Полная версия
Идеалистки. 1905
Слишком о многом мы знали очень мало, но теперь чувствовали необходимость говорить. И, едва отлучались классные дамы, принимались обсуждать немногие вести о происходящем во внешнем мире…
* * *
Как мы узнали потом от родных, в то время в Петербурге не работали многие гимназии и училища. Но им было легко отменить уроки, а у нас… Большинство девочек было, как и я, провинциалками, поэтому все мы так и оставались в институтских стенах. Официально уроки не отменялись, но на самом деле приходили и работали только некоторые из учителей. Поэтому последнее полугодие, которое должно было быть самым важным в нашей учебе, началось так несерьезно. Поэтому у нас и оказывалось много времени на наши обсуждения…
Только один из отсутствующих, «естествовед» Тимофеев, сначала объявил себя забастовщиком. Некоторые сказались больными. Математик сообщил, что беспокоится о родительском домике на окраине города – как бы его не разграбили мародеры.
- Я тоже беспокоюсь! – выходила из себя Анненкова, - У меня тоже есть дача… Есть имения! Но я должна отвечать за весь институт! Да что тут посторонние, когда родной сын…
Об очередном споре матери с сыном мы узнали от инспектрисы.
- Maman, я понимаю, как Вам сейчас непросто, - оправдывался Евгений Александрович, - но и Вы поймите – каково мне идти против нашего университетского сообщества! Как же я, когда везде идут забастовки и профессоров, и студентов, веду уроки в женском институте? Ведь они как раз и считаются оплотом…
- Ретроградства и мракобесия? Говори уже, не стесняйся! Мало мне ваших банкетов… Ваших обращений! Может, ты хотел бы, чтобы меня из-за твоих идей сняли с должности?
Некоторых учителей решила не вызывать сама начальница – точнее, все больше учительниц русского и французского… Но и немца Дрейзена.
- Мало ли что будет дальше твориться на улицах? Не хватало потом полдня в чувство это оранжерейное растение приводить!
Не вызывали и Марину Андреевну – как выяснилось, «в ее положении тем более следует сидеть дома». Мы обрадовались за нее – и то была единственная хорошая новость в эти дни! И в то же время она значила, что больше мы не сможем сидеть на уроках любимой учительницы.
…Инспектор, живший в самом институте, как оказалось, был в злополучное воскресенье в городе – и вернувшись к вечеру, долго не мог успокоиться… А сразу после всех уличных потрясений на него обрушились все хлопоты об уроках отсутствующих учителей.
И не заставили себя ждать новые события, заставлявшие надолго забывать и о научных занятиях, и о наших наивных попытках «политического просвещения».
Январь 1905 г. Первое «политическое» противостояние
Кончилась всеобщая забастовка, и, хотя и теперь никто не мог сказать, что будет со всеми нами дальше, у нас все же состоялся первый приемный день. Моего брата Мишу не отпустили из училища, а вот поправившийся Андрей Юрьевич Ланевский смог не только навестить сестер, но и даже перекинуться взглядами с Милей.
Как раз в этот момент в зал вошел Анненков. Обычно учителя не никогда не появлялись на приемах! И никогда прежде нам не приходилось видеть нашего минералога таким бледным и взволнованным с трясущимся от негодования подбородком… В небрежно накинутом на плечи пальто он решительно подошел к молодому князю и выпалил:
- Это неслыханно! Вы ходите, как ни в чем ни бывало по улицам! И осмеливаетесь заявляться сюда!
- А почему же, позвольте спросить, я не имею права ходить по улицам моего родного города?
- Ах, так Вы, оказывается, и не подозреваете, что творят на этих улицах Ваши люди! Но надеюсь, Вы не против с этим познакомиться? Прошу последовать в мой кабинет!
И вроде бы Евгений Александрович произнес это совсем не командным голосом – но Андрей Юрьевич подчинился! Пожал плечами, пробормотав «Какие еще мои люди?» - но извинился перед Вальтер и вышел из зала вслед за своим обвинителем…
Тут мы с Милей сразу же поняли, что не должны остаться в стороне от этой ссоры – и, тоже побежав на третий этаж, спрятались там возле кабинета естествоведения… Нам даже не пришлось подслушивать – так громко «беседовали» младший Анненков и старший Ланевский.
