Катарсис

Милана Громова

Катарсис

1 ГЛАВА

Сознание вспыхивало и гасло, словно неисправная лампа. Всё вокруг было не просто мутным, а зыбким, как вода, взбаламученная бурей. Реальность рассыпалась на осколки, а я чувствовал, как мир буквально проваливается под ногами, увлекая меня за собой в какую-то бездонную, маслянистую пропасть. Ни света, ни тверди – только вязкое падение.

Странное, жгучее тепло, которое быстро сменилось ледяным холодом, начало разливаться в горле. Оно было незнакомым, чуждым, но при этом болезненно реальным. Не то последняя отчаянная искра угасающей жизни, не то, наоборот, предвестник чего-то неизмеримо худшего, что ждало меня по ту сторону. Время... оно потеряло всякий смысл. Я цеплялся за мысль, что сейчас четверг, но этот четверг казался бесконечным, тягучим, липким, словно патока, в которой я тонул. Каждый миг застыл в сюрреалистической дымке, и я чувствовал, как сознание медленно уходит, погружаясь в эту белую, бесшумную муть.

Силуэт, стоявший надо мной секунду назад, теперь начал расплываться, отдаляться. Его черты, и без того неясные, окончательно растворились в этой зыбкой пелене, оставляя меня наедине с холодеющей пустотой. Я так и остался – парализованный, бессильный, понимая, что умираю именно от его рук, от рук этого призрака, который даже не потрудился остаться до конца. Последнее, что пробилось сквозь пелену оглушающей тишины, было еле слышное, почти шепот:

— Прости.

Было ли это искренне? Или лишь очередная издевка в финальный аккорд моей никчемной жизни? Уже неважно.

Мир словно замедлился. Неясная тень передо мной совершила резкое, почти церемониальное движение: нож послушно вошел в грудь, по самую рукоять. Безмолвный силуэт покачнулся, теряя равновесие, и безвольно повалился навзничь. Глухой стук тела о холодную землю эхом отозвался у меня в висках, оставляя после себя лишь звонкую, пугающую пустоту

В этот момент, когда нити жизни рвались, в голове пронеслись мысли, старые, как мир, но сейчас до одури острые. Я всегда знал: жизнь дается лишь однажды. Каждая секунда – это не просто шаг, а необратимый выбор, ведущий либо к искуплению, либо к окончательному падению в бездну, которую я, кажется, сам и вырыл. Именно поэтому всё, что я творил при жизни, все мои действия, были, без сомнения, непростительны. Никакие раскаяния не смогли бы отмыть ту грязь, что я оставил.

Грех? Возможно. Причинять людям боль без всякой на то необходимости – это ведь основа всех табу, так говорят. Но тогда... тогда в чём вообще был бы смысл моей жизни, если не в этом? Как еще я мог доказать свое существование в этом чертовски равнодушном мире, который не хотел замечать меня иначе? Причинять боль – это был самый быстрый, самый эффективный способ оставить след, высечь свое имя в чужой памяти, даже если оно высечено страхом или ненавистью. Жертва, по крайней мере, запомнит тебя. Ее крик, её ужас, её ненависть – всё это было эхом твоего присутствия. И это, думал я, это уже что-то. Это не пустота.

Это было последнее, что зафиксировал мой разум, прежде чем связь с миром окончательно оборвалась. Мысли путались, превращаясь в белый шум. Сознание предательски дрогнуло, мир качнулся и провалился в бездну. В глазах потемнело так резко, будто кто-то просто выдернул штекер, оставляя меня в абсолютной, звенящей пустоте.

Открыв глаза, я почувствовал, как голова раскалывается от нестерпимой боли, будто сотни молотов стучат внутри. Но никаких врат, никакого распределения, куда я попаду — ни рая, ни ада — не было. Я очнулся на том же месте, где и умер, под той же мутной пеленой. Но был ли я жив? Вся моя кожа была ледяной, будто внутри меня больше не циркулировала кровь, а тело стало сосудом для чужого, могильного холода.

Еле как поднявшись, я почувствовал слабость, но всё же быстро взглянул на свой живот. В полном оцепенении, застыв от ужаса, я провёл по нему рукой. Открытая рана, та самая, что привела меня сюда, просто исчезла. Ни единого шрама, ни следа. Как будто всё, что произошло ранее, было лишь дурным сном, фантазией умирающего мозга. Но нет, к сожалению, я отчётливо помнил эту острую, пронзительную боль и быструю, внезапную потерю сознания.

