Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов

— Мне? — изумилась я, отряхивая одежду от невидимой пыли — на самом деле на мантии не было ни пылинки, но жест придавал вес словам, как учила бабушка, — и повернувшись к Феньке всем корпусом, чтобы она видела моё выражение лица. — Её? Да тут надо пожалеть её мужа. Ну, будущего. Если он вообще выживет после первой брачной ночи, когда узнает, что ему пришлось подписать, пока он спал, и что его фамильный герб теперь украшает её подушки, а его любимая охотничья собака переименована в «Августу-младшую».

Фенька хмыкнула. Хмыканье вышло чуть причмокивающим — она как раз дожёвывала печеньку, и крошки разлетелись по переднику, осев на вышитом цветочке, который когда-то был красным, а теперь превратился в грязно-розовое пятно. Прожевала печеньку. Вытерла крошки о передник — тот, естественно, ещё сильнее съехал, открыв полоску пузатой рубахи в горошек, которая была ей мала на два размера, потому что она отказывалась признавать, что за зиму набрала лишний вес на придворных угощениях. Потом проявилась окончательно, повисла в воздухе с деловитым видом заправской помощницы-секретарши, скрестив руки на груди и поджав губы так, что на щеках образовались ямочки. Любимый её образ, между прочим. Говорит, что так она чувствует себя важной и при деле, а не просто домовушкой, которая всю жизнь чинит носки и выметает пепел из каминов. Хотя на самом деле она просто обожает подслушивать разговоры клиентов и пересказывать мне их с интонациями, передразнивая голоса до такой степени, что я начинаю слышать их собственную речь даже в тишине.

— Злая ты, Васька, — сказала она, качая головой, и при этом один её глаз чуть прищурился, а второй остался открытым — привычка, которую она приобрела ещё в молодости, когда жила в доме старой ведьмы и подглядывала за ней через щёлочку в двери.

— Справедливая, — отрезала я, подходя к столу и поправляя хрустальный шар, который слегка сместился, когда Августа в спешке задела край столешницы.

Шар был из настоящего стекла, но с голограммой внутри — земная техника, дёшево и сердито, и голограмма изображала звёздное небо, которое, правда, было срисовано с какого-то старого фильма, и звёзды там мерцали с частотой, не совпадающей с реальным астрономическим ритмом, но для местных жителей это выглядело вполне убедительно. — Надо думать, прежде чем к фее со своими желаниями обращаться. Я ж не соцслужба и не бюро добрых услуг. Барсик где?

— Как обычно, — пожала плечами Фенька и взмахнула рукой в сторону окна, за которым виднелись дворцовые крыши, — черепичные, оранжевые, с золотыми петушками на каждом коньке, а вдалеке маячили дымы кухонных труб, откуда доносился сладковатый запах карамели и жареного мяса. — Объедает императорских поваров. Сидит на разделочном столе, свесил хвост, и требует, чтобы ему наливали сливки отдельно, потому что, видите ли, в общей миске они недостаточно свежие. Параллельно травит им байки о своей боевой молодости на Земле — сегодня, говорят, рассказывал, как он в одиночку разогнал банду огненных саламандр на рынке в Китеже, причём врал так убедительно, что главный повар даже прослезился и отдал ему целого жареного перепела, которого готовил для императорского завтрака.

Я вздохнула — вздох вышел долгий, с лёгким присвистом на выдохе, — и провела рукой по столу, собирая невидимые крошки. И правда, где ж еще может быть это наглое рыжее создание? Не мышей же ему ловить, в самом деле, — в этом дворце мыши водятся только в библиотеке, и те такие жирные и наглые, что сами гоняют котов, судя по рассказам архивариуса. Он — благородный кот, его надо кормить той же пищей, которую потребляют придворные, и желательно с серебряного блюда, а не из простой глиняной миски, и чтобы подавали с поклоном, и обязательно приговаривали: «Кушайте, ваше кошачье величество, на здоровье». Иначе он обижается, уходит в окно и не появляется три дня, а когда возвращается, у него на шерсти засохшая рыба и вид оскорблённого до глубины души существа.

— Живоглот, блин, — пробормотала я беззлобно, но с искренней усталостью, и даже улыбнулась собственному отражению в стеклянном шаре, потому что, несмотря на все его выходки, без этого рыжего обжоры во дворце было бы слишком тихо и правильно.

