Катарсис

За эти дни я так и не свыкся со своим новым обликом. Растрепанные пряди угольно-черных волос, жёсткие на ощупь, из которых вызывающе торчат острые, поблескивающие рога, словно лезвия, выступающие прямо из висков. Кожа приобрела мертвенно-серый оттенок, будто выточенный из камня или покрытый слоем пепла, а шею теперь украшали странные, будто выжженные узоры: три горизонтальные линии, пересеченные одной вертикальной. Словно клеймо, древний знак принадлежности к этому проклятому месту. В целом, мне этот образ даже нравился, он отражал мою внутреннюю суть – что-то дикое, необузданное, отвергнутое. Но каждый раз, бросая взгляд в обломок зеркала или в тёмную, отражающую поверхность, я невольно вздрагивал, видя не себя, а жуткого незнакомца, который, тем не менее, был мной. Это было не столько от страха, сколько от внезапного, пронзительного осознания – я изменился, и пути назад нет.

Внезапно внутренности скрутило жуткой судорогой, такой резкой, что я согнулся пополам. Всего через считанные секунды горло обожгло огнём, и меня вырвало. Густая, почти черная кровь хлынула изо рта, пачкая и без того грязную землю. На языке остался едкий, металлический привкус, словно я проглотил горсть старых, ржавых монет. Это было... крайне тревожно. Не то чтобы я был знаком с нормальной физиологией гроллов, но такое определенно не входило в список ожидаемых «бонусов» этого нового существования.

Мне было, по большому счёту, плевать на своё самочувствие. Привычка игнорировать боль, накапливается годами человеческой жизни, теперь стала второй натурой. Однако этот симптом был новым, и, признаюсь, немного выбивал из колеи. Но я стиснул зубы. Никакой мерзкий спазм не заставит меня отказаться от цели. Превозмогая слабость, я всё же направился к назначенному месту, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой пульсацией в висках.

Небо над Разломом полыхало тревожным красным, словно кто-то разлил густую кровь по горизонту. Каждый шаг давался с трудом – ноги казались налитыми свинцом, подкашивались на пути. Голова кружилась, а перед глазами плыли темные пятна. Было крайне опасно выходить из дома в таком состоянии, да и просто появляться на улице, когда сгущаются сумерки, но разворачиваться было уже поздно. Я почти чувствовал нетерпение Ксенолита. Наконец, я добрался до места назначения. Он сидел наверху искореженного, пустого вагона, свесив ноги и покачивая ими в воздухе. Поначалу я думал, что он меня не заметил, но стоило мне сделать пару шагов к составу, как он резко повернул голову, и я услышал:

— И тебе привет, – раздалось сверху, – Я крайне удив…

— Ответь на вопросы и я свалю, – перебил я его, не давая договорить. Мой голос звучал глухо, но непреклонно, отражая мое скверное самочувствие и непоколебимую решимость.

Ксенолит хмыкнул, склонив голову набок, и его усмешка никуда не делась.

— Удиви.

Я, кряхтя и цепляясь за ржавые выступы, забрался на вагон, приземлившись рядом с ним. Желудок снова протестующе сжался, но я постарался не обращать внимания. Прежде чем начать разговор, я решил оглядеться, позволяя взгляду скользить по панораме. Этот город, или то, что от него осталось, я вроде бы знал наизусть, бродя по его улочкам и развалинам. Но с этой высоты он казался таким… другим. Чужим и величественным одновременно, бесконечным лабиринтом теней и обломков под багровым небом. Повернув голову, я скользнул взглядом по его лицу и вдруг заметил то, чего раньше не видел: небольшой, но четкий крест, будто вырезанный, отмеченный на его левом виске. Он казался высеченным прямо в коже.

Я не сдержался, мой вопрос сорвался с губ, будто вырвался наружу под давлением. — Что это за крест у тебя на виске? — Каждое новое знание здесь, в этой мертвой пустоши, было на вес золота, и я собирался выжать из него всё, что только мог, пока у меня хватало сил держаться на ногах.

Ксенолит небрежно дёрнул плечом, затем медленно провёл пальцем по виску. — Какой? А-а, этот? Выстрел, прямо в висок. — Он поднял руку, приставил палец к своему виску, имитируя пистолетный выстрел, и сделал едва слышный щелчок языком, словно напоминая о собственном, внезапном и беспощадном конце. – О, а тебя, как я вижу, зарезали.