Быстрым шагом, почти бросившись, я рванул в город. Улицы были пустынны, но воздух был наполнен отчетливыми звуками: глухим гулом и резкими, пугающими криками. "Однозначно ад", — промелькнула мысль. Это был мой город, тот самый, где я когда-то жил, но теперь он выглядел как искаженное отражение.

Я чётко держал маршрут домой, почти инстинктивно, движимый какой-то потусторонней силой, и старался как можно быстрее туда прибыть, надеясь найти хоть какое-то подобие знакомого, безопасного места. Зайдя в подъезд своего дома, меня дернуло от волны необъяснимого, леденящего страха.

Существо передо мной не было ни человеком, ни животным. Думаю, точнее можно выразиться — некто, порождение самых тёмных кошмаров. Его кожа была серого, гнилостного оттенка, рост низкий, но внушительный, а глаза... они были полностью черными, без зрачков, как два провала в бездну, в которые было страшно смотреть. Но больше всего я обратил внимание на кровавые разводы, которыми были измазаны все стены, будто кто-то протащил здесь жертву, оставляя кровавый след. Второй смерти я не хотел, так что умчался так быстро, как не бегал еще ни разу в своей прежней жизни. Этот демон явно кого-то пожирал. Каннибал? В моей голове роилась куча вопросов, но не было ни единого поискового источника, никого, у кого можно было бы найти ответы. Я не знал, что происходит, куда идти и что делать дальше. От нарастающей апатии, от безысходности меня начало охватывать злость. Не должно было всё так заканчиваться, не так.

Моя голова затрещала от очень громкого, пронзительного визга, словно кто-то рвал струны моей души. Я готов был снова умереть, лишь бы это прекратилось, лишь бы это ушло. После этого звукового всплеска на улице, словно по команде, стали появляться и другие такие же существа, выползая из теней, из трещин в реальности. Все они были такими разными — одни громоздкие и устрашающие, другие — почти неуловимые, но всё же чем-то пугающе похожи друг на друга. Может, всё же у меня поехала крыша, может, это галлюцинации, но я точно понимал, что всё это мне не мерещится, это реальность.

Где я, черт возьми, нахожусь? Мысли кружились вокруг моей запутанной бошки. Мой взгляд, потерянный и отчаявшийся, упал на витринное стекло заброшенного магазина. То, что я увидел там, потрясло меня до глубины души, заставив застыть на месте, лишившись дара речи.

Кожа — серая, мертвенная, как пепел. Глаза — черные, без зрачков, два провала. Из висков торчат острые рога — твёрдые, холодные. На шее — выжженные узоры: три полосы, перечеркнутые одной.

Я... я такой же, как и они.

***

Моя жизнь – это лабиринт, проложенный убийствами. В свои десять лет я стал свидетелем того, как отец направил пистолет на мать. Она была, чего греха таить, слишком доверчива, но я любил её. В тот самый момент, когда прозвучал выстрел, что-то внутри меня надломилось. И той же ночью охваченный слепой яростью, я убил его. Последствия, конечно, были… хлопотными, мягко говоря. Но в глубине души, несмотря на весь хаос, я испытывал странное, мрачное удовлетворение – месть свершилась. С тех пор, сколько бы попыток меня «исправить», ни предпринимали психологи, я понял: причинять боль не так уж и скучно. Все, кто вставал у меня на пути, исчезали навсегда, будто их никогда и не было. Я не хотел быть похожим на своего отца — тирана. Скорее все, что я делал было справедливостью. Это не было проявлением моей злобы – это было… весело. Я нашёл своё призвание, своё хобби. И это же хобби, в конечном итоге, меня и погубило.

Этот новый мир – будто моя прошлая жизнь, но вывернутая наизнанку. На каждом шагу – крики, стоны и смерть. Поначалу это шокировало, но вскоре стало… забавлять. А затем начались наблюдения, которые ещё больше подогрели мой интерес. Этот оглушительный звуковой всплеск, который раздается дважды в сутки, подозрительно напоминает будильник. Подъём и отбой? Или, быть может, это сигнал к охоте? Солнце здесь не восходит, но небо приобретает зловещий красный оттенок. И каждую ночь этот рев… этот крик о спасении наполняет меня прежней, дикой радостью. К счастью, я смог пробраться в свою старую квартиру, так что пока что ночую здесь. Я проводил ночи, не зная сна, превратившись в невольного свидетеля этого ужасающего спектакля. Чем дольше я наблюдал, тем больше странных и интересных вещей открывалось моему взору. Два дня пролетели в этом лихорадочном, изматывающем бдении.

