Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов

— Мало тебя пороли в детстве! — Фенька запустила в меня огрызком кренделька, прицелившись прямо в лоб, но я увернулась, инстинктивно пригнувшись — огрызок со свистом пролетел мимо моего уха, врезался в стену и медленно сполз на пол, оставив на обоях жирный след, похожий на карту неизвестного материка. Я мысленно отметила, что потом придётся оттирать, и что это уже вторая пятна за сегодня — первое оставила Августа своими мокрыми пальцами на моём чистом рукаве.

— Меня вообще не пороли, — гордо ответила я, вздёрнув подбородок, хотя внутри зашевелилось смутное сомнение, что, может быть, зря, ибо характер у меня вышел тот ещё.

— Вот и напрасно! — рявкнула Фенька, вскакивая с подоконника и отряхивая крошки с передника, при этом одна крошка упала прямо в её собственный тапок, но она не заметила, потому что была слишком занята моим воспитанием. — Может, тогда бы ты была покладистее и не доводила до истерики бедных аристократок, которые просто хотят любви и семейного счастья, а не воротят нос и читают им лекции о последствиях приворотов!

Дверь открылась — даже не скрипнула, а скорее жалобно взвизгнула петлями, которые я уже трижды смазывала магическим маслом, но они, видимо, жили своей жизнью и обижались на любое вмешательство, — и внутрь вкатился рыжий шар. Пушистый, с короткими лапами, растопыренными в разные стороны, как у перевёрнутой черепахи, и с явно недовольной мордой, которая на секунду мелькнула в оранжевом вихре — глаза были прищурены, усы топорщились, а нос подозрительно блестел, будто он только что сунул его в чью-то тарелку с жирным соусом.

— И что вы орёте, как оглашенные? — лениво поинтересовался он, трансформируясь в наглого кота с высочайшей степенью самомнения, которая вообще возможна у живого существа, — при этом он сначала почесал задней лапой за ухом, демонстрируя полное пренебрежение к нашему разговору, а затем уселся на пороге, демонстративно вылизал переднюю лапу, хотя я точно знала, что он только что лазил в кустах возле кухни, потому что на его шерсти застрял мелкий репей и подозрительный кусочек теста, и посмотрел на нас с таким видом, будто мы — его неразумные подданные, которые устроили скандал в тронном зале, в то время как король пытается подремать. — В коридоре аж слышно. Императорский дворец, между прочим, не хлев. Люди ходят, дела важные, советники шушукаются, а вы — «замуж, не замуж», словно на деревенском базаре торгуетесь за меренгу.

Я только плечами передернула, причём левое плечо дёрнулось сильнее правого — остаточное явление после того ритуала, когда я перепутала ингредиенты и на сутки превратилась в ходячий электрошокер. Это был наш с Фенькой давний спор, который длился уже полгода и за это время успел обрасти множеством аргументов, контраргументов и личных оскорблений, переходящих в обмен сухими сухарями. Она считала, что родители отправили меня сюда не столько для практики, сколько чтобы подобрать мне жениха, мол, в Дартисе аристократов много, как грязи после дождя, и моя магическая кровь — товар штучный, редкий, как драконьи слёзы, и если его не реализовать вовремя, цена упадёт. Я же ждала желанную корочку о практике — ту самую бумажку с золотым тиснением и запахом официальных чернил, которую выдавали после ста рабочих дней, — и мечтала вернуться на Землю, к её удобствам, к горячей воде из крана, которая не пахла серой и не требовала подогрева магией, к интернету, где можно найти рецепт борща за три секунды, к нормальной пицце с тонким тестом и сыром, который не надо колдовать, чтобы он не превратился в лягушку в полночь.

— А ты не подслушивай, — проворчала меж тем Фенька, и в голосе её послышалась такая обида, что даже стёкла в оконной раме слегка задребезжали — или мне показалось.