По словам нашего учителя, утром солдаты некого гвардейского полка избили на улице нескольких студентов, крича, что те «сеют смуту»… Среди пострадавших оказался и старший сын Евгения Александровича, двадцатилетний Витя – причем его существование поразило нас чуть ли не больше, чем само происшествие. Анненков прежде представлялся нам каким-то «человеком без возраста», а уже взрослой мне не раз хотелось в шутку спросить, не прячет ли он дома портрет, стареющий вместо него, как у Дориана Грея…
Оправдываясь, Андрей Юрьевич рассуждал о том, что не знает, о каком гвардейском полке идет речь – может, о Преображенском? Но точно не о Кавалергардах… И не собирается отвечать за «всякий сброд».
На что сын нашей начальницы снова возразил, что этот «сброд» теперь специально натравили на образованную публику. А уж девятого-то января «прославились» все полки, а значит, все офицеры равно виновны в том, что происходило в Петербурге дальше…
- Уж не меньшая ответственность на вас! – мы поняли, что имелись в виду некие единомышленники Анненкова, - Кто подсовывал рабочим петиции с политическими требованиями?
- Это, простите, не Вам решать - какие требования кем подсунуты! Вы их все равно не признаете! Для Вас есть лишь одна свобода – кутить в ресторанах!
Все дальше уходил этот разговор от избиения студентов. Злободневные политические распри только обостряли старые взаимные предубеждения офицеров и «штатских»… Неудивительно, что в конце концов двое хорошо знакомых нам людей обвинили друг друга в государственной измене. Но как же не вязалось то, что последовало вскоре, с тем, из-за чего ссорились! Как внезапно январь 1905 года оказался коркой льда, который треснул и разломился – и обнажил «Атлантиду», казалось, давно прошедшей эпохи!
Дуэль! Да – ни много, ни мало… Дуэль – «поединок дворянской чести» времен Пушкина и Дантеса, Лермонтова и Мартынова… Дуэль не из-за женщины – из-за политики. Дуэль между верноподданным офицером и либеральным профессором, которые оба носят княжеский титул. Дуэль между женихом Мили и одним из наших же преподавателей…
Евгений Александрович вышел из кабинета, не заметив нас, а вот Андрей Юрьевич… поскольку прежде о дуэлях я только читала, меня и поразило, наверное, выражение его лица. Он злился от всего того, что наговорил ему будущий противник – но словно вовсе не волновался из-за предстоящего поединка. Увидев Милю, он только вздохнул и спросил:
- Дорогая, ты веришь, что я не совершил бы ничего, позорящего достоинство русского офицера?
- Конечно, верю… И… Знаешь, но я уже, как ни странно, готова благодарить твоего братца! Ты же ведь из-за его удара был дома девятого января…
- Да, может быть, это вышло и не зря… Но не оправдываться же перед НИМ! – мы поняли, что речь уже не о Марке, - Я ведь не гимназист какой-нибудь!
- Andre! Я не буду заставлять тебя оправдываться! Но… Ты же… Вы же все это не серьезно… С дуэлью? – волновалась подруга.
- Как раз очень даже серьезно! Вы обе, конечно… Только выпускаться из института теперь будете… Вы не можете до конца понять, о каких вещах мы только говорили… Как это отражается на судьбе Отечества!
- Нет, я понимаю, что сейчас ты слишком раздражен, чтобы рассуждать здраво! И я надеюсь, что ты скоро поймешь… То, что у вас различные убеждения… Ведь рано или поздно все эти распри… все равно кончатся! Я знаю, о чем говорю… Ветви моего рода, Вальтеров, враждовали между собой во времена религиозных войн… Но все равно же потом примирились! И… все это не стоит ведь того, чтобы рисковать жизнью! И того, чтобы отнять жизнь у другого!
- Миля! Знаешь же… Это хорошо, что ты знаешь историю своего рода! Но вот тебе случалось читать пушкинскую «Историю Пугачева»? А о якобинском терроре вам много рассказывали? И ты спрашиваешь меня, стоит ли рисковать своей жизнью, чтобы такого больше не происходило на свете? Да… Знаешь ли, я готов пока не связывать тебя никакими обязательствами… Но от убеждений не отступлюсь и мириться из трусости не стану!
- Из трусости? Боже мой! Да… не преувеличиваешь ли ты, Andre?!?
- Еще под Рождество преувеличивал бы, но теперь – нет!