Навязчивая мысль не давала покоя. В моих планах было найти хоть кого-то из местных жителей – этих бледных, отчужденных обитателей – и вытянуть из них как можно больше информации об этом странном, покрытом пеленой тайн месте. Моё любопытство было не просто научным; оно было продиктовано инстинктом выживания.

На следующее утро, я отправился на поиски. Едва выйдя за порог, я оказался не на безлюдной улице, а в самом сердце бурлящего потока. Город встретил меня не тишиной, а хаотичным движением – меня тут же поглотило людское море, сотканное из теней и едва различимых лиц. Они толкались, напирали друг на друга, двигаясь словно единый организм без определенной цели, но с ощутимой тяжестью. Каждый толчок, каждое случайное прикосновение вызывало глухое раздражение. Мои нервы были натянуты до предела после бессонной ночи, и каждая клеточка моего тела кричала от негодования. В конце концов, я не сдержался и с резкой, грубой силой оттолкнул одного из них, который слишком близко подошел.

Последствия не заставили себя ждать. Видимо, это была огромная ошибка – или, скорее, проявление моей неспособности приспособиться к местным негласным правилам. В мгновение ока он, словно разъяренный зверь, набросился на меня, и на небольшой пятачке посреди толпы разразилась яростная, бессмысленная драка. Желание прикончить его было настолько острым, почти инстинктивным, что я избивал его с остервенением, подпитываемый неконтролируемой агрессией, которую не чувствовал в себе давно. Боль от его ответных ударов лишь подстегнула, заставляя вкладывать всю силу в каждый следующий выпад.

Существа проходящие мимо не обращали внимания на эту схватку, будто у них происходит это каждый день. Но я все же чувствовал этот прикованный взгляд со стороны.

В самый разгар этой слепой ярости, когда я был полностью поглощен схваткой, я внезапно почувствовал, как меня кто-то цепкой рукой хватает за плечо и пытается вытащить из этой кутерьмы. В сознании мелькнула мысль о новом враге, и я уже приготовился нанести удар своему неожиданному спасителю. Мой кулак замер в воздухе, когда вместо угрозы я услышал низкий и совершенно спокойный голос.

Я поднял голову. Передо мной стоял невысокий, коренастый гролл. Кожа — серая, с сизым отливом, будто его припорошило гарью. Волосы — жёсткие, нечёсаные, цвета мокрого асфальта. В левом виске — чёткий, будто вырезанный крест. Глаза чёрные, но живые — в них прыгали бесовские искры.

Он усмехался. Словно мир вокруг не горел, а тихо тлел в его честь.

— А ты живуч, мне бы такой пригодился. Пошли со мной, — произнес он, и это было больше похоже на приказ, чем на просьбу. Он двинулся вперёд, не дожидаясь ответа. Я обернулся и увидел, как мой противник, словно очнувшись от наваждения, уже отряхивается и, недоуменно оглядываясь, уходит прочь.

Я не был идиотом, чтобы легкомысленно последовать за каким-то болваном, поэтому просто развернулся и направился в противоположную сторону.

— Одному тебе здесь не выжить. – раздалось на всю улицу от того чудака.

—Продержусь, не волнуйся. – Чувство злости смешалось с нарастающей тревогой, но и какая-то частица меня почувствовала странное облегчение. Каждый мускул был напряжен, как у пойманного зверя, но я, полный нервного напряжения и настороженного любопытства все же воздержался с ним пересекаться.

Я уходил не оборачиваясь. Спина горела — там, где секунду назад его пальцы сжимали мою куртку. Чужое прикосновение оставило липкий, мерзкий след, будто меня пометили.

— Я буду на старом вокзале. Если передумаешь. – крикнул он мне.

Я молчал. Считал шаги. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Он не шёл за мной. Не пытался догнать или убедить. Просто... исчез из слуха, растворился в шуме этого ржавого города.

Это было странно. И это бесило больше, чем если бы он набросился сзади.

На следующий день я не собирался туда идти.

Всё утро я провел, петляя по развалинам, проверяя, не следит ли за мной этот тип с навязчивой идеей «пригодишься». Никого не было. Или он был слишком хорош, или я терял хватку.

