Крещение Руси и её загадки

Желая устранить разногласие между летописью и монахом Иаковом касательно Корсунского похода, преосв. историк Русской церкви в примечаниях к открытой им «похвале князю Володимеру», против слов: «на третье лето (разумеется, крещения) Корсунь город взя» (Владимир), пишет: «У препод. летописца нет этого известия»[16]. Такое замечание возможно разве при том только предположении, что Корсунь в продолжение каких-нибудь двух-трех лет (в 988 г. по летописи, в 989–990-м по Иакову) дважды была взята русскими, о чем пока ниоткуда не известно. Едва ли можно сомневаться, что и летопись и Иаков, рассказывая о Корсунском походе св. Владимира, говорят об одном и том же событии, только относят его к разному времени. Пр. Макарий сам признает это ясно и решительно, когда говорит о побуждениях, расположивших Великого князя Киевского идти с войском на Корсунь[17].

Такие и подобные попытки соглашения известий летописи и монаха Иакова очевидно не достигают цели, поставляя примиряющих на ложный путь и даже в противоречие с собой. Ввиду не только трудности, но и невозможности примирения разноречивых свидетельств остается выбрать из них такое, которое, по каким-нибудь основаниям, может представляться более авторитетным, более достоверным; но, спрашивается, какое же сказание больше заслуживает нашего доверия – сказание ли летописи или же сказание несогласного с ней монаха Иакова? Мы уже говорили, что большинство симпатий – на стороне первого источника, т. е. летописи; сюда же склоняются, как увидим ниже, и те, которые придерживаются третьего из указанных нами мнений. Остается проверить, на каком основании летописи отдается предпочтение перед Иаковом и справедливо ли делается это.

Летописное сказание о начале христианства в нашем Отечестве, говорят, «очень верно обстоятельствам в своих подробностях и потому не может быть отвергнуто»[18]; оно так авторитетно и живо рассказывает о крещении Владимира и Руси, что ему нельзя не верить. Автор этого сказания знает и другие мнения, несогласные с его рассказом, но считает их недостоверными; «естественно, что летописец употребил все старания узнать истину о предмете, который его так сильно интересовал, что описанию его он посвящает несколько десятков страниц»; летописец, говорят, застал «еще в живых в его время свидетелей крещения Руси»; в своей правоте он убежден настолько, что называет «невеждами, придерживающихся других мнений»[19].

На первый взгляд, все это вполне правдоподобно; но если мы повнимательнее отнесемся к указанным доводам в защиту достоверности рассказов летописи, то увидим, что эти доводы не столь авторитетны и доказательны, какими они могут показаться на первый, беглый взгляд. Эта авторитетность на самом-то деле является еще очень сомнительной и нуждается еще в подтверждениях и доказательствах.