И исчезла — растворилась в воздухе с лёгким хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, только с тем отличием, что вместо влажного следа остался слабый запах корицы и едва заметное колебание занавесок, которые на секунду колыхнулись, будто их коснулся невидимый сквозняк. Только крошки от кренделька остались на подоконнике, аккуратно разложенные в форме круга — Фенька никогда не ела аккуратно, но уж если обижалась, то делала это с композиционным размахом, — да лёгкий запах корицы, смешанный с ароматом обиженного домового, который я научилась различать за месяцы совместной жизни. Давала понять, что на этот раз разговор окончен, точка, приплыли, и вообще — демонстративно обиделась, причём так основательно, что, по моим прикидкам, не появится до следующего утра, если только в кабинете не случится пожар или кто-то не принесёт свежих пирожков.

— Опять тебя, Васька, замуж не выдали? — ехидно спросил Барсик, запрыгивая на любимое кресло возле окна, при этом он изящно изогнул спину, пытаясь изобразить грацию, но получилось у него, как обычно, что-то среднее между падением и кульбитом.

Прыжок вышел не очень грациозным — кот едва не свалился, зацепился когтями за подлокотник и сделал вид, что так и задумано, как будто он специально исполнял сложный акробатический этюд, требующий долгой подготовки, и при этом даже не поморщился, хотя я видела, как он больно стукнулся локтем передней лапы. Кресло, кстати, было его — оно стояло у самого батарейного отопления, которое здесь было магическим и грело с такой интенсивностью, что на расстоянии метра можно было сушить мокрые носки за пять минут, и Барсик проводил в нём по шестнадцать часов в сутки, растянувшись во весь свой немаленький рост, перевернувшись на спину и свесив лапы в разные стороны, урча так, что стекла дрожали. От этого кресло приобрело стойкий запах кошачьей шерсти и рыбы — причём рыбы, которую он таскал с кухни, несмотря на все мои запреты, и теперь это амбре въелось в ткань так прочно, что даже мой магический освежитель воздуха, пахнущий ландышами, сдавался на третьей секунде.

— Не опять, а снова, — хмыкнула я, складывая руки на груди, и при этом мои пальцы нащупали на левом рукаве ещё одно пятно — осталось после того, как я отодвинула кружку с чаем, и, кажется, теперь к старым травяным разводам добавился новый, чайный, который я буду оттирать ещё неделю. — Ты где шатался, бездельник? У поваров опять объедался или у горничных сплетни собирал?

— Я как раз не шатался, а узнавал новости, — последовал ответ, произнесённый с такой важностью, будто он был главным шпионом империи, а не просто толстым котом, который любил валяться на подоконниках. Барсик важно поднял хвост трубой — такой пушистой и толстой, что она походила на змею, проглотившую три обеда, — и прищурил зелёные глазищи, в которых заплясали хитрые огоньки, похожие на свет дворцовых свечей, отражённый в болотной воде. — А вот вы с Фенькой и правда баклуши бьёте. Спорите о том, чего уже сто лет обсуждаете. Развития никакого. Хоть бы завели новый скандал, что ли, вдохновение мне дали для агентурных докладов.

Из воздуха высунулась рука домовушки — пухлая, с короткими пальцами и маникюром, который она делала раз в год и считала, что это достаточно, — и отвесила Барсику звонкую затрещину, причём рука возникла прямо у его уха и исчезла так же внезапно, оставив только лёгкий ветерок и тихое фырканье из невидимого носа. Кот даже не вздрогнул, только ухом повёл — левым, на котором, кстати, была давняя зарубка от схватки с дворовым псом, — и продолжал сидеть с королевским видом, будто мухи его не касались. Привык.

— Вот, — нравоучительно заметил он, поправляя усы кончиком лапы с таким достоинством, будто его оскорбили на высшем государственном уровне, но он великодушно прощает подданных. — Лупцуете почём зря бедное животное. А я, между прочим, агентурную сеть развиваю, связи налаживаю, с усадьбы на усадьбу бегаю, а вы тут стены сотрясаете.

— Бедные животные такими толстыми не бывают, — я сцедила зевоту в кулак, потому что разговор начинал меня утомлять, а за окном уже розовело солнце, намекая на вечернюю дремоту. На самом деле он был не то чтобы толстый — крупный, да, солидный, как маленький рыжий лев, который переел зебр на празднике урожая, и при каждом шаге у него колыхался животик, но Барсик предпочитал называть это «солидной комплекцией, достойной придворного кота». — Что узнал?