Глава 2

Мы с Фенькой прибыли в этот мир с Земли. Ну и Барсика оттуда притащили — вернее, он сам прыгнул в портал в последний момент, когда я уже закрывала проход, и до сих пор я помню этот его вопль: «А без меня, значит, решили свалить?», который разнёсся по всему подвалу и перепугал соседских голубей, а потом он зацепился когтями за подол моей мантии, порвав три метра дорогой ткани — ткани, которую я, между прочим, выиграла в лотерею на выпускном и которая стоила как полгода моей стипендии. Вот теперь и жили втроём здесь, пугали народ говорящим котом и домовушкой, которая умудрялась подслушивать даже стены. Местные, надо сказать, к говорящим котам относились философски: ну фея, ну кот, ну болтает — бывает. В империи Иртанар вообще ко всякой нечисти привыкли, тут и водяные в фонтанах сидят, и лешие в парках императорскую публику щекочут, так что рыжий нахал с человеческим голосом не вызывал большего удивления, чем, скажем, говорящая шляпа на базаре или танцующий кактус в оранжерее.

Я, Василиса Андреевна Гортанская, и правда была полуфеей-полуведьмой. Ну как «полу»… Моя мать — фея, отец — полубог, причём он никогда не уточнял, какой именно половиной он бог — верхней или нижней, но по его способности просыпаться ровно к обеду и никогда не пачкать рубашки я подозревала, что это была божественная верхняя часть. А вот бабушки… Одна — ведьма, с дедом — настоящим богом. Другая — фея, с дедом-драконом — старым, мудрым, с чешуёй цвета ржавчины и привычкой храпеть так, что в доме дрожали люстры. Генеалогическое древо у нашей семьи, если его рисовать, больше походило на карту звёздного неба после сильного землетрясения: линии пересекались, ветки уходили в никуда, а в углах обязательно сидели подозрительные пятна от кофе, которые никто не решался стереть, потому что «это, наверное, тоже какой-то предок». А так как сила у фей и ведьм передаётся только девочкам — мальчикам достаётся либо склонность к точным наукам, либо внезапная лысина к тридцати годам, — то я была этакой наполовину ведьмой, наполовину феей, и вдобавок с защитой от богов и драконов. Вот такой гремучий коктейль получился.

Мои братья, старшие, тоже любимые роднёй, крутили пальцами у висков каждый раз, когда заходил разговор о моей магии. Виктор, например, делал это особенно выразительно — указательный палец правой руки описывал быстрые круги у виска, а левая бровь при этом ползла вверх, как гусеница в поисках приключений, и при этом он ещё и прищёлкивал языком, изображая звук лопающегося мыльного пузыря. Двое других — Сергей и Андрей — просто молча закатывали глаза, и этого было достаточно, чтобы я чувствовала себя героиней дешёвого анекдота; при этом Сергей, старший после Виктора, всегда закатывал глаза с лёгким скрипом — у него с детства была такая привычка, из-за которой мама водила его к окулисту дважды в год, а Андрей просто делал это молча и так выразительно, что я слышала этот жест даже спиной.

— Да какая там магия у Васьки-то, — ворчал Виктор, старший брат, инженер-строитель в крупной фирме, которая строит мосты и высотки, и он любил это дело — ворчать, особенно по утрам, с чашкой кофе — черного, без сахара, сваренного по особому рецепту, который он хранил в тайне от всех, даже от мамы, — стоя у окна в клетчатой домашней рубашке, которую мама ему подарила на прошлое Рождество и которая была ему мала в плечах, отчего он постоянно дёргал воротник, оголяя шею с родимым пятном в форме кленового листа. — У неё не магия, а взрывоопасная смесь. Не подходи — шибанёт так, что мало не покажется. Помнишь, как она в прошлом году попыталась заварить чай с мятой, а в итоге взорвала чайник, и мы три дня искали крышку на чердаке?

