Книга первая. Инициация

Эва медленно листала, и от страницы к странице хаос густел.

Первые листы еще хранили остатки строя: угадывались контуры — то ли коридора, то ли лестницы, уходящей вниз, то ли свода над чем-то округлым. Дальше строй рассыпался. Линии множились, наезжали друг на друга, рвались; кляксы заливали все больше, расползались, тонули в самих себе. На одном развороте карандаш ходил кругами, виток за витком, все туже, пока не прорвал бумагу в самом центре спирали — там зияла дыра с обугленными краями, словно острие в этой точке не выдержало и сгорело. Эва смотрела на эту страницу долго. Она знала, что видит. Она видела это сегодня в кабинете, в той размокшей насквозь странице чужого предсмертного ужаса; видела отчасти и в собственном даре, когда он зашкаливал. Распад. Хронику того, как ясный, гениальный ум осыпался внутрь себя, день за днем, лист за листом, не находя дна.

И все же что-то в этих рисунках толкнуло Эву под ребра с силой узнавания.

Она знала эту манеру. Она сама так рисовала — на полях тетрадей, по краям описей, везде, где рука оставалась без дела: те же рваные, торопливые контуры, та же привычка договаривать карандашом то, для чего нет слов. Глядя на чужие исступленные страницы, Эва вдруг увидела свои собственные поля, исчерканные в минуты, когда внутри становилось невыносимо тесно. Вивиан говорила на ее родном языке. На языке, которому не учат, который вырастает сам у тех, кому нечем больше выговориться. И от этого внезапного, непрошеного родства с мертвой девочкой у Эвы перехватило горло: она держала на коленях не улику, а исповедь, написанную почерком, который умела читать, кажется, она одна во всем Сент-Освальде.

В нижнем углу одной из самых исчерканных страниц, втиснутая в свободный клочок белого, бежала строчка цифр — мелких, аккуратных, выведенных с той же педантичной точностью, с какой Вивиан, должно быть, считала когда-то свои варианты:

только один из 14 017 302.

И больше ничего. Ни до, ни после. Обрывок мысли, нырнувший обратно под воду прежде, чем Эва успела его разглядеть. Она задержалась на нем на мгновение, прикинула так и эдак — и отпустила. Числа у безумной провидицы значили примерно то же, что круги карандаша вокруг прорванной дыры: симптом. Девочка, которая видела миллионы вариантов своей жизни одновременно, под конец, надо думать, тонула в этих миллионах, считала их во сне и наяву, пыталась удержать необъятное на клочке бумаги. Эва перевернула страницу, и строчка осталась позади, забытая, как забывают бормотание сумасшедшего, мимо которого прошел по улице.

Она долистала до последних страниц. Здесь не осталось уже почти ничего, кроме клякс: тяжелых, черно-багровых, налитых, словно сама бумага под ними кровоточила. И на самой последней — один-единственный штрих поперек разворота, длинный, оборванный, проведенный, похоже, в тот миг, когда рука уже падала.

Эва закрыла тетрадь.

И почувствовала под ладонями тепло.

Дневник был теплым. Не холстина, не ее собственные руки — сам потрепанный переплет грел ладони ровным, живым теплом, и под этим теплом, на самой грани ощутимого, что-то медленно билось. Размеренно. Терпеливо. Так бьется пульс под кожей у спящего, который вот-вот проснется. Эва сидела на холодном полу в полуночной комнате, прижимая к себе тетрадь умершей девочки, и держала на руках что-то, что дышало.

Бумага так не делает. Бумага не теплеет и не отвечает на сердцебиение того, кто ее держит. Но Эва уже знала об этом замке достаточно, чтобы не списывать невозможное на усталость. Дневник Вивиан хранил в себе не просто рисунки. В нем что-то спало — то самое сосредоточенное, плотное, спрятанное под пол раньше всякого страха, — и оно ждало. Эва не понимала чего. Она чувствовала только, что эти исступленные, нечитаемые страницы заперты так же наглухо, как была заперта дверь кабинета, и что у них тоже есть свой ключ, которого она пока не нашла.

Она завернула тетрадь обратно в холстину, отогнула край собственной половицы у изголовья кровати и спрятала сверток туда, в темноту, к стене, где никакая Ирис не дотянется. Половица легла на место с тихим стуком. Надин за спиной ровно дышала во сне.

Эва задула лампу и легла поверх одеяла, не раздеваясь, лицом к потолку.

В темноте ей казалось, что она и сквозь пол слышит, как под доской ровно, терпеливо бьется чужое теплое сердце, дожидаясь, когда она поймет, как его открыть.