По телу пробежал мерзкий холодок, не от озноба, а от осознания. Он видел мою смерть так же ясно, как я – его крест.

— Чего? Это ты с чего взял? — Мой голос прозвучал ещё глуше, ниже, почти рычащим, словно зверь, загнанный в угол, который вот-вот сорвется.

Ксенолит просто ткнул пальцем в мою шею, прямо на странные, будто выжженные узоры, о которых я только что размышлял. Словно они были для него открытой книгой, надписи которой он читал без труда.

— У тебя есть пометки на шее, по всей видимости похожи на ножевые ранения.— В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь отстраненная, почти будничная констатация факта, от которой мне стало не по себе. Словно смерть была для него такой же обыденностью, как утренний завтрак.

— И у каждого гролла есть такие же пометки? — Я поднес руку к горлу, проводя пальцами по рельефным узорам, словно впервые ощущая их.

— В большей части да. — Ксенолит снова чуть заметно кивнул. — Это отпечаток того, как ты перешёл сюда. Последний миг твоей человеческой жизни, застывший, выжженный на коже. Твоя визитная карточка в этом мире, так сказать.

Ксенолит был явно ниже меня ростом, и теперь, когда он изучал мою шею, ему приходилось задирать голову, что создавало ощущение, будто он не просто смотрел, а пялился — нагло и бесцеремонно, почти как какой-то извращенец. Его волосы, оттенка мокрого асфальта, были чуть темнее мертвенно-серой кожи, почти сливаясь с ней, и казались такими же грубыми, как и вся его манера. Но больше всего меня выводил из себя не его взгляд, и даже не эти жуткие откровения о моей смерти, а его навязчиво-позитивный, почти беззаботный настрой. Он казался диссонансом в этом мире боли и отчаяния, и это раздражало до зубовного скрежета. Как можно быть таким… легким, когда вокруг сплошной мрак?

— Откуда у тебя столько энергии… и радости? — Я не выдержал, мой голос прозвучал куда резче, чем я предполагал. — Ты ведь буквально в аду. Здесь, кажется, даже тени страдают, а ты сидишь, словно на пикнике.

Ксенолит медленно повернул голову, и на его лице расцвела жуткая, искаженная улыбка, от которой по спине пробежал холодок. В ней не было веселья, скорее — обреченность, замаскированная под безумие.

— А кто сказал, что я рад? — Его голос стал тише, почти заговорщическим, но пропитанным ядом. — Больше путей нет. Ты обречён жить здесь и страдать, и эта мысль никогда не покинет тебя. Так почему бы не насладиться всем этим, пока ты можешь? Пока не превратился в нечто худшее.

— Ну ты и чудовищная дичь, — выдохнул я, больше не находя слов. Мой мозг отказывался принять эту философию, это извращённое восприятие реальности. Я никак не ожидал встретить здесь кого-то, кто будет наслаждаться жизнью в таком месте, где каждый вдох давался с трудом. Это было абсолютно за гранью моего понимания.

Я поспешно перевел разговор на тему, которая тревожила меня сильнее всего, отгоняя неприятный осадок от его слов. Тот вирус, та чёрная кровь, что только что хлынула из меня…

— Тот вирус, никто не пытался найти лекарство? Никто даже не пытался понять, как это остановить?

Ксенолит насмешливо фыркнул, а затем выдал едкую реплику, бросая её, словно камень.

— Если ты у нас доктор, то прошу вас в вашу лабораторию, — произнес он с такой дозой сарказма, что мне захотелось столкнуть его с вагона. — Я не ученный и не думаю, что он оказался бы среди гроллов. В этом месте нет ни лекарств, ни надежды. Так что попытки бессмысленны.

— Но ведь… — Я попытался возразить, в голове мелькали обрывки мыслей о выживании, о борьбе.

— Я пытался, Даррен, — Ксенолит оборвал меня на полуслове, и на этот раз в его голосе прозвучало неприкрытое раздражение, а глаза чуть сузились. — И знаешь что? Бесполезно.

Красное небо над нами потихоньку начинало темнеть, сгущаясь до багрово-черных оттенков. Воздух становился тяжелее, а каждый шорох казался угрозой. Это означало, что время истекает, и нужно было поторопиться, если я не хотел встретить инфицированных лицом к лицу.