Отец, который в этот момент обычно сидел в своём любимом кресле — потёртом, кожаном, цвета тёмного шоколада, с продавленным правой рукой подлокотником, потому что он всегда опирался на него, читая газеты или делая вид, что слушает маму, — весело хмыкал и с сыном не спорил. Думал так же, угу. Иногда он даже подливал масла в огонь, хитро прищуриваясь и постукивая пальцами по подлокотнику: мол, Вася, ты бы предупреждала, когда зелья варишь, а то соседи уже привыкли, что наш дом периодически подпрыгивает, и в последний раз дворник Иван Петрович написал жалобу в управляющую компанию, что у него с полки упала банка с вареньем и он подозревает землетрясение. А вот мама всегда вставала на мою сторону — она вставала так решительно, что у неё за спиной начинали мерцать крылья, невидимые для посторонних, но видимые для нас, и эти крылья были цвета утреннего неба, с сияющими прожилками, как у стрекозы.

— Васенька — сильная магичка, — утверждала она, поправляя свои длинные светлые волосы, в которых то и дело запутывались маленькие искорки — побочный эффект фейского происхождения, особенно заметный, когда она волновалась или когда кто-то при ней говорил, что я не умею колдовать. — Только нервная. И вам, мальчики, злить её не надо, потому что она может и в лягушку превратить, я вам серьёзно говорю, и тогда кто будет выносить мусор по вечерам?

«Мальчики» — отец и трое братьев, все как на подбор выше меня на голову и шире в плечах, — переглядывались между собой и заранее решали, куда меня отправить, в какое дальнее село, если я вдруг разозлюсь. У них даже был свой список, написанный от руки на листке в клетку и спрятанный в ящике стола отца под запасными носками: сначала — деревня Глухово, триста километров от ближайшей железной дороги, где даже почту приносят раз в месяц, и там живёт одна бабка с козой и без магии, потому что от моей силы у неё перестанут нестись куры; потом — посёлок Медвежье, где одна лавка, два пенсионера и вечная мерзлота, а за ней — белые медведи, которые, правда, по слухам, сами боятся магии, но братья на это не рассчитывали; а в самом крайнем случае — метеостанция на Северном полюсе, где нет ни души, кроме одинокого метеоролога дяди Гриши, который уже двадцать лет не разговаривает с людьми и будет только рад, если я приеду к нему с котом и домовушкой. Я этот список однажды нашла в столе у отца, когда искала ножницы, и с тех пор носила с собой маленький пузырёк с успокоительным зельем — на всякий случай, чтобы не оправдывать их ожиданий.

В общем, родня у меня была добрая, понимающая, угу. Такая добрая, что порой мне хотелось выть не хуже оборотней в день полнолуния. Выть и колдовать. Желательно одновременно.

Училась я в академии Междумирья. Здание там было внушительное — этакий замок из серого камня, с башнями, шпилями и обязательным рвом, в котором, по слухам, водилась русалка с вредным характером по имени Кларисса, которая топила учебные лодки первокурсников, если они забывали бросать ей монетку. Внутри пахло старыми книгами, сушёной мятой и чуточку паникой студентов перед экзаменами — этот запах, смешанный с воском от свечей и озоном от случайных магических разрядов, въедался в мантию так прочно, что даже через год после выпуска я иногда ловила его в своей одежде и вздрагивала. Там мне показали, как держать себя в руках, как обуздывать силу фей и ведьм — и заодно объяснили, почему нельзя колдовать после полуночи на пустой желудок (это был отдельный курс, на котором мы три недели разбирали несчастные случаи). Ну и как варить разные зелья — тоже. Особенно запомнился курс «Экстренная магия для нервных»: полсеместра мы учились не взрывать аудиторию, когда кто-то из соседок по парте начинал ныть о неразделённой любви, причём особенно трудным был эпизод, когда одна эльфийка из параллельного потока принесла на занятие тридцать пять сонетов и декламировала их подряд, а мы оттачивали навык «тихого заклинания оглушения», чтобы не обидеть авторшу.

Вышла я оттуда дипломированным специалистом. С красным дипломом — на обложке которого, кстати, был тиснёный золотой герб академии, который я потом два года никуда не могла пристроить, потому что он светился в темноте, — с четырьмя благодарственными грамотами и с небольшим нервным тиком левого глаза, который проходил ровно через два месяца после выпуска, когда я наконец перестала вздрагивать от звука открывающейся двери. Пожила немного дома, раздумывая, куда податься — сидела на кухне в своей любимой растянутой футболке с надписью «Я пережила академию, а ты?», пила чай с бергамотом из кружки с отбитой ручкой (отбила ещё на втором курсе, когда запускала учебный файербол и промахнулась), листала вакансии в междумирьевой газете «Маг и Карьера»: то маг-консультант в службу доверия, но там требовали стаж работы от пяти лет и умение не смеяться в лицо клиентам; то фея на полставки в агентство праздников, но по отзывам туда брали только тех, кто умеет делать радугу из пальцев, а моя радуга всегда получалась с фиолетовым оттенком, будто я случайно подмешала скуку; то ведьма-озеленитель в городском парке, где нужно было разговаривать с растениями и не ругаться на них, если они не цветут — и вот это было самым сложным пунктом. И пока я думала, за меня всё решили родичи — в лучших традициях нашей семейной «заботы», которая обычно заканчивалась тем, что я оказывалась в ситуации, о которой не просила.