- Но… Послушай… Вот мы с Женей два года проучились у Анненкова…
- Понятно! Выходит, и вы под его влиянием. Что он вам проповедовал?
- Ничего «политического»! А только не стоит его воображать новым Пугачевым или Робеспьером – не та фигура!
- Но у него есть, по крайней мере, единомышленники! Он говорил «мы», а значит, нам предстоит не просто дуэль, а политический акт! Она состоится – и я требую: не ищите с ним примирения сами! Не то я вновь вызову его лично!
* * *
С самого седьмого класса мне не доводилось видеть Милю плачущей – но теперь…
- Женя, - всхлипывала она, - почему так выходит? Я ведь… Извини, если это тебя оскорбит, но… я так была счастлива, что Andre служит тут, в Петербурге… В гвардии! Что на войну его только в крайнем случае пошлют…
- Да он и без гвардии ведь… Вдовец с тремя детьми!
- Да… Но теперь… Ведь что же выходит? Что же вообще происходит? Живем все в столице, а… Все равно, тут как на войне! И не кто-то чужой напал, чтобы обороняться – как в Порт-Артуре… И не как в той твоей сказке… Ведь между собой воюем! И ведь сами под пули лезут! А о детях – тоже сами не думают!
- Но… Анненков же говорил, что он как раз из-за сына…
- А лучше, что ли, сыну теперь будет из-за этой дуэли?
- Нет, конечно… Да и не виноват ведь твой Андрей Юрьевич ни в чем на самом деле!
- А раз не виноват – зачем тогда… так? Нет, я такая же дворянка, как и все мы… Мне не надо рассказывать, что такое честь! Я прекрасно понимаю желание наказать какого-нибудь подлеца! И… Право же, если бы нам, девушкам, было дозволено принимать участие в поединках… Я сама бы не струсила! Но… почему теперь все оказывается так… невыносимо?
Мне было понятно, почему. Дуэль представала для нас благородным и романтическим делом, когда речь шла о книжных или исторических персонажах – да и себя лестно было представлять опытным бретером… А когда дуэль – вот она, настоящая, и стреляться или драться на шпагах предстоит близкому тебе человеку – как далеки от тебя оказываются любые велеречивые рассуждения о чести!
Но ответить что-либо я не могла, не задев подругу. Ведь и я была ничем не лучше! Я, некогда считавшая романтичными не только дуэли, но и войны… Считавшая – до того, как отправился на войну Арсений… Теперь у нас с лучшей подругой общая беда… Кто-то сказал бы «женская»?
Но… Неужели это значит, что мы, девушки и женщины – и впрямь невозможные трусихи? Или мы в самом деле «глупые курицы», неспособные понять, что такое «честь», что значит для офицера присяга? Но почему мы все равно так беспокоимся о наших любимых? Их не спрячешь, конечно, под юбкой – да и они оба не допустили бы этого сами… Но как же тогда их беречь?
- И… ведь я совсем-совсем не знаю, как… как мне поступить! – подтверждая мои мысли, воскликнула Миля, - Andre же запретил вмешиваться… Да ведь и дуэль эта – не из-за меня!
- А ты бы хотела, чтобы из-за тебя? – нервно засмеялась я.
- Тогда бы я могла как-то помешать им! Внезапно появилась бы там, на месте… Между ними… Как в романах! И все бы разрешилось без крови!..
* * *
К кому из взрослых могли обратиться за помощью мы, институтки? Было нетрудно догадаться, что думает о дуэлях отец Иоанн. Ведь даже в руководствах по светскому этикету, которые нам порой читали классные дамы, подчеркивалось противоречие этих поединков с христианством. Но сможет ли наш священник подсказать нам нужные слова для примирения сторон? Тем более в такой нетривиальной дуэли – не из-за «дамы сердца», а по «политической» причине… Если по мнению церкви молодой Ланевский в то же время обязан быть верноподданным – будет ли осуждено его решение стреляться с «возмутителем спокойствия»?
…В конце концов, мы решили прежде всего обратиться к Соловьевой. Дарья Алексеевна пришла в ужас – но волновалась не только за суженого племянницы.
- Выходит, в Петербурге сейчас и учиться небезопасно! Слава Богу, сейчас вы обе тут, в институте… Но успокоятся ли все к осени? Вы мечтаете о курсах – но как бы и вам, девочки, не повторить судьбу Вити!