Допустим, что св. Владимир действительно крестился в Херсонесе, как говорит наша Начальная летопись, однако неоспоримым фактом остается то, что не все так думали: некоторые, как удостоверено и засвидетельствовано в летописи и о чем было сказано выше, полагали, что крещение равноапостольного князя совершилось в Киеве, или в Василеве, или в каком-нибудь другом месте, только не в Корсуни, – совершилось, конечно, до войны с греками и до взятия Херсонеса Таврического. Было замечено, что несогласные предания о месте и, следовательно, времени крещения св. Владимира заслуживают особенного внимания. В самом деле, на чем они основаны? Сочинены без всякого к тому повода и основания? Но при таком предположении нужно, по нашему мнению, устранить невольное и самое естественное недоумение, почему сравнительно очень скоро после смерти равноапостольного Владимира из народной памяти исчез правдивый рассказ о крещении св. князя в Херсонесе и сложились другие предания, приурочивающие это событие к иному месту и иному времени, если к составлению таких преданий не было никаких достаточных оснований? То объяснение, что «представление о Корсуни (как месте крещения киевского князя) в последующих поколениях (после св. Владимира) стало стираться; воображение созидало другие местности, прилагая их к созидаемым различным образам одного и того же факта»[20], нимало не устраняет высказанного нами недоумения и очевидно несостоятельно. Остается непонятным, почему Корсунь, постепенно исчезавшая из народной памяти в течение столетия после св. Владимира, в XII в., не является забытой окончательно, а, наоборот, сосредоточивает исключительное внимание на себе как месте такого знаменательного события, каково крещение русского князя с дружиной. Если об этом городе помнили в XII в., то почему же он мог быть забытым ранее, почему представление о нем «стало стираться» и заменилось представлением другой местности? Удержать в памяти имя Корсуни было очень нетрудно. Этот город издавна был известен киевлянам; как видно из договоров Игоря и Святослава с греками[21], давно обладание Корсунью входило в планы киевских князей; может быть, владеть этим городом было выгодно в торговых интересах, так как «путь из варяг в грекы» шел именно через Корсунь. Трудно представить, чтобы такой город, известный среди русских по торговым сношениям, мог исчезнуть из памяти народа по поводу крещения св. Владимира. Такая забывчивость является еще более непонятной, если принять во внимание, что в Киеве долго сохранялись вещественные памятники Корсунского похода, которые всегда могли напомнить забывчивым людям о Корсуни как месте крещения равноапостольного князя. Таким знаменательным историческим фактом, как принятие христианства владетелем Киева и русским народом, нельзя было, конечно, пренебрегать; это событие не могло слишком быстро изгладиться из народной памяти; им интересовались, доказательством чего служат отголоски различных преданий о месте крещения Владимира, – преданий, которые, к сожалению, неизвестны в подробности; и нужно было бы удивляться тому, что наши предки, благодарные св. Владимиру за его равноапостольный подвиг просвещения Русской земли христианством, только по непонятной и непростительной небрежности забыли, где и когда крестился сам просветитель Руси, хотя событие это отнюдь не было тайной.

В самом деле, если крещение св. Владимира случилось в Херсонесе, то оно происходило, как видно из рассказа летописи, при торжественной обстановке (таинство крещения совершал корсунский епископ), при многочисленных свидетелях (из русских и греков), в такой церкви, которая по своему положению – в центре города, на торговой площади – (этот храм, вероятно, был и кафедральным)[22] всегда могла привлечь толпу любопытных. Положим, Костомаров говорит, что «свидетелями крещения собственно Владимира в Корсуни могли быть немногие»[23]; но это не совсем справедливо: дружина князя, из которой многие даже крестились по примеру своего вождя; русское войско, от которого нельзя было скрыть принятие Владимиром христианства, священники корсунские, взятые в Киев, – эти и другие свидетели Владимирова крещения могли принести и распространить в России, особенно в Киеве, самые достоверные сведения об этом событии. Правда, у большинства «ясного образа о факте крещения не было в воображении», но зато «оставалось представление, что князь выезжал в Корсунь и оттуда воротился крещеным»[24], а этого было вполне достаточно, чтобы надолго и прочно удержать в памяти место события, тем более что оно – это место – издавна, как мы говорили, было знакомо русским людям; потом ослабевающую память о факте крещения Владимира в Корсуни могли возобновлять постоянные торговые сношения этого города с Киевом.

Особенно мог быть поучителен рассказ очевидцев событий в Корсуни о чудесном исцелении русского князя от глазной болезни, а может быть, и от слепоты (потому что после крещения Владимир «абие прозре»[25]. Такое поразительное чудо без сомнения должно было иметь великую силу для утверждения христианства в нашем Отечестве, как очевидное и убедительное доказательство превосходства святой веры пред язычеством; об этом факте больше всего могли говорить свидетели Владимирова крещения; а в таком случае чудо, бывшее над киевским князем, должно было еще способствовать самой верной передаче корсунских событий. После этого не странно ли допустить, что столь достоверное и засвидетельствованное многими очевидцами предание о крещении Владимира предано почти решительному забвению, с тем чтобы уступить свое место темным и гадательным слухам, которые ныне почему-то считаются решительно не стоящими внимания. Однако эти слухи получают совершенно иной смысл, если мы предположим, что св. Владимир крестился тайно и, конечно, до Корсунского похода, в Киеве или где-нибудь вблизи его. При таком предположении очень понятно, почему об одном и том же событии одни говорили одно, другие – другое, одни относили это событие к одному месту, другие – к другому. Таинственность события, желание уяснить его и определить точно неизбежно вызвали догадки и предположения, а следовательно, и разнообразие мнений. С этой точки зрения, как каждый может видеть, становится вполне понятным, почему в народе существовали различные предания о месте крещения св. Владимира. Напротив, предположение, что эти «различные предания вполне согласуются с фактом действительного его (Владимира) крещения в Корсуни»[26], вполне несостоятельно; все, сказанное нами выше, полагаем, приводит решительно к противоположному заключению, к которому отчасти пришел и сам г. Костомаров. Вообще, по нашему мнению, тот засвидетельствованный в летописи факт, что не все были согласны с автором летописной повести в вопросе о крещении св. Владимира, с полной убедительностью говорит против достоверности летописного рассказа.