— Ты считаешь, что после разлома, после смерти ничего нет? — Мой взгляд скользнул по его лицу, пытаясь найти хоть намёк на сомнение. Это был вопрос, который мучил меня с самого пробуждения.

Ксенолит улыбнулся своей жуткой улыбкой.

— Если хочешь, мы можем проверить это на тебе. Пошли кое-что покажу.

Я понял: ответа, который меня бы удовлетворил, я не дождусь. С горьким, рваным выдохом я спрыгнул с вагона на холодную, каменистую землю. Удар отозвался неприятной дрожью по всему телу, и я вновь почувствовал, как заныли внутренности, скрученные недавним спазмом. Каждый нерв кричал об опасности, но я не позволял себе замедлиться.

Мы зашли внутрь вокзала, в его берлогу.

Я неохотно поднялся по скрипучим ступеням, и передо мной предстала картина, достойная самых худших городских трущоб, умноженных на абсурд загробного мира. Неопрятная, потрепанная мебель: продавленная кровать, покрытая слоем вековой пыли, покосившийся стол с неясными разводами и несколько стульев. Воздух здесь был ещё тяжелее, чем внизу, словно он впитывал в себя все горести и отходы бессчётных смертей.

– Ты бомжуешь тут?

– Сам ты бомжуешь! А я здесь наслаждаюсь смертью. Смотри.

Я смотрел. Перед нами лежал труп гролла. Кожа — серая, как у всех нас. Но под ней, у висков, проступали чёрные вены. Толстые, узловатые, будто корни деревьев,

проросшие сквозь плоть. Глаза — открытые, но пустые. Не чёрные, как у нас. Белые. Мутные, как у дохлой рыбы.

— Он был заражён, — сказал я.

— Был. — Ксенолит кивнул. — А теперь — мусор. Я нашёл его утром. Сдох в трёх кварталах отсюда.

— Ты его знал?

— Нет. — Он помолчал. — Но мог бы.

Внутри что-то сжалось.

— Я собирал образцы, — сказал он наконец. — Крови, слюны, тканей. Пытался понять, как вирус работает. Но у меня не было нормального оборудования. Только то, что удалось найти в развалинах.

— И?

— И ничего. — Он пожал плечами. — Я не учёный. Я просто придурок, который умеет паять и читать старые медицинские журналы. Результаты были... странными. Вирус мутировал быстрее, чем я успевал его фиксировать.

— Покажи.

— Что?

— То, что ты накопал. Записи. Пробирки. Всё.

Ксенолит посмотрел на меня долгим взглядом. Потом тяжело вздохнул, встал, подошёл к своим шкафчикам. Достал ключ с шеи, открыл один из них.

Внутри были блокноты. Исписанные мелким, дрожащим почерком.

— Читай, — сказал он, протягивая один.

Я взял блокнот. Пролистал. Схемы, графики, какие-то расчёты. На полях — заметки, написанные в разное время: «температура 40.3», «реакция на свет — негативная», «образец №7 — полное отторжение».

— Что значит «отторжение»? — спросил я.

Ксенолит отвернулся.

— Лечение убивало их быстрее, чем вирус.

Я закрыл блокнот.

— у тебя неплохие расследования. Почему не продолжил?

Ксенолит не ответил. Сжал челюсти так, что желваки заходили под серой кожей.

— Я пойду, — сказал я.

— Иди.

Я вышел на улицу. Багровое небо давило на плечи.

Я продолжал идти, не останавливаясь, пока очертания Ксенолита не растворились в сумерках. В спину будто впивались его буравящие взгляды, а в ушах еще звучал его безумный смех, который, казалось, был единственным постоянным звуком в этом мире, кроме шороха собственных шагов и нарастающего биения сердца.

Сумерки уже сгущались, когда я шел домой. Навстречу мне двигались гроллы– сумрачные фигуры, от которых веяло чем-то чужим и древним. Всматриваясь в каждого, я старался разглядеть следы их смерти. У многих были странные отметины на шее либо на лбу, словно печать неведомого проклятия. По этим знакам я приблизительно понимал, как они сюда попали.