- Auntie, но лучше ли этому Вите будет, - спрашивала Миля, - если его отец погибнет на дуэли? Или если Евгения Александровича посадят в тюрьму… за убийство?
- Не лучше, разумеется! Но… Анненков – преподаватель, а я по своей должности руковожу классными дамами… Могу ли я ему приказывать что-то о том, что даже не касается воспитанниц? Надо убедить его иначе…
- Но Andre запретил нам вмешиваться и подходить к учителю…
- Но он не запрещал вам обратиться ко мне и уж тем более не запрещал мне действовать по своему усмотрению! И… Пожалуй, я бы прямо сейчас поехала к нему на квартиру – проведать сына и… Могу взять вас с собой! Вы должны проявить участие… В первую очередь ты, Миля, если ты оказываешься невестой противника… И ты, Женя, если ты все равно уже вовлечена… Со мной вас отпустят куда угодно! Можно даже не спрашиваться у начальницы… И… Да лучше, чтобы она пока не знала.
* * *
Дорогу я помню плохо – и теперь не могу верно судить, что изменилось в городе с той минуты, когда я вернулась в институт на последнее полугодие. Но не могу не признаться в том, что приходило мне тогда в голову. Я представляла себе картины, в которых мы с Милей ОТБИВАЛИ какого-нибудь еще студента или гимназиста от разъяренной толпы, чем завоевывали уважение Анненкова – и это как-то непременно приводило к отмене злополучной дуэли… И мне действительно казалось, что мы выйдем победительницами в таком уличном бою – мы, две институтки выпускного класса!
Наконец мы приехали на квартиру, оказавшуюся на самом деле квартирой нашей начальницы, отданной той в распоряжение семье «не умного, а ученого» сына – с условием лишь оставить в неприкосновенности старые парадные комнаты. Но из просторной прихожей мы свернули не в эту анфиладу с раззолоченными дверями, а в другую, жилую половину, обставленную и современной мебелью в модном стиле, но намного скромнее, чем в том же Аркадьине Русаковых… Я сказала бы даже – нарочито аскетичнее, со строгими прямыми линиями вместо завитушек.
Как то, что мы увидели в «семейной гостиной», отличалось от прежних наших представлений о квартире с тяжелобольным, навеянных журнальными повестями! Никаких затемненных комнат, никаких запуганных, прячущихся по своим углам домочадцев, причитающих нянюшек и кухарок…
В этом ярко освещенном зале было много народу. Мы с Милей очень обрадовались, увидев и нашу любимую Марину Андреевну – встретившая нас хозяйка оказалась ее необычайно похожей старшей сестрой… И мы поняли, почему все же слишком «вольная» по институтским меркам бестужевка Ольховская не только поступила к нам в свое время учительницей, но сохраняла место и после замужества… Все благодаря родству с сыном начальницы.
Дарья Алексеевна выразила сочувствие и предложила всю возможную помощь хозяйке, Нине Андреевне – и обе они ушли разговаривать в одну из дальних комнат. Мы остались в компании молодежи, бывшей все больше однокурсниками пострадавшего Вити – и прочими студентами. Они приходили справиться о его здоровье, хоть к нему самому по-прежнему не пускали – и как-то выходило, что каждый новый визитер тут же вовлекался в ту или другую беседовавшую компанию – и оставался в квартире, которую они называли «профессорской», до вечера. Обнаружилось по компании и в «малой столовой», и в длинном кабинете Анненкова.
Видимо, повторить судьбу однокашника опасались – и потому лишь несколько человек были в студенческой форме, а больше в «штатских» костюмах или широких темных рубахах «под мастеровых». Что хотели последние - слиться на улице с толпой или продемонстрировать «близость к народу»? Но, конечно, тут могли быть студенты и простого происхождения, для которых такой наряд был привычным.
Присмотревшись, мы увидели и девушек – явно бестужевок. Но как непохожи были они на тех, кого я встретила когда-то в театре перед нашим поступлением в институт! Лишь две или три курсистки пришли в известных нарочито-строгих платьях, а у остальных даже зимние повседневные наряды не были лишены изящества. Увидели мы визитерок и в светлых костюмах с жакетиками, и в белых блузках с пышными рукавами… Головки можно было найти и стриженые, и с простыми, но модными прическами.