Глава 10. Логово

За дверью Южной башни кончался один мир и начинался другой.

Эва поднималась сюда по холодной винтовой лестнице, считая ступени, считая дыхание, держа лицо собранным с той минуты, как переступила порог башни внизу. Весь подъем пах сыростью и старым камнем — тем же, чем пах весь Сент-Освальд. А потом дубовые двери с позолоченным гербом отворились перед ней изнутри, без стука, словно ее ждали, — и в лицо ударило теплым, густым, обжитым воздухом, какого Эва не вдыхала с того дня, как ее выплюнул на остров черный экспресс.

Здесь горел камин — настоящий, большой, в полстены, и пламя его лежало живыми отсветами на корешках книг, на гранях хрусталя, на темном дереве, отполированном до глубины. Тяжелые портьеры цвета запекшейся крови падали с потолка до пола, отрезая комнату от штормовой ночи за стенами. Пахло коньяком, старой кожей кресел, воском и сигарным дымом — тем особым дорогим дымом, что въедается в богатые комнаты и держится в них десятилетиями. Под ногами лежал ковер, в котором тонула нога. Антикварная мебель стояла так, как стоят вещи, простоявшие на одном месте сто лет и уверенные, что простоят еще столько же. Все здесь говорило о деньгах и власти не криком, а вполголоса, посадкой, выделкой, тем спокойствием, какое дает только право.

Эва стояла на пороге этого тепла в своем мешковатом темном сукне, с бритым виском и колечком в носу, и кожей чувствовала, как нелепо она здесь смотрится. Так и было задумано — Кристиан позвал ее посидеть час и посмотреть на них. Теперь она поняла вторую половину сделки: посмотреть полагалось и им. На нее. На то, как чужая ей роскошь обтекает ее и не принимает.

— А вот и наша гостья.

Голос был безупречно вежлив и резал, как тонкое стекло. Селина Ваттен поднялась из кресла у камина — фарфоровая, гладкая, в шелковой блузе цвета слоновой кости, с ниткой жемчуга у горла — и пошла навстречу Эве с улыбкой, в которой было ровно столько тепла, сколько в жемчуге. Вблизи ее красота оказалась болезненно-совершенной, выглаженной до последней мелочи. Эва скользнула по ней привычным взглядом и отметила то, чего не разглядела на похоронах: легкую, на грани видимого, дрожь в кончиках пальцев и то, как рукав блузы чуть сполз с запястья, открыв полоску кожи, расчесанной до красноты и наспех припудренной.

— Мы все наслышаны, — продолжала Селина, останавливаясь в шаге и складывая руки. — Девочка, которая нашла бедную Вивиан. Какая удача для вас. — Она чуть склонила голову, разглядывая Эвин висок, ее одежду, ее ботинки. — И какой любопытный выбор облика. Должно быть, там, откуда вы, это считается смелым.

Эва выдержала взгляд, не отвечая. Под фарфором у Селины что-то скреблось — ровно, неустанно, по одному и тому же месту, как ноготь по стеклу. Виной это было или просто так устроена сама Селина, прочесть с одного взгляда Эва не могла. Скрежет был, и Эва занесла его в опись, и пошла дальше.

— Селина, ты ее пугаешь. — От стола у окна отделился второй и пошел к ним легкой, быстрой походкой, на ходу улыбаясь так, словно встретил старого друга. Феликс Дорн вблизи был еще красивее, чем издали, — той ровной, располагающей красотой, что обезоруживает прежде, чем человек откроет рот. — Не слушайте ее, — сказал он Эве заговорщически. — Селина пугает всех, у кого волосы короче ее предрассудков. Меня зовут Феликс. Идемте, у огня теплее, вы продрогли на этой проклятой лестнице.

Он был обаятелен, и обаяние его обволакивало, и от этого Эве стало холоднее, чем от всей Селининой стужи. Она попыталась прочесть его — мельком, осторожно — и снова, как на похоронах, провалилась в зыбь: то одно, то другое, то третье, и ни в чем уверенности. Феликс показывал ей дружелюбного юношу, и Эва почти видела дружелюбного юношу, и где-то под этим «почти» лежало знание, что видит она ровно то, что он решил ей показать.

Она прошла к огню, куда он звал, и села на край предложенного кресла, не утонув в нем, держа спину прямо. В дальнем углу, в тени, куда не доставал свет камина, сидел третий.

