Рождённый ползать летать...не должен!..

Это для мамы было очень важно. Наверное, она очень любила свою дочь, раз не отпускала её ни на шаг от себя и не позволяла ей даже думать самостоятельно. Но только это была какая-то очень странная собственническая любовь, удушающая человека и полностью ломающая его психику. И, наверное, будь на месте Олеськи любой другой ребёнок, он просто с самого начала отдался бы на волю волн и поплыл по течению, безвольный, не способный принимать никаких решений, покорный судьбе и подвластный обстоятельствам. А в роли судьбы и обстоятельств выступала бы его собственная мама… Но в Олеське, несмотря на её подавленность жизнью уже в том нежном возрасте, был какой-то стержень, который не давай ей согнуться и помогал остаться самой собой, несмотря на влияние окружающих факторов. Робкая испуганная девочка на самом деле была личностью, морально уничтожить которую было не так-то просто. На это потребовалось время… Много времени…

А тогда она была всего лишь маленьким ребёнком, ходившим в садик…

Разумеется, поскольку Олеська пребывала в твёрдой уверенности, что и воспитатели, и другие дети её терпеть не могут, то стоит ли упоминать, что садик она не слишком любила. Правда, именно там она встретила свою первую любовь. Мальчика звали Алёша Сапожников, и он ей ужасно нравился, хотя позже, хоть убей, она не могла вспомнить, чем именно. Но они даже играли с ним в свадьбу, - почти каждый день на протяжении многих месяцев, - и в такие моменты Олеся, как, наверное, и любая другая новобрачная, чувствовала себя просто на седьмом небе от счастья.

Правда, при этом нельзя было не отметить, что сценарий этой их вечной любви был как-то слишком уж незамысловат. Олеся надевала на голову белую скатерть, олицетворявшую собой, разумеется, подвенечную фату, и Алёша на игрушечном грузовике вёз её в ЗАГС, находящийся на другом конце группы. Там они с ним произносили какие-то непонятные даже им самим слова и клятвы, под весьма завистливыми, надо признаться, взглядами других девочек, которых никто почему-то замуж пока не брал. А потом они все вместе, окружённые многочисленными «родственниками» и друзьями, ехали «домой», отмечать столь знаменательное событие. За праздничным столом Лёшка «напивался» и начинал вести себя так безобразно, что на этом самом месте игра, как правило, и заканчивалась.

Такая концовка вовсе даже не внушала Олеське особого энтузиазма, и она, как истинная многострадальная женщина, каждый раз буквально умоляла своего «супруга» не пить так много и не безобразничать. Какой безошибочный инстинкт подсказывал девочке, никогда ещё не видевшей воочию пьяных мужчин, как следует вести себя в подобной ситуации?.. Но, тоже как истинный русский мужик, Алёша, разумеется, оставался глух к её мольбам, и всё повторялось сначала, из раза в раз, пока Олеське всё это окончательно не надоело.

Лишь став уже значительно старше, Олеся начала осознавать, что Лёша, по всей видимости, попросту подсознательно копировал поведение своего собственного отца, и другой схемы отношений, к сожалению, просто не представлял. Но ей даже тогда всё это было ужасно дико. И она твёрдо знала, что в её семье ничего подобного никогда не будет.

Когда Олесе было пять лет, она узнала, что у неё скоро родится младший братик. Они очень ждали его всей семьёй, - и Олеська в особенности. Мама никогда не рассказывала ей никаких сказок про многострадальную капусту и несчастных аистов, и она, будучи уже тогда смышленой не по годам, прекрасно понимала, что малыш сидит у мамы в животике. И тогда её ещё совершенно не тревожил вопрос о том, как он туда попал, и каким образом он оттуда, в конце концов, выберется. Возможно, где-то краем уха она слышала разговоры взрослых о том, что женщине в положенное время разрезают живот и вынимают оттуда младенца, потому что в её голове на тот момент существовала именно такая версия, и она её вполне устраивала. И, наверное, она ещё долго продолжала бы придерживаться подобной легенды, если бы не наивность её собственной тёти.

Когда маму увезли в роддом, Олесю на пару дней отправили к бабушке, которая жила тогда вместе со своей младшей дочерью, шестнадцатилетней Элей. Правда, это Олеся уже гораздо позже поняла, что Эля и сама-то была тогда совсем ещё ребёнком, но в то время юная тётушка казалась ей уже совершенно взрослой женщиной. Правда, к слову сказать, и сама Олеся, в свои пять с половиной лет, представлялась самой себе уже полностью подросшей и знающей всё на свете. И когда она, разумеется, с очень взрослым видом начала рассказывать своим бабушке и тёте о том, как в больнице маме разрежут животик и вынут оттуда маленького братика, простодушная Эля умудрилась испортить всё впечатление, повернувшись к матери и воскликнув с непередаваемым ужасом в голосе:

- Мама, а разве ей разрезали живот?!

Бабушка тут же весьма активно и выразительно замигала дочери, приказывая ей немедленно замолчать. И Эля, естественно, прекрасно всё поняла и не задавала больше никаких глупых вопросов. Но было уже слишком поздно. К сожалению для них, на тот момент Олеся была действительно уже очень взрослой и разумной девочкой, чтобы прекрасно уловить этот странный обмен встревоженными взглядами. И для неё он был столь же очевиден, как все их непроизнесённые слова.

Впервые в жизни она осознала, что ей лгут. И ей это, надо признаться, очень даже не понравилось. А ещё она впервые в жизни почувствовала себя круглой дурой, которая совершенно ничего не знает и не понимает, и от которой близкие люди скрывают нечто очень важное.