До нашего появления вся эта молодежь, конечно, успела вволю наговориться и по своим учебным, и по «политическим» вопросам – хотя все же любые разговоры непременно возвращались к Вите. Тревога за больного не «висела» здесь в воздухе постоянно, как пишут в тех же романах – а скорее уж начинала порой метаться по комнатам, как шаровая молния… В такие минуты все обращались с вопросами и предложениями помочь к сестре Вити, тоже бестужевке-первокурснице, которая только и ходила к брату.
Но увидев нас с Милей, многие застыли в недоумении. «Что здесь надо этим благородным девицам?» - было написано на их лицах. О, все эти предрассудки об институтках были нам прекрасно знакомы! Я считала себя, как и многих одноклассниц, слишком неподходящими под такие карикатурные описания, чтобы даже оправдываться перед этими студентами – и, чувствуя, что от меня ждут каких-то слов, выступила:
- Мы тоже ученицы Евгения Александровича… Он и у нас в институте преподает!
…Возможно, стоило сказать эти слова более непринужденным тоном, чем они получились… Пожалуй, излишне высокомерно? Но я так не хотела, чтобы меня посчитали наивной и восторженной дурочкой – и особенно эти девушки… Ведь если я тоже окажусь на этих курсах осенью – мне придется общаться и со «старшими»!
- А вы… все с физико-математического факультета? – решила я тут же загладить на всякий случай впечатление.
- Вот я в какой-то мере такая же институтка, как вы! – засмеялся один из юношей, - Поскольку в Лесном институте обучаюсь! Так что, mesdames, право же, не тушуйтесь…
Нас забросали названиями многих учебных заведений столицы – казенных и частных мужских и женских…. Чтобы поддержать беседу, мы с Милей стали расспрашивать о курсах бестужевских.
- Институтки на курсах! – вдруг фыркнула одна из «аскетичных» девушек, - Их давно следует ожидать!
«Неужели нас все-таки тоже признали прогрессивными!» - обрадовалась было я, но тут же услышала дальше:
- Отступаете вы от наших идеалов, бестужевки! Да-да! Даже тут, я посмотрю, много «белоподкладочных»! Вот о нашем Лесгафте эти благородные наверняка и не слышали!
К счастью, тут двое студентов, явно частенько бывавших у своего профессора дома, выручили нас, вызвавшись показать нам коллекции в кабинете – и мы вышли туда вместе с младшей Анненковой и Мариной Андреевной. Все эти минералы и палеонтологические находки были довольно любопытны, но в эту минуту не только Милю, но и меня больше всего волновал исход предприятия Дарьи Алексеевны.
Вскоре в гостиной все разом оживились и зашумели – это пришел сам Евгений Александрович. Пришел, как оказалось, еще с кем-то, с кем спорил по пути о «политике». Наши студенты тоже вернулись, заинтересовавшись разговором, а за ними и мы с Вальтер…
- Да, я категорически отрицаю Ваши методы! – кипятился наш преподаватель, - Я могу еще понять одиночку, который в припадке гнева схватился за пистолет… Я ведь и сам в молодости не был кроткой овечкой!..
При этих словах я невольно усмехнулась – и увидела, что опять думаю с подругой об одном и том же. Разве Анненков так уж изменился?
- Но организовывать банды, которые Вы зовете «боевыми группами», и заранее – заранее! – планировать покушения… готовить бомбы… Ведь это уму непостижимо для любой нормальной человеческой натуры! И я решительно не понимаю, как только Вы, Адам Ольгердович, взрослый разумный человек, можете их поддерживать!
- Вот именно как взрослый разумный человек я обладаю профессией и горжусь ею! Я хирург – и хирургия научила меня иссекать пораженные органы или ткани – чтобы спасти организм в целом! И я не могу не видеть в общественном устройстве…
- Понятно… Известное дело - хирургам только бы ножичком орудовать… Недаром их столько веков не считали настоящими медиками!
- А вы, палеонтологи… Собирать скелетики давно умерших тварей – отличный выбор «естествоиспытателя», который не выносит вида крови! А только если вдруг Вам, либералу, по-настоящему придется худо… Я не знаю, за ваши ли петиции, за «богопротивную» науку или за переделку с Вашим сыном – кто пойдет за Вас на каторгу или на эшафот?!? Явно будет тот, кому Вы отказали в «человеческой натуре»!