Нэйл Вест не поднялся ей навстречу и не назвался. Он сидел очень тихо, сложив руки на коленях, и руки эти Эва разглядела сразу: кончики пальцев у него были темными, синюшно-серыми, словно прихваченными морозом или начавшими медленно отмирать. Лицо его в полумраке казалось вылепленным из той же бледности. Он смотрел на огонь, и на Эву поднял глаза не сразу, а когда поднял, в них не было ни Селининой неприязни, ни Феликсова радушия — только ровная, выстуженная пустота человека, которому давно все равно.

— Вы трогали ее, — проговорил он медленно, и голос его был под стать рукам, остылый, без выражения. — Мертвую. Я чувствую на вас ее след. — Он сказал это так, как говорят о погоде за окном. — Свежая смерть липнет. Отмывается долго. — Пауза, долгая, как вздох. — Привыкнете.

Эва не нашлась что ответить. В этом ровном, мертвом голосе не было угрозы — было что-то почти похожее на сочувствие, высказанное единственным доступным ему способом. И под выстуженной пустотой Нэйла, как и на похоронах, лежало то старое, слежавшееся горе, которое Эва тогда приняла за трещину. Теперь, вблизи, она увидела его яснее: он горевал давно и постоянно, по чему-то, чего уже не вернуть, и горе это въелось в него так же, как чернь въелась в его пальцы. На секунду в Эве шевельнулась к нему та же короткая, острая жалость. Она отложила и ее.

Кристиан не вставал и не говорил.

Он сидел чуть в стороне от всех, в кресле у книжных полок, с бокалом в руке, к которому не притрагивался, и наблюдал. За ней, за остальными, за тем, как комната пробует ее на зуб. Его безветрие лежало на всем этом тепле тонкой коркой холода; тени у его кресла падали едва-едва не туда, куда им полагалось от камина, и от одного взгляда в тот угол Эву привычно подташнивало. Он позволил Селине уколоть, Феликсу обаять, Нэйлу обдать могильным холодком — и смотрел, что выйдет. Дирижер, опустивший руки и слушающий, как звучит оркестр без него.

— Коньяку? — предложил Феликс, уже наливая, не дожидаясь ответа. — Не отказывайтесь, это оскорбит память погреба. Ему двести лет, он переживет нас всех. — Он сунул ей в руку тяжелый бокал и опустился напротив, перекинув ногу через подлокотник. — Ну? Каков он, нижний мир? Мы тут наверху совсем одичали. Расскажите, у вас правда сидят у дверей, где дует? Селина клянется, что это выдумки.

— Это не выдумки, — сказала Эва.

— Восхитительно, — выдохнул Феликс с непритворным удовольствием. — Видишь, Селина? Я же говорил. — Он отпил из своего бокала и вдруг, без перехода, кивнул на портьеры за ее спиной: — А вид у нас отсюда лучший в Сент-Освальде. Обернитесь.

Эва обернулась. Между двумя кровавыми портьерами открывалось высокое стрельчатое окно, и за ним, в свете далекой луны, билось о скалы свинцовое море — валы вставали и обрушивались, белые на черном, и брызги долетали, казалось, до самого стекла. Зрелище было огромным и страшным. Эва смотрела на него секунду, две — потом моргнула, и что-то сместилось.

Когда она моргнула снова, между портьерами была глухая каменная стена. Ни окна, ни моря, ни луны. Только камень, гобелен на нем и теплый отсвет камина.

Она резко повернулась к Феликсу. Тот смотрел на нее поверх бокала, и в углах его рта пряталось удовольствие.

— Что-то не так? — спросил он невинно.

— Там было окно, — сказала Эва ровно, не позволив голосу дрогнуть.

— Разве? — Феликс пожал плечами, все с той же легкой улыбкой. — Здесь не стоит слишком доверять глазам, знаете. Глаза — самый ленивый из наших органов. Им покажешь море — они и рады морю. — Он отсалютовал ей бокалом. — Добро пожаловать в Южную башню.

Эва отвернулась к стене — глухой, каменной, бесспорной — и почувствовала, как по спине прошел холодок, не имеющий отношения к сквознякам. Дело было не в окне. Дело было в том, что отныне все в этой комнате стало зыбким: каждая тень, каждое лицо, каждый бокал в чужой руке. Пока в ней сидит Феликс Дорн, ни один ее глаз, ни одно ее чутье не скажут ей наверняка, что перед ней настоящее. Селинин фарфор, Нэйлова чернь на пальцах, само это тепло, обнявшее ее на пороге, — все могло оказаться чьим-то любезным подарком ее усталому, доверчивому зрению.

Она поставила нетронутый коньяк на столик и