— Ты, Вася, должна пройти практику в магмире, — непреклонно заявила бабушка-ведьма Серафима. Она стояла у плиты — в чёрном платке с красными розами (розы были нарисованы фломастером, но бабуля считала, что так стильно, и отмахивалась от всех, кто пытался ей объяснить, что фломастер на ткани — это не вышивка), в растоптанных тапках — одни были красные, другие зелёные, потому что она вечно теряла пары и принципиально отказывалась их искать, — и с деревянной ложкой в руке, которой она для убедительности стучала по столу так, что солонка подпрыгивала, а на стене шевелилась картина с пейзажем осеннего леса, который, по слухам, тоже был слегка магическим и обижался на громкие звуки. — И не морщись. Без этого твой диплом не будет котироваться ни в одном приличном мире. В магмире говорят, если у специалиста нет отметки о полевой практике, то его даже в помощники к деревенскому знахарю не возьмут — начнут задавать вопросы, кто тебя учил и почему у тебя руки не из того места растут.

— Ба, ну какая практика, — протянула я недовольно, отодвигая чашку так, чтобы она оказалась подальше от зоны поражения ложкой, потому что прошлый раз Серафима разбила мою любимую кружку, когда доказывала что-то отцу, и с тех пор я пила только из той, что с отбитой ручкой, — она была не жалко. — Я, вообще-то, планировала устроиться на работу на Земле. У меня там, между прочим, есть знакомые, которые обещали пристроить меня в центр консультации при городской мэрии.

— Вот и устроишься, — кивнула бабушка-фея Аделина, сидевшая напротив с неизменным вязанием в руках — она вязала уже тридцатый год подряд один и тот же шарф, который вечно распускала, потому что «цвет не тот», и сейчас спицы мелькали с такой скоростью, что было страшно за воздух вокруг, а на её коленях уже собралась целая гора серой шерсти, похожая на облако, которое случайно упало с неба. — Но после практики. Возьмёшь мою Феньку. Она всё равно без дела сейчас скучает — сидит в своей комнате, смотрит на потолок и вздыхает, потому что ей не с кем сплетничать, а соседские домовые переехали в другой мир. И поживёте там несколько месяцев. А как получишь бумажку о прохождении практики, вернёшься сюда. И работай, где тебе захочется, хоть на Луну улетай, хоть к гномам в шахты.

Бабушка Аделина говорила это таким тоном, будто решала, вынести мусор или полить цветы — спокойно, буднично, с лёгкой улыбкой, от которой у меня начинали дёргаться уголки губ, потому что я знала эту улыбку: она означала, что возражения не принимаются и даже не рассматриваются, как жалобы на призраков в подвале — ты их просто не слышишь, и всё. А на деле — отправляла меня в другой мир. На несколько месяцев. С домовушкой, которая, между прочим, умела храпеть так, что стены дрожали, и при этом храп её был такой заливистый и многоэтажный, что даже императорский огненный саламандр в соседнем дворце, говорят, просыпался и начинал нервно дышать, думая, что это извержение вулкана.

В общем, без меня меня женили. Даже не женили — сосватали. В приказном порядке.