К вечеру, когда багровое небо начало темнеть, я оказался у вокзала. Не потому, что хотел. Просто так вышло. Город после Разлома изменился — привычные маршруты вели не туда, и ноги сами принесли меня к этим ржавым путям.

Он сидел на крыше вагона, свесив ноги.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не глядя в мою сторону.

— Я проходил мимо, — отрезал я, остановившись в тени.

— Конечно. — Он усмехнулся и кинул вниз что-то маленькое, блестящее. Гайка звякнула о рельсы у моих ног. — Садись, не стой как истукан. Или боишься?

— Чего? — Я невольно усмехнулся в ответ. — Тебя?

— Себя, — ответил он, и в его голосе не было насмешки.

Это стало первой трещиной.

Я не полез на вагон. Не сел рядом. Я остался стоять в тени, заложив руки в карманы, готовый в любой момент уйти.

— Как тебя зовут? — спросил я, когда он замолчал.

— А тебе зачем? — Он наклонил голову. — Будешь вызывать на дуэль?

— Нужно же знать, кого пристрелить, если кинет, — пожал я плечами.

Он засмеялся — отрывисто, хрипло, будто не ожидал услышать что-то подобное от того, кого считал просто обезумевшим драчуном.

— Ксенолит. А тебя?

— Даррен, — буркнул я, чувствуя, как имя вырывают из меня силой.

— Дерьмовое имя, — заметил он.

— Иди нахрен.

— Обязательно.

—Рассказывай все, что знаешь про это место. — Вся покорность, что была после драки, тут же испарилась, уступив место требовательности.

Ксенолит чуть приподнял бровь, словно оценивая мою резкую перемену.

— Да ты у нас с характером. — Снова широкая улыбка расползлась по всему лицу.

— Еще одно слово не по делу – и следующим, кому я врежу, будешь ты. И тогда я уже не сдержусь.

Он поднял руки в примирительном жесте, но усмешка все равно тронула уголки губ.

— Ладно, ладно, успокойся. — Он вздохнул, и взгляд его стал серьезнее, будто он наконец-то решил отбросить маску беззаботности. — В мире Разлома, где мы оказались, мы – гроллы. Это такие, как я и ты, – существа, покрытые тенью. Но помимо нас здесь живут ауресы – те, кто, по поверьям, искупил душу. Они... они выглядят по-другому, светятся, что ли. Раньше гроллы и ауресы как-то ладили, ну, по крайней мере, жили рядом. Все было относительно мирно, даже если гроллы всегда ненавидели ауресов за их "чистоту". Но где-то полгода назад гроллы начали заражаться какой-то странной болезнью. Они сходят с ума, становятся агрессивными. Зараженные начали без причины нападать на ауресов, буквально рвать их на куски. Поэтому теперь нас, гроллов, изолировали от них подальше, чтобы не началась настоящая бойня.

Слова Ксенолита, словно ключи, открывали одну за другой двери в темных закоулках моей памяти. Все встало на свои места с жуткой ясностью. Именно тогда, в том проклятом подъезде, когда я только очнулся, я видел одного такого зараженного гролла, который буквально кромсал ауреса. Ужас от той сцены вновь ожил, от него скрутило живот.

— Как передается заражение?

Ксенолит небрежно махнул рукой, словно это пустяк, хотя в глазах все же мелькнуло что-то настороженное.

— Обычно – через вдыхание заразы, что носится в воздухе, когда находишься с ними почти впритык. Но зараженные выходят только ночью, когда темно, так что сильно не беспокойся.

— Ага, — выдохнул я, больше для себя, чем для него. Внезапно меня охватило одно-единственное желание – уйти. Уйти подальше от этого вокзала, от Ксенолита, от всей этой информации. Я резко развернулся и решительно пошел прочь, к своему дому, или что там от него осталось.

Между нами повисла тишина. Не враждебная. Не дружеская. Что-то среднее — как у двух зверей, которые временно поделили территорию.

— Что ты там говорил про вирус? — спросил я, глядя на небо, которое с каждой минутой становилось всё гуще.

— А ты заражен, что ли? — Ксенолит свесился с вагона, вглядываясь в мое лицо. В его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство хирурга перед трупом.

— Просто спросил.

— Уже темнеет. — Он слез с вагона и отправился к вокзалу — Бывай, Даррен.

Ответа на свой вопрос я не услышал, поэтому проигнорировав его просто развернулся и ушёл.

