждой птицы, которую удавалось поймать, и у каждой, которую они идентифицировали как убийцу. Она искала коррелят. Гормональный сдвиг. Маркер стресса. Что угодно, что отличало бы убийц от нормальных птиц.

К концу июля у неё не было ничего.

— Кортизол в норме, — сказала она вечером, сидя у очага. В руках у неё была кружка с чаем, пар поднимался в холодный воздух. — Тестостерон в норме. Серотонин — небольшое снижение, но в пределах статистической погрешности. Физиологически эти птицы неотличимы от остальных.

— Я же говорил, — сказал Михаил.

— Это не доказывает вашу теорию. Это только доказывает, что простого гормонального объяснения нет. Может быть, есть сложное. Может быть, дело в рецепторах, а не в уровне гормонов. Может быть, в нейромедиаторах, которые мы не можем измерить в полевых условиях.

— Или дело в структуре мозга. Врождённой. Независимой от гормонов.

Анна посмотрела на него. В свете костра её лицо казалось вырезанным из дерева — резкие черты, глубокие тени.

— Вы хотите, чтобы это было правдой, — сказала она. — Я не понимаю почему. Если ваша теория верна, это означает, что мы ничего не можем сделать с жестокостью. Никогда. Вы этого хотите?

— Я хочу знать правду.

— Это не ответ.

Михаил долго смотрел в огонь. Потом сказал:

— Когда мне было двенадцать, у меня был друг. Его звали Олег. Мы жили в одном дворе. Однажды он поймал голубя, привязал к лапе нитку и поджёг её. Голубь взлетел, горящий, и упал через несколько метров. Олег смеялся. Ему нравилось. Он не был злым мальчиком. У него были хорошие родители, его не били, у него было всё нормально. Но ему нравилось. Я думал об этом всю жизнь. Почему ему нравилось? Откуда это взялось? Если это воспитание — то почему у его брата, который рос в той же семье, такого не было? Если это среда — почему тогда из одной среды выходят и святые, и убийцы?

— Вы хотите найти алиби для Олега? — спросила Анна. — Сказать, что он не виноват, потому что родился таким?

— Я хочу понять, — сказал Михаил. — Просто понять.

Они замолчали. Прибой гудел внизу, птицы спали. Где-то в темноте, в вольере за скалой, двадцать четыре альбатроса проживали свою новую жизнь в идеальных условиях — без хищников, без голода, без конкуренции. Михаил думал о том, что через год или два они начнут размножаться. И тогда он увидит то, ради чего всё это затеял. Увидит, проявится ли жестокость в раю.

Если да — у него будет ответ. Если нет — значит, он ошибался. Он почти хотел ошибиться.

Август принёс шторм. Такого шторма они ещё не видели — ветер с Атлантики, который срывал пену с волн и швырял её в скалы с силой пушечного ядра. Две палатки сорвало, одну унесло в море. Они укрепили оставшуюся всем, чем могли — тросами, камнями, собственными телами. Анна прижимала к груди контейнер с образцами крови, как ребёнка. Волков, бледный от холода, держал генератор. Михаил стоял у входа в палатку и смотрел на колонию.

Птицы пережидали шторм, прижавшись к скалам. Птенцы прятались под родителями. Ветер выл так, что заглушал крики птиц. Но колония держалась. Тысячи лет эволюции научили альбатросов переживать шторма.

Шторм кончился на третьи сутки. Море успокоилось так же внезапно, как взбесилось. Солнце вышло, и остров засиял — мокрые скалы блестели, как полированный камень. Птицы начали разбирать разрушенные гнёзда. Птенцы, пережившие шторм, выбирались из-под родительских крыльев, оглушённые, но живые.

И тогда это случилось снова. Даже чаще, чем в прошлом году. Как будто шторм что-то сдвинул в птицах, ослабил какой-то тормоз. За три дня после шторма они зафиксировали одиннадцать убийств. Одиннадцать птенцов, убитых взрослыми птицами без всякой причины. Михаил смотрел на записи с камер, и его лицо ничего не выражало. Он только записывал цифры в журнал.

— Одиннадцать за три дня, — сказал Волков. — Это выше нормы.

— После шторма. Стресс. Это объяснимо.