Пришлось брать с собой бабушкину домовушку Феньку (которая уже сидела в прихожей с узелком, полным сушёных сухарей — там были и ржаные, и пшеничные, и даже с маком, который она специально припрятала от Барсика, потому что кот, по её словам, «не умеет ценить хорошую выпечку», — и нетерпеливо постукивала ногой, отбивая ритм какой-то заунывной мелодии, которую она насвистывала сквозь зубы) и шагать в портал. На прощание я обернулась: мама махала мне кружевным платочком — тем самым, с вышитыми васильками, который она обычно приберегала для особо торжественных случаев, и на глазах у неё блестели слёзы, хотя она делала вид, что просто соринка попала; отец с братьями изображали скорбь на грани фальши — они стояли плечом к плечу, скрестив руки на груди, и их лица выражали такую патетическую печаль, что можно было подумать, будто я отправляюсь на войну, а не на практику в соседний мир, причём Виктор даже вздыхал для убедительности и прижимал ладонь к сердцу; а бабушки синхронно кивнули, мол, иди, не позорь род, и их кивки были такими слаженными, словно они репетировали это неделю. Барсик, как уже было сказано, прыгнул следом, потому что кот всегда знает, где сосиски вкуснее, — в последнюю секунду я увидела, как он оттолкнулся от порога всеми четырьмя лапами, оставив на деревянном полу четыре глубоких царапины, и влетел в портал с диким воплем, зацепившись когтями за мой рукав и порвав его окончательно, до самой манжеты.

Портал, кстати, был отвратительного болотного цвета — такого мутно-зелёного, с жёлтыми разводами, будто кто-то вылил в ведро всю подозрительную жидкость из лаборатории, — и пахло от него озоном и кошачьей мятой, причём мятой свежей, только что сорванной с грядки, что вызывало у меня ассоциации с бабушкиным огородом и с Барсиком, который однажды завалился в дом с этой самой мятой на усах и был невменяем два часа. Прямо как дома. В этом запахе было что-то родное и одновременно тревожное — будто мир Дартис, куда я отправлялась, уже готовил мне какой-то подвох, замешанный на зелени и электричестве.

Мир Дартис (в переводе на мой родной язык называвшийся «подарком богов» — ирония, да и только, потому что подарки от богов обычно оказывались либо проклятыми, либо требующими сложного ухода, как те драконьи яйца, которые бабушка Серафима однажды принесла с базара и которые так и не вылупились за сорок лет), подобранный мне семьей для практики, был, что называется, магически развитым. Здесь магия лилась из самого воздуха. Буквально: если знать, где встать и как дышать — нужно было стоять на левой ноге, правую слегка согнуть, выдохнуть через нос и вдохнуть через рот, как нас учили на курсе «Элементарная атмосферная магия» в академии, — можно было набрать полные лёгкие искрящейся субстанции, которая на вкус напоминала лимонад с мятой, и тогда настроение улучшалось само собой, даже без утреннего кофе, который я, кстати, не пила уже третий день, потому что в моём чемодане закончились запасы, а местный ячменный суррогат походил на жидкий песок. Правда, почувствовать её могли не все.

Считалось, что в Дартисе самые сильные маги — те, кто имел в родне аристократов, желательно до седьмого колена, с фамильными склепами и семейными хрониками, которые никто не читал, но все гордо упоминали за ужином. Ну, на худой конец — купцов третьего поколения, с хорошей родословной и без пятен на репутации, а пятном считалось даже случайное банкротство прадеда или брак с горничной, о которой забыли упомянуть в документах. Простым работягам и обычным крестьянам магия была якобы неподвластна, и они ходили с опущенными головами, когда мимо проходили аристократы, хотя иногда в их взглядах мелькала такая хитринка, что я подозревала неладное. Якобы, да. Я лично знала пару работяг, скрывавших свою силу под видом «случайного везения» — один, например, никогда не ошибался в лотерее и выигрывал каждый месяц ровно столько, чтобы купить новый сарай, но никогда ни больше, ни меньше, а второй мог починить любой механизм, просто дунув на него — и дул он с таким сосредоточенным лицом, будто это было величайшее заклинание всех времён. И аристократов-немагов тоже знала. Та же найра Августа не даст соврать — её магический потенциал был где-то на уровне засохшего кактуса, который даже поливать бесполезно, потому что он уже три года стоит без воды и ничего, жив, и при этом она умудрялась носить фамильные амулеты, которые даже не светились в её руках. Впрочем, ей как раз магия была и не нужна. А ну как одним приворотом приворожит к себе всех принцев-драконов в радиусе тысячи километров? Казнят же. Не принцев. Её. Я даже представила эту картину в красках: драконы в человеческом обличье стоят с букетами, их чешуйчатые хвосты подозрительно дёргаются под плащами, а Августа в фате посредине, сияющая, как майское солнце, и уже размахивает брачным договором в тридцати экземплярах, а судьи в мантиях сидят в первом ряду и точат перья для подписания смертного приговора, и при этом у всех одинаковое выражение лица: «Ну, сама виновата».