— К кронпринцу Ричарду невеста приезжает, — Барсик произнёс это таким тоном, будто сообщал о конце света, о вторжении армии демонов или о том, что во дворце кончилась сметана, — даже усы опустил для драматизма, и они повисли вдоль морды, как две печальные верёвочки, а глаза приняли выражение глубочайшей трагедии.

Тоже мне новость. Да об этом на каждом углу уже несколько недель говорят, причём разные версии обрастали такими подробностями, что даже самый изобретательный сплетник позавидовал бы.

Я вздохнула и потянулась к чашке с остывшим чаем — на поверхности уже образовалась тонкая плёнка, которую я не решилась пить, и просто поставила кружку обратно на стол, мысленно отмечая, что, наверное, стоит согреть её магией, но лень пересилила. В этом мире новости распространялись со скоростью магического ветра, и история с невестой кронпринца уже успела обрасти такими фантастическими деталями, что сама невеста, наверное, удивилась бы, узнав о своих якобы семи хвостах, о том, что она на самом деле — замаскированный дракон, или о том, что она приехала с армией говорящих хомяков, — и от этого у меня начинала болеть голова, потому что отделить правду от вымысла во дворце могли только кошки, и то не все.

Глава 3

Кронпринц Ричард, чистокровный дракон, был любимцем всех женщин империи — от юных барышень, только что вышедших из-под опеки гувернанток и мечтающих о первом бале, до старых графинь, которые уже трижды были замужем и в четвёртый раз не собирались, но при этом хранили у себя под подушками его портреты, вырезанные из придворных газет. Умный, галантный, красивый, с чувством юмора, кареглазый шатен — он был таким красавчиком, что, родись он на Земле, вполне мог сниматься для обложек глянцевых журналов, и не для каких-нибудь второсортных, где модели снимаются в позаимствованных костюмах на фоне ободранных стен, а для самых дорогих, где модели стоят по десять тысяч за кадр, пьют только минералку без газа и требуют, чтобы в гримёрке стояли свежие орхидеи, причём строго определённого оттенка фуксии. Но он родился здесь, в магмире, где вместо папарацци — магические кристаллы, фиксирующие каждый его шаг и передающие изображение прямо в зеркала знатных домов. Ещё и в семье императора. Получил при рождении все причитавшиеся ему привилегии: золотую колыбельку, в которой, кстати, было выгравировано его гороскопическое древо, — няню-фею (между прочим, мою дальнюю родственницу, жутко вредную старуху, которая, как говорят, при первом же его крике запускала успокаивающее заклинание с такой силой, что в императорском саду засыхали розы), и личного учителя по этикету, который, говорят, довёл его до нервного тика в возрасте пяти лет, потому что требовал, чтобы наследник держал спину ровнее и не чавкал даже за закрытыми дверями.

Поговаривали, на нём висело множество защитных амулетов — все от сглазов, порч, приворотов и прочих «особенностей» подобных миров, где каждая вторая женщина, увидев его профиль, норовила заварить любовное зелье или нашёптывать имя принца в полночь перед чёрной свечой. Амулеты, кстати, были вшиты прямо в подкладку камзолов, и, по слухам, весили столько, что кронпринц каждое утро начинал с зарядки, чтобы не сутулиться — он поднимал по тридцать раз магическую штангу, а потом полчаса стоял у зеркала, проверяя, не перекосился ли воротник от тяжести защиты.

Чуть ли не все мужчины империи завидовали ему, потому что он имел всё — и титул, и состояние, и внешность, и даже чешую цвета расплавленного золота, которую он демонстрировал только в особо торжественных случаях, а женщины мечтали если не улечься к нему в постель, то, по крайней мере, удостоиться его взгляда и улыбки, которая, по словам очевидцев, была способна растопить даже ледяное сердце вампира. Я сама видела, как одна графиня на приёме потеряла сознание, когда он просто кивнул в её сторону, и её пришлось уносить на руках двоим слугам, причём она продолжала шептать: «Боже, какой профиль» даже в обмороке. Правда, говорят, она и до этого была нервной — у неё, кажется, были проблемы с тиком, и она носила с собой флакончик с валерьянкой, — но факт остаётся фактом, и придворные сплетники ещё месяц обсуждали этот случай за каждым ужином.