— Ты защищаешь свою же теорию или опровергаешь?

Михаил не ответил. Он смотрел на экран ноутбука, где застыл кадр — взрослый альбатрос над мёртвым птенцом. Клюв птицы был в крови. Глаза были спокойны.

— Это не стресс, — сказал он наконец. — Это возможность. Шторм нарушил порядок в колонии, ослабил социальный контроль. И те, кто всегда готов убивать, получили возможность. Вот и всё.

— Значит, общество их сдерживает?

— Да. Как у людей. Страх наказания. Социальное давление. Вот что держит десять процентов от убийства.

Анна, которая слушала разговор, сидя на корточках у своей лаборатории, подняла голову.

— Это получается, что без общества все мы — убийцы?

— Не все. Десять процентов. Остальные девяносто могут жить без насилия.

— А эти десять процентов среди нас? — спросила она. — Здесь, на острове? В этой палатке?

Вопрос повис в воздухе. Волков посмотрел на Михаила. Михаил — на Анну. Никто не улыбался.

— Статистически — да, — сказал Михаил. — Из четырёх человек статистически может быть носитель. Но статистика не работает на малых выборках.

— Утешительно, — сказала Анна и вернулась к своим пробиркам.

Вольер пережил шторм хорошо. Сетка выдержала, столбы устояли. Птицы внутри, напуганные, но целые, жались к дальней стене. Михаил проверил каждую — все двадцать четыре были живы. Он дал им свежей рыбы и пресной воды. Они начали есть.

Вечером он сидел у вольера и смотрел, как солнце садится за скалы. Он думал о предстоящем сентябре, когда катер заберёт их с острова. Он думал о статье, которую начнёт писать сразу по возвращении. У него было достаточно данных для публикации — два сезона наблюдений, цифры, статистика. Без интерпретаций, как советовал Ларссон. Просто факты.

Но он знал, что факты заговорят сами. Десять процентов — это слишком точная цифра, чтобы быть случайностью. Десять процентов альбатросов убивают без причины. Десять процентов шимпанзе в колонии Гудолл проявляли немотивированную агрессию. Десять процентов людей в любом обществе, по некоторым оценкам, имеют садистические наклонности. Совпадение? Может быть. А может быть — закон природы, который никто не хотел формулировать вслух.

Он думал об Олеге, мальчике с горящим голубем. Где он сейчас? Может быть, у него семья, дети, работа. Может быть, он никогда больше не причинил никому вреда. Может быть, общество сдержало его, как сдерживает большинство. А может быть — нет. Может быть, он сидит в тюрьме. Или лежит в земле. Или носит дорогой костюм и управляет компанией, и никто не знает, что ему снится по ночам.

Михаил достал блокнот и при свете угасающего дня написал одну фразу:

«Мы не падаем. Мы рождаемся упавшими. Просто некоторым удаётся встать».

Он перечитал написанное, усмехнулся — слишком пафосно, не для научной статьи — и вырвал страницу. Но не выбросил. Сложил и убрал в карман.

В сентябре пришёл катер. Они погрузили оборудование, образцы, записи. Вольер остался на острове — ждать следующего сезона. Птиц из вольера Михаил не стал выпускать. Они остались внутри, на полном обеспечении. Он оставил автоматические кормушки с запасом на месяц и камеры, которые будут снимать весь год. Если птицы переживут зиму — эксперимент продолжится. Если нет — значит, нет.

Капитан-исландец, тот же, что и в прошлый раз, курил трубку и смотрел на учёных с привычным скепсисом.

— Вы странные люди, — сказал он Михаилу. — Третий год сюда ходите. Что вы ищете?

— Птиц.

— Птиц можно смотреть где угодно. Зачем этот остров?

— Здесь особенные птицы.

Исландец хмыкнул и выбил трубку о поручень.

— Все птицы особенные. Просто люди не умеют смотреть.

Катер взял курс на юго-восток. Остров уменьшался за кормой, превращаясь в белую точку, потом в ничто. Михаил стоял на палубе и смотрел назад. Он думал о двадцати четырёх птицах в вольере, которые остались там одни, в темноте, под ветром. О птицах, которые ничего не знали о своей роли в эксперименте. О птицах, которые просто жили.