Улицы постепенно опустели, и люди стали расходиться по своим домам. Как только я зашел в свою квартиру и закрыл дверь, тишину пронзил громкий крик. Бездействие было невыносимо, и спать я не собирался. В шкафу я нашел старый ежедневник. Открыв его, я увидел страницы, исписанные рецептами разных блюд. Почерк был знаком – скорее всего, это были мамины записи. Во рту тут же вспомнился вкус каждой из этих ед, и волна ностальгии смешалась с горечью. В порыве раздражения я вырвал эти страницы и кинул в мусорное ведро.

На чистой странице я поставил решительную точку. Мне нужно было немедленно записать новую информацию. Я не знал ни сегодняшней даты, ни точного времени; казалось, здесь время потеряло всякий смысл. Все эти тревожные мысли и свои теории я тщательно записывал, заполняя лист за листом. Вопросов не становилось меньше; напротив, каждый ответ порождал новые загадки, и я продолжал записывать их без перерыва. Но чтобы получить на них ответы, я понимал, что всё-таки нужно будет посетить вокзал. Пока что мне удачно удавалось использовать Ксенолита. Я знал, что мог бы справиться и один, но его сбивчивые рассказы, полные жутких деталей, лишними точно не будут. Истощение брало своё, и я решил улечься на кровать.

Я был так измотан, что, едва закрыв глаза, сразу же провалился в сон. Голова коснулась холодной, пыльной поверхности. Меня просто выбило из этой мерзкой реальности.

Сколько прошло — час, ночь или век — я не понял: тени размывались, а свет медленно течет вниз, как расплавленное стекло. Разлом склеивал минуты в дни; тело отдыхало, но болезнь не давала. Проснувшись, я понял, что что-то внутри не просто спит — оно продвигалось вперед. Резкий спазм в желудке снова вырвал меня из сна. Та же тошнота, что мучила меня уже несколько дней, теперь обжигала горло. С каждым днём мне становилось хуже. Я чувствовал, как внутри что-то ломается. Тело болело, в висках стучало, а температура росла. Плечи опустились, словно на них лежал невидимый груз. Ноги спотыкались на каждом шагу.

Я понимал, что конец близок. И это была не просто смерть, а нечто хуже. Конец моим мучениям – да, возможно.. но куда я попаду после разлома никто не знал. Буду одним из тех тварей и буду пожирать ауресов. Вот она, моя новая, ужасная реальность.

Сил не осталось совсем. Каждый вдох, каждое движение давалось с трудом. Значит, не было и смысла куда-то идти. Раньше слабость заставляла меня бороться, но сейчас… я чувствовал, что упаду, сделав шаг. Но и лежать, ждать, пока инфекция поглотит меня, было нельзя. Это было бы как сдаться. Я всегда боролся до конца. Но тело и разум решили за меня. Веки стали тяжёлыми, сопротивление ушло. Я не выбрал сон, он выбрал меня

***

«Если после вашего ухода никто не заметил, скорее всего, вы ушли не зря» – говаривали они, и эта фраза теперь отзывалась во мне едкой горечью. Я стал часто задумываться: как там, в мире живых, обстоят дела? Объявили ли мою смерть или все благополучно забыли, продолжая заниматься своими обыденными делами? Но один факт оставался неизменным. Убийца где-то здесь. Где-то рядом со мной в разломе. И мне хотелось бы найти этого ублюдка.

Но в любом случае, сейчас, если бы я снова оказался человеком, я бы наметил себе новую цель и она тоже оказалась бы здесь как и я.

Я не жалел о содеянном, нет. Ни один из моих трупов не вызывал ни тени раскаяния. Не горечь сожалений, а скорее холодный, отстраненный анализ собственного пути – вот что властвовало над моими мыслями. Я знал, что мог прожить эту жизнь совершенно иначе, мог выбрать другие дороги, более светлые, быть может. В плане учёбы все двери были мне открыты, знания давались удивительно легко, но гораздо легче было просто забить на все старания, на свой потенциал, позволив ему рассыпаться, как золотой песок, сквозь пальцы. Приманка лёгкой жизни, где не нужно напрягаться, оказалась сильнее зова таланта. В возрасте восемнадцати лет я осознал, что нужно было зарабатывать на проживание, и тогда я нашёл себе... занятие по душе. Меня взяли работать наемным киллером. Именно эта работа – бездушная, эгоистичная, требующая хладнокровия и точности, а главное – полного отсутствия эмпатии. Смерть в чужих глазах перестала быть трагедией, превратившись в шахматную фигуру на доске. И мне нравилось это ощущение власти, этой игры, нравилось и то, что зарабатывал я прилично.