Его высочество с детства был помолвлен с наследницей соседней империи, принцессой оборотней Адилией. Тоже красавица — статная, статная, как дуб в лесу, рослая, широкая в плечах, с походкой, от которой у придворных трепетало сердце, а у ковров от страха подгибались ворсинки, зеленоглазая блондинка с волосами, которые в солнечном свете отливали серебром, а в лунном — сталью, со второй ипостасью тигрицы — хищной, грациозной и очень опасной, особенно если её разбудить до завтрака. Говорят, когда она перекидывается, её полоски на спине складываются в затейливый узор, напоминающий древнюю руну процветания, и местные звездочёты уже три года изучают этот феномен, но пока пришли только к выводу, что «это добрый знак, и надо пить меньше вина». Она была завидной невестой: и титул — наследная принцесса, и приданое — три золотых рудника и два леса с магической древесиной, и охотничьи угодья размером с небольшую европейскую страну, где водились олени с золотыми рогами и кабаны с бриллиантовыми клыками. Брак по расчёту вполне мог перерасти в брак по любви — по крайней мере, так писали в придворных газетах, которые врали ничуть не меньше земных жёлтых изданий и даже больше, потому что им платили за яркие заголовки, а не за правду.

Драконы редко смешивали свою кровь с другими расами, считая себя небожителями, которые снизошли до жизни среди смертных лишь из чувства долга, — в отличие от тех же эльфов (те готовы жениться на ком угодно, хоть на каменном големе, потому что эльфы вообще любят все новое и экзотическое, включая браки с минералами), оборотней (у них племенные браки — это их всё, там даже есть специальные свадебные обряды с прыжками через костёр и поеданием сырого мяса на спор) или вампиров (тем вообще всё равно, главное, чтобы кровь была вкусная, с насыщенным букетом и не слишком густая, а титул — это уже приятное дополнение к ужину). Но здесь подобного действия требовали интересы государства: соседняя империя как раз владела месторождениями магических кристаллов, без которых драконья магия чахнет, как фикус без полива — сначала желтеют кончики крыльев, потом пропадает огненное дыхание, а в финале дракон начинает чихать искрами вместо полноценных вспышек, что на переговорах смотрится не очень внушительно. И потому жених с невестой, видевшие друг друга мельком, несколько раз на крупных событиях — и то в основном в толпе, с расстояния полёта драконьей стрелы, когда сложно разглядеть даже цвет глаз, не говоря уже о характере, — должны были теперь познакомиться и «притереться» друг к другу в этом году, чтобы пожениться в следующем, в идеально выверенный астрологами день, когда все звёзды сойдутся в нужном порядке, а луна будет правильной фазы.

«Притереться» — это, конечно, смешно. Два дракона (она оборотень, но тигрица — зверь серьёзный, почти драконьего калибра, с когтями, которыми можно вскрыть консервную банку за секунду, и с рыком, слышным на три деревни) притираются обычно искрами и чешуёй, а иногда и случайными пожарами, если они не поделили территорию или кто-то из них наступил на хвост другому. Я уже мысленно готовила себе успокоительное покрепче — тот самый пузырёк с валерьяной и мятой, который я держала в сейфе рядом с договорами Августы, потому что когда драконы начинают выяснять отношения, даже стены дворца, по слухам, начинают нервно потеть.

Принцесса собиралась приехать со свитой, в которую входили оборотни обоих полов — целый караван из двадцати повозок, сопровождаемый охраной, поварами, портными, личным астрологом и тремя ручными волками, которые, как уверяли, были «просто домашними питомцами», хотя у меня от их взгляда по спине бежали мурашки. И весь двор уже готовился встречать будущих жениха и невесту, ходили слухи, присматривались пары, кто с кем станцует на балу, кто кому сделает предложение, кто кого случайно заденет локтем и устроит скандал. Аристократы потирали руки, потому что любой королевский визит — это возможность засветиться и, если повезёт, пристроить дочку за какого-нибудь богатого наследника; портные шили новые платья без остановки, иголки сверкали в их руках так часто, что казалось, будто в мастерских идёт дождь из серебра; кухня закупала мясо тоннами, потому что оборотни, как известно, едят много и с удовольствием — по слухам, одна тигрица-оборотень за завтраком способна осилить трёх куропаток и полкабана, не поморщившись. В общем, народ жаждал развлечений, императорский двор Дартиса последние месяцы скучал без приличного скандала — последний громкий случай был связан с тем, что какой-то барон перепутал заклинания на празднике и превратил императорские клумбы в полчище прыгающих кактусов, и теперь все ждали чего-то более грандиозного, а тут такое событие, целая принцесса с тигриными полосками.