И о десяти процентах, которые, может быть, уже начали убивать. Просто потому что не могли иначе. Просто потому что так было написано в их генах, в их мозге, в самой сути их существа.

Он повернулся и пошёл в каюту. Нужно было начинать писать статью. Впереди была зима в Осло, кабинет Ларссона, разговоры, уговоры, компромиссы. Впереди была война, которую он собирался вести в одиночку.

Но сначала — статья. Только факты. Без интерпретаций.

Глава третья

Статья вышла в январе. Журнал принял её после трёх раундов рецензирования и сорока семи правок, каждая из которых далась Михаилу как зуб, вырванный без наркоза. Название было сухим, как того требовал академический формат: «Случаи неадаптивного инфантицида в колонии северного альбатроса (Diomedea borealis): частота, распределение, возможные причины». Ни слова о людях. Ни намёка на теорию.

И тем не менее.

Первая неделя после публикации прошла тихо. Потом кто-то из научных журналистов раскопал старые тезисы Михаила — те, что он имел неосторожность выложить на сайте института три года назад. Тезисы назывались «Этология насилия: к вопросу о биологических предпосылках внутривидовой агрессии у высших позвоночных». Там было всё — и альбатросы, и шимпанзе Гудолл, и люди. Особенно люди. Журналист прочитал, сопоставил, сделал выводы. Через сутки заголовок «Норвежский учёный: жестокость заложена в генах» висел на полусотне новостных сайтов.

Михаил проснулся в своей квартире в Осло от телефонного звонка. Звонил Ларссон.

— Вы читали?

— Что?

— Включите компьютер.

Михаил включил. Увидел. Прочитал. В горле пересохло.

— Это не то, что я писал, — сказал он.

— Это то, что они поняли. Или захотели понять. Вы давали интервью?

— Нет.

— Тогда откуда у них тезисы?

— С сайта института. Они висели там с позапрошлого года. Я забыл их удалить.

Ларссон помолчал. В трубке было слышно, как он дышит — размеренно, тяжело.

— Завтра пресс-служба выпустит опровержение. Вы не будете комментировать ничего. Вообще ничего. Ни с кем не говорить. Это понятно?

— Да.

— И готовьтесь. Будет шум.

Шум был. Неделю телефон у Михаила звонил не переставая. Журналисты хотели комментариев. Коллеги хотели объяснений. Какие-то люди с улицы звонили и молчали в трубку, или кричали, или плакали. Одна женщина сказала, что её сына убили два года назад, и теперь она знает, что убийца просто «родился таким», и это, по мнению женщины, означало, что убийцу нужно было не сажать, а лечить, и не лечить даже, а изолировать, потому что лекарства не существует. «Вы это хотели сказать?» — спросила она. Михаил не нашёлся что ответить. Женщина бросила трубку.

К концу недели его пригласили на встречу с этической комиссией института. Он шёл по коридору, мимо портретов забытых учёных, и чувствовал себя как человек, идущий по мосту, который горит с обоих концов. В комнате заседаний сидели шестеро. Ларссон — с краю, с лицом человека, который уже всё решил, но обязан соблюсти процедуру. Два профессора-этолога, которых Михаил знал шапочно. Один нейробиолог с мировым именем, седой и желчный. Представитель министерства — женщина в деловом костюме, которая всё время смотрела в телефон. И юрист института — молодой парень с лицом хорька.

— Мы рассмотрели ситуацию, — начал Ларссон. — Формально вы не нарушили процедуру. Статья в журнале — чистые наблюдения, без спекуляций. Тезисы на сайте были размещены до введения новых правил о публичных высказываниях сотрудников.

— Тогда в чём проблема? — спросил Михаил.

— Проблема в том, — подал голос нейробиолог, — что ваши наблюдения в сочетании с вашими прежними тезисами создают картину, которую пресса интерпретирует определённым образом. Институт не может позволить себе ассоциироваться с биологическим детерминизмом в вопросах насилия. Это не только научно спорно — это политически опасно.

— Научно спорно? — переспросил Михаил. — У меня два года наблюдений. Цифры. Видеозаписи. Что именно спорно?