Каждый шаг от вокзала отзывался во мне новой, липкой тревогой. Мозг лихорадочно переваривал информацию, и постепенно все становилось до жути ясным. Но это понимание вело к одному – самому мрачному и отчаянному – выводу: если вирус распространяется по воздуху... то это понимание привело к самому мрачному заключению: вирус мог уже находиться во мне.

Ночь пролетела слишком быстро и я пришёл снова. Не признался бы себе в этом, даже под пыткой. Просто так вышло. Опять.

Ксенолит уже ждал. На этот раз не на крыше, а внутри — в грязном зале ожидания, где он соорудил нечто вроде логова из продавленной мебели и пустых бутылок.

— А, долгожданный гость, — протянул он, не поднимая головы. Он ковырялся в каком-то приборе, собранном из мусора и отчаяния. — Проходи, садись.

— Не собираюсь я садиться, — сказал я, прислонившись к стене. — Я просто зашел спросить кое-что.

— Валяй.

— Почему ты в одиночку? Если гроллы держатся вместе, как ты сказал.

Ксенолит на секунду замер. Его пальцы, перепачканные в чём-то тёмном, сжались вокруг отвёртки.

— Почти не выхожу отсюда, вот и не находил себе общение. — ответил он и вдруг резко поднял голову. — А ты почему один?

— Мне так удобнее.

— Врешь, — спокойно сказал он и снова уткнулся в стол. — Но я тоже вру. Так что квиты

На столе, заваленном железом — лежала карта. Не новая, вся в пятнах, с обгоревшими краями. Город. Наш город обведенный красным несколькими кварталами

— Это что?

— Территория ауресов, — Ксенолит ткнул пальцем в одно из пятен. — Вот здесь они появляются чаще всего. А вот здесь, — палец переместился к другому кружку, — заражённые выходят из нор.

— И что с того?

— А то, что ты держишься за свою злобу, как за спасательный круг. — Он поднял голову. — Я хочу посмотреть, как долго это продлится. Хочу понять, что тебя останавливает.

— Любопытство сожрёт тебя.— бросил я.

— Может быть. — Он усмехнулся, и в его усмешке впервые не было ехидства. Одна усталость. — Но мне больше нечем заняться, кроме как смотреть, как другие горят.

Он отвернулся к карте. Я смотрел на его спину — сутулую, угловатую, с выпирающими позвонками, которые почти проступали сквозь серую кожу.

— Ты так и будешь пялиться? — спросил он, не оборачиваясь.

— А ты так и будешь от меня что-то скрывать?

— Каждый что-то скрывает, Даррен. Это называется «личное пространство», — повисла неловкая тишина. — Тебе пора

Я уже не стал пререкаться. Спорить с Ксенолитом — всё равно что биться головой о стену: шум есть, а толку ноль. Нужно было обработать всю информацию, полученную за эти два дня. Голова и так шла кругом от всего этого бреда про гроллов, ауресов, вирусы и заражённых.

Вернувшись в пыльную квартиру, я первым делом прошёл на кухню. Свет мигнул, как предатель, и крошки на столе отбрасывали маленькие тени. Взял кружку, налил в неё мутной воды из‑под крана — она шипела противно, будто трубы жаловались на мое возвращение. Сделал глоток; вкус металла и плесени разнесся по рту, и в нём вдруг было всё: и усталость, и мелкие побоины будней, и лениво гудящая злость на мир.

На столе, заваленном хламом и коробками с чужими воспоминаниями, лежал блокнот. Старый, потрепанный, с вырванными страницами в начале — мамины рецепты, которые я когда‑то в приступе сентиментальной тупости вырвал и выбросил. Теперь здесь были чистыми только последние листы, словно кто‑то оставил для меня только последнюю линию, которую ещё можно заполнить.

Я уселся. Спинка стула жалобно скрипнула, как старый сустав, но выдержала. Достал ручку — черную, с погрызенным колпачком, такая, что её возраст можно было читать по мелким сколам. Уставился на пустой лист; белизна казалась не пространством для слов, а вратами, через которые нужно переступить. Минута. Две. Ручка застыла в пальцах; мысли разбежались, как тараканы при свете лампы — беспорядочно, в панике.

Сквозь окно доносился городской гул — редкие машины, где‑то лай, единичные голоса, отчаянно цепляющиеся за ночь. Я вспомнил, как мама писала в этом самом блокноте, аккуратно, почти по линейке, как будто строки могли удержать события. Вспомнил, как выбрасывал ее записи, как смеялся над собственными жестами доброты, и в животе зашевелился тошнотворный узел упреков.