— О чем задумалась? — поинтересовалась Фенька, выводя меня из мыслей о магии и аристократах.

Она сидела на подоконнике, свесив ноги в своих вечно съезжающих тапках, и грызла сушёный кренделёк — тот самый, из её бесконечного запаса, который она, судя по количеству, собралась растянуть на весь срок практики, а может, и на всю оставшуюся жизнь. Крошки сыпались на пол с завидной регулярностью, образуя вокруг неё небольшое мучное облако, и я мысленно уже прикидывала, кому прикажу подметать — вероятно, той же горничной, которая вечно прячется за углом и подглядывает за мной, потому что у нас в кабинете, по слухам, водится привидение уборщицы, а я не горничная, чтобы с ним договариваться.

— Об Августе, — проворчала я, отворачиваясь от окна, за которым розовое солнце Дартиса медленно клонилось к закату, окрашивая небо в цвета переспевшей малины и слегка подгоревшего мармелада, и на горизонте уже зажигались первые звёзды, которые здесь были почему-то фиолетовыми и мерцали с ритмом, похожим на сердцебиение. — Достала она меня прямо до печёнок своим желанием выйти замуж. Ещё и договор подписала — теперь я обязана ей помогать, а не могу просто сказать «отстань и иди к менталисту», потому что у меня красный диплом и я давала клятву не бросать клиентов на полпути, даже если они сводят меня с ума.

— Вообще-то, нормальное желание, вполне адекватное, — нравоучительно заметила Фенька, копируя голос моей бабушки Серафимы. Получилось жутковато: та же интонация — чуть в нос, с прищёлкиванием на каждом втором слове, — та же лёгкая картавость, от которой у меня мурашки бежали по коже, и тот же жест — указательный палец поднят к потолку, как будто она там увидела что-то важное и пытается привлечь моё внимание к невидимым письменам. — Все женщины должны хоть раз побывать в браке. Хотя бы для того, чтобы узнать, что такое совместное хранение носков и бесконечные споры о том, в какую сторону вешать туалетную бумагу.

— Чтобы понять, что свободной жить лучше? — фыркнула я, плюхаясь в кресло, которое жалобно скрипнуло под моим весом — причём скрип был такой протяжный и многострадальный, будто кресло помнило ещё всех практикантов за последние сто лет и устало молчать об этом.

Я, вообще-то, не такая тяжёлая, просто кресло старое — ещё с прошлого практиканта, который, говорят, был гномом и носил с собой мешок камней для медитаций, так что пружины у него основательно просели.

— Чтобы семью создать, — отрезала Фенька, откусывая от кренделька с таким ожесточением, будто это была моя голова, причём зубы её клацнули так громко, что чучело филина на полке одобрительно качнуло головой — или мне просто показалось в вечернем полумраке.

— У меня уже есть одна, — парировала я, загибая пальцы и при этом глядя на свои ногти, на одном из которых облупился лак — остался ещё с Земли, когда я красила их в цвет «уставшая сирень». — Братья — трое, и они меня уже достали своим «Васька-взрывоопасная»; родители — двое; две бабушки — Серафима и Аделина, каждая считает себя главной; дедушка-бог, который вечно путает моё имя с именем какой-то древней богини; дедушка-дракон, который храпит на всех семейных собраниях и переворачивает столы хвостом; троюродные тёти со стороны ведьм — их, по последним подсчётам, семь, и все они присылают мне письма с советами по колдовству; и двоюродные — со стороны фей — их одиннадцать, и они все поголовно вяжут носки и плетут венки и требуют, чтобы я тоже научилась, а я не хочу. Мне что, ещё одна семья нужна, чтобы я окончательно запуталась, кто кому кем приходится?

— Васька!

— Фень, отстань. Не хочу я замуж. НЕ ХОЧУ. — Я даже ногой притопнула для убедительности, и от этого движения с полки с чучелом филина упала маленькая пыльная мышь — папье-маше, не настоящая, которую я когда-то склеила из газет и забыла на месте, и теперь она лежала внизу, раскинув лапки, и выглядела настолько жалко, что даже у меня совесть шевельнулась, но я решила не поднимать, пусть полежит, напоминает о моих творческих неудачах.