- Не надо на эшафот, - почти простонал тут Евгений Александрович, - у меня свои методы, как я и говорил…
- Вы все-таки о Вашей дуэли? Вот уж что и в самом деле неслыханно!
Анненков и его оппонент прошли дальше по коридору, не заметив нас. Мне этот революционный хирург показался смутно знакомым. Но где я могла его видеть?
- Адам Ольгердович… Имя польское… То есть… - я не заметила, как начала рассуждать вслух.
- Ты разве не узнаешь? Это же Ладыжинский был! Отец нашей Юли… «Волчонка»!
- Он тоже был учеником Петра Францевича! – восхищенно вставила тут недавняя обличительница.
- И что же, он... считает допустимым делать бомбы и… идти с ними убивать кого-нибудь?
- Но Евгений Александрович как раз против! Я же говорила, что он никакой не якобинец… И… ты знаешь, Женя? Я сегодня же напишу Andre… Может, он согласится примириться, если узнает, что Анненков против насилия и против тех «боевых групп», о которых он говорил…
Тут к нам, наконец, вышла Дарья Алексеевна.
- Миля, мы с Ниной Андреевной договорились о том, как будем действовать… Я только прошу, девочки – не надо с Мариной Андреевной об этом всем говорить сейчас… Я тоже была рада снова увидеть ее, но…
- Да, ma tante, я понимаю, что ей нельзя волноваться…
- Ты понимаешь, а ведь Анненков… должен был почти наверняка пригласить именно ее мужа в секунданты! Как лучшего своего ученика… И родственника теперь… Не знаю, положено ли по дуэльному кодексу, но…
Миля почему-то не поделилась тогда с тетей решением написать жениху об истинных убеждениях противника. Настало время проститься со всей собравшейся студенческой компанией и возвращаться в институт.
В передней мы вновь встретились со старшим Ладыжинским. Сам хозяин, видимо, оставался у постели сына – но Адам Ольгердович как будто не заметил этого, вновь увлекшись спором.
- По-моему, теперь совершенно очевидно, что мои политические убеждения вовсе не противоречат профессиональному долгу!
- А если бы Вам предложили… То есть если бы Вас позвали лечить…- начал кто-то из курсисток.
- Полноте, пани, вокруг царской фамилии и так тьма лейб-медиков…
- Зачем же брать так высоко? Вот, например, жандарм, раненый Вашими эсерами… Привезут его в клинику, где Вы как раз дежурите… И как – Вы?
«Неужели он прежде не задумывался о такой возможности?» - удивилась я, потому что Ладыжинского, безо всякого сомнения, последний вопрос изрядно смутил.
- Н-надеюсь, что такого не случится! – ответил, наконец, он, и вышел, ни с кем не простившись и даже негромко хлопнув дверью.
…Почему ТОГДА, на обратном пути, мы с Милей думали только о том, как передать Андрею Юрьевичу слова Анненкова? Почему не придали значения тому, о чем говорил отец «Волчонка»? Все потому, что несмотря на все наши дискуссии в институте, начавшиеся с этого полугодия, в политике мы на деле разбирались очень мало, и даже услышанные теперь слова «эсеры», «боевые группы» были еще далеки... Мы только что осознали, что есть сторонники насильственных и ненасильственных методов – и обрадовались, и даже уже немного возгордились, что мы этот понимаем, а «средний» Ланевский, который старше нас на целых пятнадцать лет – не понимает!
Тогда нельзя было и подумать, каким важным для всего нашего института окажется последний услышанный нами разговор…
* * *
Нам представлялось, что хоть Милиного суженого мы легко сможем выручить – достаточно отправить письмо об убеждениях Евгения Александровича, и Ланевский сам сделает первый шаг к примирению… Но ответ мы получили совсем не тот, которого ожидали.
«Миля! Едва познакомившись с тобой, я понимал, что ты всегда будешь видеть в любом человеке в первую очередь хорошее. Я готов поверить, что и Анненков был у вас в институте неплохим преподавателем, и понимаю, что твоя подруга Женя как «естественница» не может относиться к нему вовсе без пиетета.
Но ты, наверное, и представить себе не можешь, дорогая, в скольких людях мне пришлось разочароваться за последние несколько недель! Я не знаю, чего следует ожидать от родного отца… и порой даже сожалею, что поспешил сделать тебе предложение… Возможно, ты слишком совершенна для того, чтобы присоединяться к нашему – такому непростому! – семейству.