Так что, кто мог убить опытного убийцу, того, кто сам был хищником, а не жертвой – вот что оставалось для меня главной загадкой.

Один день я решил отлежаться, пытаясь отогнать дурное предчувствие, которое липкой паутиной оплетало моё сознание, но легче не стало. Наоборот. Я чувствовал, как внутри я медленно, но верно умираю – не физически, а теряя крупицы себя. С каждым днём моя агрессия становилась всё более неконтролируемой, как гейзер, что грозит прорваться сквозь тонкую корку земли. Ярость, что могла взорваться от малейшего неосторожного слова, от косого взгляда, бороться с ней становилось всё труднее. И вот в моей голове внезапно возник леденящий, пронзающий вопрос: «Если прямо сейчас остальные гроллы поймут, что я заражен, они сразу прикончат меня?»

Я знал о своих сородичах, гроллах, буквально ничего. Ни их повадки, ни их истинное состояние, ни их законы – всё это оставалось для меня абсолютной, непроницаемой тайной. Каждый гролл казался потенциальным судьёй, их взгляды могли быть приговором.

Мне хотелось осмотреть город. Хоть я и прожил в нём ранее всю свою человеческую жизнь, теперь, в этом новом, искаженном обличье, всё казалось иным. Мне чудилось, что сам город мог измениться, отражая нашу гнилую реальность. Может, появились какие-то новые детали, или же, наоборот, исчезли старые ориентиры? Сидеть на одном и том же, чертовски промозглом месте было уже бессмысленно – бездействие лишь ускоряло внутреннее разложение. И вот я здесь, на этом гнилом вокзале, пропитанном запахом сырости, отчаяния и чего-то еще, более мерзкого, что витало в воздухе Разлома.

– Ты заставил меня скучать! – раздался сверху гнусавый, до боли знакомый голос Ксенолита, который, похоже, в своем обычном стиле околачивался на втором этаже, среди обломков былых конструкций.

– Надо же, – я скривился, поднимая взгляд. – Наш сэр «шило в жопе» соизволил заскучать.

– Поднимайся. – В его голосе прозвучало нечто вроде игривости. – Чем занимался вчера? – Ксенолит, явно, был любопытен. Почему я не пришёл вчера, он, видимо, считал чем-то из ряда вон выходящим.

– От тебя отдыхал, – я снова огрызнулся, чувствуя, как агрессия накатывает волной, почти перекрывая разум.

Он лишь усмехнулся, этакая самодовольная, ехидная ухмылка, и демонстративно улегся на кровать, словно хозяин положения.

– Мне сильно хочется узнать больше про ауресов. Тыпоказывал мне карту. Мы изолированы от них, но где они находятся сейчас? Где этот ваш «фронт», о котором ты что-то там бормотал?

Ксенолит откинулся на своей продавленной кровати, его взгляд бездумно скользнул по потолку, словно он читал там невидимые письмена. В его позе была некая напускная небрежность, но я чувствовал, что за ней скрывается что-то большее.

— Это место буквально прозвали «Разломом» потому, что нас разломили на два мира. Полностью, безвозвратно. Где сейчас ауресы и что с ними происходит – мне неизвестно. Я даже думаю, что если бы у нас был способ с ними связаться, гроллы бы моментально передали им... пламенный привет, так сказать. Но одно я знаю точно: у них есть доступ попасть в наш мир. Каким образом и с какой целью – вот это мне самому чертовски интересно. В моих мыслях складывалось такое ощущение, что именно ночью, когда мрак Разлома сгущался особенно сильно, они – ауресы – прилетают. Их притяжение к нашим зараженным было необъяснимым. Мне казалось, что они пытаются то ли истребить нас, положить конец мучениям, то ли, что было еще страннее, помочь – но вскоре сами становятся их жертвой.

Его слова тяжело оседали в воздухе, впитанные пылью и запахом тлена. Я пытался осмыслить услышанное, представить этот разделенный мир, эту вечную, невидимую войну. Мысли путались, голова гудела от ощущения внутреннего разложения и той агрессии, что росла внутри.