Наконец я сжал ручку крепче. Первая буква получилась рваной, неуклюжей, но вот уже слово, затем ещё одно. С каждым словом тело облегчалось — не потому что я нашёл ответ, а потому что перестал держать молчание. Рука перестала дрожать; бумага принимала меня обратно, как старый друг, готовый выслушать. Я глубоко вдохнул и шепнул себе что‑то грубое и честное.

— Чтоб тебя, — буркнул я, и это оказалась не ругань, а приглашение. Я начал писать.

Быстро, грязно, почти не разбирая собственного почерка. Слова вылетали на бумагу, складываясь в бессвязные предложения. Имена: Ксенолит, гроллы, ауресы. Термины: Разлом, заражение, вирус. Заметки на полях: «передается через воздух», «активны ночью», «лекарства нет».

Остановился. Перечитал последнюю строчку.

«Лекарства нет»

Ручка заскрежетала по бумаге — я перечеркнул это чёртово слово.

— Нет так нет, — прошептал я. — Найдём другое.

Я продолжил записывать, но теперь уже медленнее, обдуманнее. Разбил страницу на две колонки: слева — то, что я знаю точно, справа — то, что нужно проверить.

Вопросы роились в голове, и каждый следующий был страшнее предыдущего:

Как отличить зараженного от здорового гролла?

Ксенолит сказал, что ауресы приходят ночью. Куда именно? С какой целью?

Вирус передаётся через воздух — значит, я мог уже вдохнуть его в тот момент, когда зашёл в подъезд. Или раньше. Или...

Я отложил ручку. Пот тёк по спине.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже доски под ногами не скрипели, будто замерли в ожидании.

Я посмотрел на свою руку. На бледную, сероватую кожу. На пальцы — длинные, с чёрными ногтями, которых раньше не было.

— Ты не заражён, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, как из бочки. — У тебя просто... мурашки. Аллергия на этот гребанный Разлом.

Враньё пахло хуже, чем вода из-под крана.

Я закрыл блокнот, убрал в ящик стола. Запер на ключ, которого, по сути, не существовало — замочная скважина была пустой, замок сломан ещё лет пять назад. Но ритуал есть ритуал.

Я прошёл к кровати, рухнул лицом в подушку..

«Завтра разберусь с этим дерьмом». — ведь голова уже разрывалась.

Но завтра не хотело наступать. Или, наоборот, торопилось — я не понял. В Разломе время текло как расплавленный свинец: то медленно, обжигая каждую секунду, то рывком проглатывая целые часы.

Я закрыл глаза.

2 ГЛАВА

Оказалось, что ни рая, ни ада никогда и не существовало. Во всяком случае, не в том виде, в каком их описывали. Но рай меня никогда и не прельщал. Эти нудные, слащавые лекции о "чистых душах", "вечном блаженстве" и бесконечных хорах ангелов? Слишком скучно для меня, привыкшего к совсем другим ощущениям – к острым углам реальности, к борьбе, к живому, обжигающему краю. Я и так потерял слишком много часов своей прежней жизни, выслушивая лживые обещания психологов о "прекрасной жизни, если только ты будешь стараться". Если бы они были правы, я бы точно не оказался сейчас здесь, в этой мрачной изнанке бытия, где каждый камень дышит отчаянием.

С утра по телу разливалась неприятная дрожь, но не от холода. Это было скорее внутреннее напряжение, нервный озноб, словно ток пробежал по венам. Странно, но прошло уже трое суток, а я ни разу не ощутил ни малейшего намека на голод. Ещё один жуткий бонус этого места, который позволял не думать о такой примитивной, но жизненно важной потребности, как пропитание. Что-то в этом было неправильное, пугающее. Тело функционировало по новым, неведомым мне законам.

Как бы мне ни претила мысль о встрече с тем придурком, избежать ее было невозможно. Всё, чего я от него хотел — вытянуть нужную информацию, получить ответы, и немедленно разойтись. Никакой дружбы, ни с ним, ни с кем-либо из обитателей этого места, я заводить не собирался. Здесь каждый гролл — это, по сути, грешник, существо непредсказуемое и потенциально опасное, способное пойти на что угодно ради собственных, зачастую эгоистичных, целей. Ещё будучи человеком, я всегда предпочитал действовать в одиночку, полагаясь только на себя. Все свои самые тяжелые моменты я пережил в изоляции, и выходить из этой тени я не собирался. Эта новая реальность лишь подтверждала мои давние убеждения.