Крещение князя Владимира. С картины В.М. Васнецова

Правда, автор летописной повести замечает, что те, которые говорят о крещении Владимира не в Корсуни, «не сведуще право глаголют, или, по выражению г. Линниченко, обзывает „невеждами“[27] (чего, однако, летопись не делает, и выражение „не сведуще право глаголют“ вовсе не равно названию „невеждами“), но он не указывает особенно побудительных причин верить ему одному. Можно назвать невеждами кого угодно, но заключать отсюда, что называющие так своих противников совершенно правы, было бы крайне поспешно и ошибочно. Конечно, трудно представить автора сказания о крещении Владимира таким строгим критиком, который сумел вполне отделить истину от лжи. Думать так о писателе XI–XII в. несколько странно. Уж если в наше время ученым исследователям не всегда с успехом удается разобраться в противоречиях и разногласиях исторических свидетельств, то, думаем, тем более трудно было сделать это автору повести о крещении Владимира и Руси. Конечно, он отнесся к событиям начала христианства в нашем Отечестве с полной любовью, так что посвятил описанию их „несколько десятков страниц“, описал обстоятельства крещения земли Русской живо и с мелкими подробностями[28]; но те, которые знакомы с летописным рассказом, знают, что на этих десятках страниц, в этом живом описании событий, передаются такие сведения, принять которые было бы слишком легковерно. Автор летописной повести, несомненно, хотел написать как можно больше, не заботясь о достоверности рассказываемого им, что отрицать, кажется, и невозможно и что прямо говорит о недостатке в нем критического отношения к сообщаемым событиям.

Не отрицаем и того, что составитель летописной повести старался узнать истину о предмете, который его сильно интересовал, т, е. о крещении Владимира и Руси; но заключать отсюда, что искомая истина непременно отыскана, не позволяет никакая логика: желание узнать правду и отыскание ее, как каждый согласится, далеко не одно и то же.

Но, говорят, летописец мог узнать истину из предания, свой рассказ он основал на словах очевидцев крещения Руси, „достоверных людей, стариков, помнивших это событие“[29]. Сомневаться в правдивости подобного сказания, по-видимому, значит обнаруживать уже слишком много скептицизма и крайнего недоверия, но это только по-видимому; на самом же деле сомнение вполне законно.

Прежде всего, указанное доказательство в пользу достоверности летописного сказания имеет и то лишь некоторое значение при том предположении, что и автор повести о крещении Владимира в Херсонесе и летописец – одно и то же лицо. В противном же случае это доказательство решительно не относится к делу.

Но допустим, что о крещении равноапостольного князя повествует сам летописец, печерский инок, который жил и писал спустя по крайней мере столетие после Владимира, когда предание о крещении св. князя разнообразилось и состояло из разноречивых слухов, разобраться среди которых, как мы говорили, было очень нелегко доверчивому писателю XII в.