— Спорна интерпретация, — сказал один из этологов, толстый мужчина с одышкой. — Вы связываете инфантицид у птиц с человеческой агрессией. Это антропоморфизм. У птиц нет свободы воли, нет культуры, нет морали. Их поведение — продукт эволюции. У людей — продукт общества. Сравнивать некорректно.

— А если я докажу, что механизм один и тот же?

— Как вы это докажете? — спросил нейробиолог. — У вас нет данных по нейробиологии человека. У вас нет генетических данных по птицам. У вас есть только поведенческие наблюдения. Этого недостаточно для выводов такого масштаба.

— Поэтому я и предлагаю расширить исследование, — сказал Михаил. — Генетический анализ птиц-убийц. Сравнение с контрольной группой. Изоляционный эксперимент.

— Изоляционный эксперимент, — повторил юрист, и его голос был как лёд. — Вы имеете в виду вольер, который вы построили на острове без разрешения?

В комнате стало тихо. Михаил посмотрел на Ларссона. Тот не отвёл взгляда, но в глазах у него было что-то похожее на сожаление.

— Откуда вы знаете?

— Капитан катера, который вас возит, — сказал юрист. — Он видел вольер. Он упомянул его в портовом отчёте, когда заправлялся на Фарерах. Отчёт прочитали. Дальше было легко. Вы построили сооружение на охраняемой территории без согласования с природоохранным ведомством. Это административное нарушение.

— Я хотел подать заявку.

— Но не подали.

— Потому что мне бы не разрешили.

— Именно, — сказала женщина из министерства, поднимая глаза от телефона. — Вам бы не разрешили. И вы это знали. Поэтому построили самовольно.

Михаил молчал. Он смотрел на стол, на царапины на деревянной столешнице, на блики света от лампы. Он думал о двадцати четырёх птицах в вольере, которые сейчас сидели там одни, в зимней темноте. Если его отстранят, кормушки опустеют через месяц. Птицы умрут.

— Вольер нужно демонтировать, — сказала чиновница. — Или оформить официально. Второе — это год согласований, экологическая экспертиза, общественные слушания. Первое — быстрее.

— Птицы погибнут.

— Птицы не являются охраняемым видом. Северный альбатрос не в Красной книге. С юридической точки зрения это не проблема.

— С научной — проблема.

— Наука, — сказал нейробиолог, — не делается в обход закона. Если ваша теория верна, вы докажете её легальными методами. Если нет — может быть, и доказывать нечего.

Заседание длилось ещё час. Михаил почти не говорил — он понял, что всё уже решено, его позвали не для дискуссии, а для оглашения приговора. Приговор был таким: публичное предупреждение, временное отстранение от полевых работ на три месяца, обязательство демонтировать вольер или узаконить его через полную процедуру. Если он выберет узаконивание — институт не будет чинить препятствий, но и помогать не будет. Если демонтаж — институт оплатит вывоз конструкций. Третьего не дано.

Когда он вышел из здания института, шёл снег. Мокрый ословский снег, который тает на лету и превращается в грязь под ногами. Михаил стоял на крыльце и смотрел на серое небо. Он думал о том, что проиграл сражение, но не войну. У него оставались деньги от продажи квартиры — правда, квартира ещё не продалась, но покупатель был. У него были данные. У него были птицы в вольере — пока живые. И у него была Анна.

Он позвонил ей в тот же вечер.

— Мне нужно закончить генетический анализ, — сказал он. — Без института. Частным порядком. У тебя есть доступ к лаборатории в Тромсё?

Анна долго молчала. Потом сказала:

— Доступ есть. Но это будет стоить денег. И если кто-то узнает, что я помогаю тебе в обход института, меня тоже уволят.

— Я заплачу. И никто не узнает.

— Самоуверенно.

— Я научился прятать следы.

Она засмеялась — коротко, без веселья.

— Ты понимаешь, что это звучит как паранойя? Тайный вольер, тайные анализы, заговор института против тебя.

— Это не паранойя, если они действительно против.

— Они не против тебя, Михаил. Они против последствий. Ты хочешь сказать людям, что они животные. Что их мораль — тонкая плёнка поверх инстинкта. Никто не хочет это слышать. И особенно никто не хочет, чтобы это говорил учёный с государственным финансированием.