Мне, пусть и не замужней даме, подобные вещи были не интересны, потому что я, в отличие от половины женского населения Дартиса, не мечтала о драконьем принце, а мечтала о тишине, тёплом чае, и чтобы никто не дёргал меня с вопросами: «А правда ли, что он такой же красивый вблизи?». Я целиком и полностью погрузилась в работу и не собиралась мешать её с личной жизнью, даже если бы сам кронпринц пришёл ко мне с букетом — у меня, между прочим, аллергия на некоторые магические цветы, и он бы чихал три дня, не будь у него защитных амулетов. В моём кабинете скопилась кипа неразобранных заявок — от поиска пропавших колец (обычно они оказывались в карманах мужей, которые делали вид, что ничего не теряли) до снятия проклятий с фамильных туалетов (да, такое тоже бывает, не спрашивайте, как это работает, я сама в ужасе, когда впервые столкнулась с этим), и ещё три заявки на «сделайте так, чтобы моя свекровь перестала меня видеть в зеркалах», и одна на «приворожите мою собаку к соседской таксе, они такие милые, когда вместе играют» — последнюю я отложила отдельно, потому что даже я не знаю, как подойти к собачьей любовной магии с дипломом в руках. Вот отработаю практику, получу заветную «корку» — ту самую бумажку с золотым тиснением и восемью подписями, без которой меня никуда не возьмут в приличном мире, — вернусь на Землю и уже там начну присматривать себе жениха. Может быть, если настроение будет, и если он не будет пахнуть драконьей серой. И если он не будет лезть с разговорами по утрам, пока я не выпью кофе — чёрного, без сахара, сваренного в турке, а не заваренного магией, потому что магический кофе всегда отдаёт металлом. А пока — работа, работа, работа. И никаких принцев. Даже таких кареглазых, даже с идеальным профилем, даже с амулетами от всех проклятий. Нет, спасибо, я лучше с Августой разберусь, чем с драконьей свадьбой стану связываться.

— Это разве новость, — пренебрежительно хмыкнула я в ответ на слова Барсика, причём хмыканье вышло с лёгким присвистом, потому что я как раз заваривала себе чай и случайно вдохнула пар вместе с воздухом. — Об этой новости весь двор гудит уже несколько дней, даже конюхи в конюшне и те обсуждают, какая у принцессы будет карета и сколько лошадей её повезут. Я даже знаю, какую ткань на платье выбрала будущая свекровь — императрица, говорят, остановилась на серебряном парче с золотым шитьём, и это при том, что принцесса Адилия, по слухам, предпочитает охотничьи костюмы, а не бальные платья, — а мне, между прочим, это совершенно не нужно, потому что я фея-практикант, а не придворный модельер и не сваха.

— Так принцесса не одна приезжает, — хитро прищурился рыжий бандит, и его зелёные глаза сузились в две щёлочки, в которых заплясали огоньки такого ехидства, что я сразу поняла: сейчас он скажет что-то, отчего мне захочется запустить в него чашкой. Он сидел на подоконнике и хвостом рисовал замысловатые узоры на пыльной поверхности, причём узоры эти напоминали то ли руны, то ли карту местности, то ли просто его раздражённые каракули, потому что он не мог усидеть на месте и постоянно дёргал кончиком хвоста, поднимая мелкие пылинки, которые кружились в лучах розового заката. — А вместе со своими тремя сёстрами. А они, как ты помнишь, все не замужние, все в самом расцвете сил, все с охотничьими трофеями на стенах замка и с репутацией, от которой у женихов трясутся колени.

А вот это ой. ОЙ, ОЙ-ОЙ.