Скажут: а свидетели – очевидцы события? Можно представить, какими дряхлыми старцами были эти очевидцы крещения земли Русской, дожившие до дней летописца! Не слишком ли самоуверенно полагаться на людей, достигших уже таких преклонных лет, в которые может изменить самая счастливая память?! Потом, много ли было подобных почтенных старцев, свидетелей Крещения Руси, которых мог застать в живых летописец? Конечно, слишком мало; а при ближайшем рассмотрении летописных сказаний не оказывается почти ни одного. Защитники полной достоверности летописного рассказа обыкновенно указывают на печерского монаха Иеремию, а более смелые из них – на киевского боярина Яна Вышатича. Но что же говорят эти ссылки? Иеремия, по словам летописи, действительно „помняше крещение земли Русской“[30], но в данном случае важно то, застал ли летописец Иеремию в живых и слышал ли от него что-нибудь такое, что впоследствии занес в летопись, – об этом он решительно ничего не говорит и тем дает повод отвечать на сомнительный вопрос и положительно и отрицательно. А если принять во внимание, что летописец, упомянув об Яне Вышатиче, тотчас же и замечает, что слышанное от этого старца он внес в свою летопись, какового замечания не делает при воспоминании об Иеремии печерском, то, по нашему мнению, большая правда за отрицательным ответом. Во всяком случае непонятно, почему пр. Макарий[31], г. Линниченко[32] и другие с решительностью утверждают, что летописец не только застал в живых Иеремию, но и слышал из его уст рассказы о крещении Руси, между тем как утверждать это летопись не дает никакого права. Вообще ссылка на печерского старца и прозорливца Иеремию сказывается не настолько точной, чтобы исключала всякие возражения и сомнения, поэтому некоторые не находят возможным ограничиться одним этим свидетелем, а ищут другого, о котором уже достоверно известно как о лице, сообщавшем свои сведения летописцу, и, к удивлению, такой свидетель оказывается в лице киевского боярина Яна Вышатича.

Совершенно верно, что от Вышатича печерский инок „многа словеса“ слышал и вписал их „в летописиць“[33]; но невозможно сказать с уверенностью, о чем были эти „словеса“ – о крещении ли Руси, или о каких-нибудь других более поздних событиях, современных старцу Яну; всего вероятнее последнее. Одно только несомненно, что Вышатич не был и не мот быть очевидцем крещения земли Русской: летописец, лично знавший этого боярина, передает, что он умер в 1106 г., прожив 90 лет[34], следовательно, родился уже после кончины св. Владимира, тем меньше мог быть свидетелем первых дней христианства в нашем Отечестве, и много нужно странной смелости, чтобы, подобно Соловьеву, утверждать, будто 90-летний боярин Вышатич помнил событие крещения киевлян[35].

Итак, в виде только предположения, а отнюдь не несомненного факта можно говорить, что летописец застал в живых одного лишь свидетеля крещения Руси; предполагать, что было много таких почтенных старцев, как Иеремия печерский, не имеется пока никаких достаточных оснований. Отмечая глубокую старость Иеремии, летописец, думаем, тем дает понять, что подобный пример был исключительный, единственный, по крайней мере ему неизвестны были другие лица, помнившие просвещение Руси христианством; а своим упоминанием об Яне Вышатиче, как сообщавшем ему свои сведения, летописец указывает, что он не решился бы умолчать и о других лицах, которым был обязан полезными указаниями. Вообще, приводимая в пользу достоверности летописного рассказа ссылка на очевидцев – свидетелей крещения Руси должна быть принимаема только с самыми сильными ограничениями. Во всяком случае самому летописцу (опять допускаем тождество его с автором повести о крещении Руси) ввиду известных ему разнообразных мнений о месте Владимирова крещения не излишне было бы подтвердить свой рассказ ссылкой на современников описываемого им события, чего он, однако, не делает и тем дает повод подозревать, что сослаться в данном случае было не на кого.

Затем вся эта разбираемая нами аргументация в пользу достоверности летописного сказания о начале христианства в нашем Отечестве покоится, как мы сказали, на том предположении, что автор, повествующий о крещении Руси, есть именно сам летописец. Но в настоящее время едва ли может быть сомнение в том, что наша Начальная летопись не сохранилась в своем первоначальном виде, в каком она вышла из-под пера печерского инока, а подверглась большим или меньшим изменениям, дополнена некоторыми вставками, к числу которых, кажется, с неоспоримым правом должна быть относима и повесть о крещении св. Владимира и Руси[36].