— Это правда.

— Правда бывает разная. Есть правда, которая освобождает. А есть правда, которая убивает. Ты уверен, что твоя правда — первого рода?

Михаил не ответил. Он не был уверен. Но он знал, что уже не может остановиться. Это было как течение — оно подхватило его и несло, и грести против было невозможно, да и не хотелось.

Он положил трубку и сел за стол. Перед ним лежал блокнот с записями двух сезонов. Он открыл его на чистой странице и написал: «Что я знаю наверняка».

Пункт первый. В популяции северных альбатросов примерно десять процентов особей совершают акты внутривидового насилия, не имеющие адаптивной функции. Это не голод, не конкуренция, не защита. Это убийство ради убийства.

Пункт второй. Данное поведение не коррелирует с уровнем гормонов стресса, тестостероном или серотонином в доступных для полевого анализа пределах. Физиологически «убийцы» неотличимы от нормальных птиц.

Пункт третий. Частота актов насилия возрастает в периоды, когда социальный контроль ослаблен — после штормов, во время миграционной суеты, при снижении плотности гнездования. Это означает, что общество альбатросов выполняет сдерживающую функцию, аналогичную человеческому обществу.

Пункт четвёртый. Изоляционный эксперимент только начат и не дал пока результатов. Птицы в вольере адаптировались, но не приступили к размножению. Для получения значимых данных требуется не менее трёх-пяти лет.

Пункт пятый. Научное сообщество в лице руководства института не готово поддержать расширение исследования и активно препятствует ему, опасаясь социальных и политических последствий.

Пункт шестой. Если теория верна, то склонность к немотивированному насилию — врождённая характеристика части популяции любого вида социальных животных, включая человека. Она не является патологией в строгом смысле слова. Она является нормой реакции, крайним значением на кривой распределения агрессивности. Это не болезнь. Это биология.

Он перечитал написанное. Перечеркнул последнюю фразу. Написал снова: «Это биология». Подчеркнул дважды.

В дверь постучали. Он открыл. На пороге стоял Волков, мокрый от снега, с бутылкой чего-то в руке.

— Я слышал про комиссию, — сказал он. — Решил зайти.

— Заходи.

Они сидели на кухне. Михаил пил чай, Волков — что-то из своей бутылки, пахнущее анисом. За окном темнело — зимний день в Осло короток, как миг между двумя ночами.

— Я увольняюсь из московского института, — сказал Волков.

— Почему?

— Потому что они сказали мне не продолжать работу с тобой. Сказали, что это вредит моей репутации.

— И ты решил уволиться?

— Я решил, что репутация — это не то, что я хочу иметь. Я хочу знать. Как ты. Я хочу знать, почему альбатросы убивают.

Михаил посмотрел на Волкова. Молодой, красноглазый, упрямый. Он вспомнил себя двадцать лет назад — аспиранта, который верил, что наука — это поиск истины, а не компромисс с обществом.

— Ты понимаешь, что будет дальше? — спросил он. — Институт нас не поддержит. Денег не будет. Придётся работать на свои. И публиковаться в журналах без импакт-фактора. И терпеть насмешки на конференциях. И может быть, никогда не получить постоянную позицию.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь?

— Хочу.

Михаил допил чай. Встал, подошёл к окну. За стеклом падал снег — густой, тяжёлый, такой, какой бывает только в феврале, когда зима уже устала, но весна ещё не проснулась.

— Тогда слушай план, — сказал он.

План был прост. Они продают всё, что у них есть. У Михаила — квартира, доставшаяся от матери. У Волкова — машина и дача под Москвой, оставшаяся от деда. Общих денег хватит на три года автономной работы. Они регистрируют частную исследовательскую организацию где-нибудь в офшоре — для формальной независимости. Они возвращаются на Эйдисхольм. Они расширяют вольер. Они проводят генетический анализ. Они ждут, пока птицы в вольере начнут размножаться. Они наблюдают. Они записывают. Они ничего не публикуют, пока не наберут достаточно данных, чтобы ответить на любой вопрос. И тогда они публикуют всё сразу — полный отчёт, который невозможно будет проигнорировать.