Четыре принцессы-оборотницы при дворе… Мама, роди меня обратно! У нас на Земле есть поговорка про четырёх бабок на одной лавке, но это не то. Это совсем не то, потому что бабки обсуждают погоду и огурцы, а принцессы-оборотницы обсуждают, у кого больше шкур на поясе и чей рык слышнее на три километра. Четыре принцессы-оборотницы — это четыре женщины с королевской кровью, которая бурлит и пенится у них в жилах, с острыми зубами, способными перекусить стальной прут без усилий, и с привычкой решать споры через мордобой, причём шум стоит такой, что стекла в соседних дворцах начинают нервно звенеть. Причём две из них, по слухам, ещё и магией владели — огненной, не дай боги, и если одна из них разозлится, то от канделябров останутся только воспоминания и лужицы металла на полу. Я даже прикинула вероятность того, что мне придётся их обслуживать, — примерно девяносто процентов, потому что я единственная фея-практикант в этом дворце, и все просьбы, связанные с «магической косметикой», «настройкой фамильных амулетов» и «снятием порчи с любимой тиары», летят прямиком ко мне.

Оборотницы, вампирши, эльфийки гордились своей красотой, так же, как драконицы – родовитостью. Чем чище была кровь у представительниц той или иной расы, тем прекрасней или «породистей» считались они, и все они измеряли свою ценность в поколениях, в длине ушей, в остроте клыков или в блеске шерсти — словом, в том, что не имело никакого отношения к уму, доброте или чувству юмора.

У эльфиек, например, уши должны были быть определённой длины и изгиба — ровно три сантиметра, с небольшим заострением на конце, и если ухо было чуть короче, то эльфийку могли не принять в высшее общество, и она сидела на всех балах у стены, демонстративно глядя в потолок.

У вампирш — клыки определённой белизны и остроты, настолько идеальные, что ими можно было вскрывать письма, не повредив бумагу, и они носили с собой специальные пилочки для заточки, как носат носовой платок.

А у оборотниц — блеск шерсти во второй ипостаси, который сравнивали с лунным светом, с отражением звёзд в горном озере, с поверхностью самого лучшего шёлка, и если шерсть была тускловатой, то оборотница могла заказать специальные мази и притирания, стоившие как небольшой корабль.

Драконицы же мерились количеством прапрабабушек, не запятнавших себя браками с низшими расами — у них водились специальные родословные книги, толщиной с энциклопедию, и они перелистывали их на приёмах с таким видом, будто это были любовные романы, и вздыхали над каждой страницей.

Я по сравнению с ними, невысокая, худая, рыжая, с зелёными глазами и со слегка вздёрнутым носом, который был усыпан веснушками — теми самыми, которые я ненавидела в детстве, а теперь просто игнорировала, — была как моль по сравнению с бабочкой. Или как воробей рядом с павлинами, которые распускают свои хвосты и кричат так, что уши закладывает. Мои крылья — полупрозрачные, с лёгким перламутровым отливом, как у стрекозы, которая купалась в молоке, — тоже не впечатляли: у настоящих фей-аристократок они переливались всеми цветами радуги и звенели на ветру, как арфы, издавая мелодичные звуки, от которых у придворных начинало щипать в носу. Мои просто тихо шуршали, когда я нервничала, — сухое, бумажное шуршание, как будто кто-то перелистывал старую книгу в соседней комнате, — и я всегда прятала их под мантией, чтобы никто не видел, как они дрожат от смущения. Не сказать, чтобы меня сильно задевала моя не особо яркая внешность — у меня, в конце концов, были диплом с красным тиснением, голова на плечах, которая мыслила логично даже по утрам, и кот, который умел говорить, что уже само по себе достижение и перекрывает любую внешнюю неидеальность, — но пересекаться сразу с четырьмя принцессами желания не возникало. Они такие красавицы, такие породистые, такие… громкие, и каждая из них привыкла, что вокруг неё вьются придворные, словно мухи над мёдом. Оборотницы, особенно в предвкушении охоты (а при дворе они, несомненно, будут охотиться на женихов, как на диких кабанов), создают много шума, и этот шум обычно слышен на три этажа вниз и на два крыла в стороны.