После этого легко понять, как неуместно ссылаться на то, что летописец мог застать в живых свидетелей русского крещения и мог слышать от них достоверные сведения об этом знаменательном событии. К чему же нужны ссылки на Иеремию печерского и Яна Вышатича, о котором упоминает летописец, когда этот последний (т. е. летописец) вовсе не одно и то же лицо с автором летописной повести о крещении Владимира и Руси?!

Правда, говорят, что летописец сам занес это сказание, заимствованное, конечно, из предания, на страницы своей летописи[37]; но едва ли не более верно думать, что повесть вставлена в позднейшее время, уже после летописца. „Изучение летописи, – говорит проф. Голубинский, – приводит нас к высокому мнению о летописце, и нам никоим образом не думается, чтобы он был сочинителем“[38] известного теперь летописного сказания или чтобы он, так сказать, санкционировал достоверность такого предания своим авторитетом, занесши сказание на страницы своего произведения. После сделанного проф. Голубинским тщательного критического разбора летописной повести о крещении Владимира и Руси невольно соглашаешься с достопочтенным ученым, что повесть эта есть прискорбнейшая вставка в произведение неизвестного печерского инока[39]. Кто был автором этого сказания – неизвестно, но оно едва ли сочинение оригинальное.

Выше мы упомянули, что в изложении обстоятельств, касающихся крещения св. Владимира и Руси, с летописью очень сходно „житие бл. Володимера“. При ближайшем рассмотрении этих двух памятников исторической литературы (т. е. летописи и „жития“) оказывается, что сходство между ними во многих местах буквальное, что прямо говорит о заимствовании одним каким-нибудь автором у другого; следоват., взаимное отношение между летописью и „житием“ такое, что или „житие“ сокращено из летописи[40], или же, наоборот, летописное сказание есть расширенное и распространенное „житие“. Полагаем, что вероятнейшее предположение есть именно второе; с этим согласны как защитники летописного сказания[41], так и его противники[42]. Обращаем, между прочим, внимание на следующее. Летопись подробно говорит о приходе к Владимиру послов от разных народов с предложениями вер; в „житии“ об этом нет ни слова. Почему же автор его, если он сокращал летопись, вполне упустил упомянутое событие и начал свой рассказ ex abrupto, с неопределенного выражения: „ходиша же слугы его“ (Владимира) и т. д.? Объяснить это упущение только неумением делать компиляции (чему в старину встречались примеры) едва ли было бы вполне достаточно. Потом, летопись ясно говорит, что Владимир перед крещением „разболеся очима и не видяше ничтоже“, а после крещения „абие прозре“. Здесь болезнь киевского князя указана очень определенно. Между тем „житие“ выражается: „Володимер разболеся“ и после крещения „цел бысть от язвы“. Почему же автор этого „жития“, если он сокращал летопись, оставил точные указания на болезнь князя и стал говорить о какой-то язве?[43]. Это непонятно. Иное дело, если автор летописной повести пользовался „житием“ и захотел разъяснить неопределенные выражения его о болезни Владимира, – в таком случае нетрудно догадаться, откуда появилась у князя болезнь „очима“.

Наконец, автор „жития Володимерова“ ясно говорит, что он именно его сочинитель, а вовсе не компилятор чужого произведения[44].

Крещение князя Владимира. С картины Ф.А. Бронникова

Итак, полагаем, следует считать „житие бл. Володимера“ первичной редакцией летописной повести, которая, следовательно, составлена не вдруг, а в несколько приемов, по крайней мере в два. Что же дает первоисточник летописи для разъяснения интересующего нас вопроса о времени крещения св. Владимира и Руси? Ничего ясного и определенного; хронология „жития“, как замечено выше, неудовлетворительна. Владимир крестился, по „житию“, на другой год („минувшю лету“) после испытания вер избранными русскими мужами, но время этого последнего события не обозначено. На другой год после крещения (опять „минувшю лету“) Владимир „умысли создати церковь Святыя Богородица“. Сопоставляя эти известия с летописью, мы могли бы отнести исходный пункт хронологии „жития“ – испытание вер – к 987 г., взятие Корсуни и крещение Владимира и Руси – к 988 г., а основание Десятинной церкви – к 989 г. Но последняя дата требует оговорки. В Лаврентьевском списке летописи действительно так – основание Десятинной церкви Богородицы отнесено к 989 г.; но в Ипатьевском списке это событие значится под 991 г. Держась этого списка летописи и начав расположение событий от сейчас указанного факта, мы необходимо должны были бы значительно изменить хронологию предшествовавших событий. Конечно, трудно решить, в котором списке летописи ошибка в данном случае; но нельзя не обратить внимания на то, что Лаврентьевский список, начиная говорить об основании Десятинной церкви, выражается о времени этого события довольно неопределенно: „посем Володимер живяше в законе хрестьянсте, помысли создати церковь Пресвятыя Богородица“, что дает повод полагать между основанием ее и крещением князя срок времени более года[45]. Во всяком случае, разногласие списков летописи свидетельствует, что хронология ее переправлялась и изменялась по соображениям нам теперь неизвестным…

Интересно было бы определить, почему автор „жития“ передает, что Владимир „минувшю лету (после крещения), умысли создати церковь святыя Богородицы“. Если он – этот автор – жил раньше летописца, так что последний воспользовался его известиями (что и предполагают некоторые), то какое было побуждение у неизвестного печерского инока заменить определенное выражение „минувшю лету“ неопределенным „посем Вододимер живяше“ и т. д. и даже поместить основание Десятинной церкви на другом году Владимирова крещения (как помещено в Лаврентьевском списке)? Это непонятно. Иное дело, если житие в расширенной редакции внесено в летопись уже после летописца (как предполагает проф. Голубинский)[46], в таком случае выражение „минувшю лету“ (об основании Десятинной церкви) будет составлять собственную комбинацию автора „жития“, основанную на том положительном известии мниха Иакова, что церковь Богородицы заложена на другой год похода под Корсунь, а так как автор „жития“ был убежден, что Владимир крестился именно в Херсонесе, то отсюда и выходило, что Десятинная церковь основана „минувшу лету по крещении“. Выражение же „посем Володимер живяше“ следует считать принадлежностью Начальной летописи, в которой оно осталось без изменения при внесении в нее известной теперь летописной повести, свидетельствуя тем, что действительная хронология летописи отличалась от хронологии „жития“…

Впрочем, умолчав в начале о времени описываемых событий, автор „жития Володимера“ уже в конце его делает такое замечание, которое могло бы послужить к установлению правильной хронологии предыдущих событий; но в действительности замечание это вместо разъяснения вносит явную спутанность в порядок тех фактов, о которых говорит „житие“. Его автор, повествуя о кончине блаженного князя, передает, что Владимир прожил „во святом крещении“ 33 года, следовательно, принял христианство в 982 г., так как 15 июля 1015 г. „предал душу свою в руце Божии“, что прямо засвидетельствовано древнейшими памятниками и в чем, конечно, никто не сомневается. Приняв такую хронологическую заметку „жития“, мы должны были бы все события, предшествовавшие крещению Владимира (напр., испытание вер) и следовавшие за ним (основание Десятинной церкви) поместить вовсе не под теми годами, под которыми эти события значатся в летописи, и в данном случае разница между „житием“ и летописью оказалась бы очень значительной. Правда, в числе лет жизни Владимира, указанных в „житии“, предполагают ошибку переписчика, так как годы обозначены буквами[47]; но с полной вероятностью следует думать, наоборот, что здесь нет никакой ошибки. Для удостоверения стоит прочитать лишь то место „жития“, в котором говорится о годах жизни Владимира „во святом крещении“; здесь автор, сравнивая просветителя Руси с Моисеем, пишет; „онамо – 40 дний и 3 Моисей и закон дав преставися: се ж (т. е. Владимир) 30 лет и 3 быв во святом крещении… преставися“[48]. Было ли бы это сравнение точно и уместно, если бы вместо 33 лет поставить, например, 27, как выходит по данным летописи? Конечно, нет. Даже самое сближение Владимира с Моисеем основано именно на сопоставлении чисел: 40 и 3 – 30 и 3, значит, принадлежит самому автору „жития“, а не представляет ошибку переписчика.