Но тогда Олеся не стала ничего говорить им вслух. Видимо, каким-то шестым чувством она осознавала, что её несчастные родственницы не со зла пытаются обмануть её. Просто они сами были смущены, напуганы и растеряны, и при этом почему-то очень не хотели, чтобы Олеська узнала правду. И, обладая, видимо, уже в том нежном возрасте какими-то зачатками чувства такта, в дальнейшем значительно усложнившего ей жизнь, Олеся не стала тревожить их ещё больше и тут же сделала вид, будто ничего не заметила.

Младший брат сразу же стал всеобщим любимцем в их семье. А Олеська как-то незаметно сама собой отодвинулась на самый задний план. Для неё это, надо признаться, оказалось весьма болезненной неожиданностью. Не так-то просто было в пять с половиной лет услышать от своей обожаемой мамочки довольно-таки жестокие и суровые слова:

- Ты у нас уже взрослая! И ты должна вести себя соответственно, а не хныкать, как маленький ребёнок!

Эти её страшные и безапелляционные слова определили всю дальнейшую Олеськину жизнь. Именно тогда, в свои неполные шесть лет, она стала взрослой. Её детство закончилось. Отныне от неё всегда требовалось, чтобы она вела себя, как взрослая, говорила, как взрослая, и даже думала, как взрослая, - и спрос с неё с тех пор был такой же, как с полностью взрослого дееспособного человека. Никогда больше её мама, которая на тот момент в буквальном смысле слова олицетворяла для неё Вселенную, не посмотрит на неё, как на ребёнка. Ребёнком, - и, причём, вечным, - станет для неё Олеськин брат. Именно он отныне будет иметь все те права, которых в одночасье была лишена его сестра: право быть маленьким и глупым, право безобразничать и пакостничать, право издеваться над ней и неизменно оставаться при этом безнаказанным. А великовозрастная Олеська не имела больше права даже обидеться на такую несправедливость и пожаловаться на него маме. Потому что с рождением брата её почему-то сразу же лишили всех прав. Ей достались одни лишь обязанности. Олеся обязана была в один миг стать взрослой и умной, целыми днями, как истинная будущая женщина, помогать маме, прибираться в квартире и готовить, ухаживать за своим братом и всячески ублажать его, потому что он маленький, добрый и милый. Сама же Олеська почему-то вдруг в одночасье стала большой, вредной и злобной, потому что в глубине души она так и не смогла смириться с таким положением вещей и так и не научилась молиться этому довольно жестокому, надо заметить, и даже весьма подлому идолу, которому единодушно поклонялась вся её семья.

Да, у Олесиной мамы нельзя было отнять одного: детей она воспитывала строго по правилам, при помощи кнута и пряника. И, наверное, это всего лишь досадная случайность, - то, что, независимо от прегрешения, кнут всегда доставался старшему, а пряник – младшему. Просто так карты легли… И никто в этом не был виноват…

Всё это было бы, наверное, не так обидно, если бы Олеськин милый братик был действительно таким славным и добрым существом, каким весьма ошибочно считала его мама. Но это, к сожалению, было невероятно далеко от истины. Таким он являлся только лишь в её обожающих глазах. На самом деле это был самый настоящий избалованный и испорченный маленький принц, которому ещё с пелёнок внушили мысль о его собственном превосходстве над всеми другими людьми, - и, в первую очередь, разумеется, над старшей сестрой, - и вёл он себя всегда соответственно этому сделанному ему не совсем невинному внушению.

Впрочем, тогда Олеськины рассуждения были, разумеется, гораздо проще и примитивнее. Несмотря ни на что, она любила своего младшего братишку и изо всех сил старалась не ревновать маму к нему. Но временами это было ой как непросто!.. Что же касается их отца, - то он, и раньше-то никогда не баловавший особенно своим вниманием старшую дочь, теперь вообще однозначно давал понять, что для него существует только лишь сын. Но это Олеся ещё смогла бы пережить, поскольку почти за шесть лет её жизни отец так и не стал для неё родным человеком, а по-прежнему оставался грубым и крикливым незнакомцем, от которого она всегда инстинктивно старалась держаться подальше. Настоящая трагедия для Олеси заключалась в том, что и её мама, к сожалению, не приложила ни малейших усилий для того, чтобы хоть как-то выправить сложившуюся в семье ситуацию. Сашуленька с самого начала был её маленьким ангелочком, на которого она не могла налюбоваться. Он был для неё самым замечательным ребёнком в мире: самым красивым, самым талантливым, самым умным. Он был просто сосредоточием всех возможных человеческих достоинств и не имел ни одного недостатка. Тогда как Олеська… Она была всего лишь нелюбимой старшей дочерью. Некрасивой, неловкой, неповоротливой и нерасторопной. Она ничего не умела и, несмотря на все тщетные попытки мамы обучить её домашнему хозяйству, по-прежнему никак не могла даже научиться тряпку держать в руках по-человечески и ничего не могла сделать нормально… И мама никогда не жалела для неё весьма нелестных эпитетов, даже самый скромный из которых едва ли может появиться на этих страницах из соображений морали и этики…

Олесе было шесть лет. И она уже тогда твёрдо знала, что хуже её нет никого в этом мире, и она не заслуживает ни малейшего снисхождения. Но она всё ещё была преисполнена надежды изменить свой отвратительный характер и стать в самом ближайшем будущем хорошей доброй девочкой, - такой, какой хотела видеть её несчастная мама…

К сожалению, из этого так ничего никогда и не вышло. И не по Олеськиной вине. Просто всевозможные многочисленные пороки, укоренившиеся в ней уже в столь нежном возрасте, истребить было уже попросту невозможно. Несмотря на свою юность, Олеся была конченым человеком. И она прекрасно это осознавала даже тогда.

К тому же, против неё, похоже, уже тогда ополчились все боги на свете. Двухмесячный Сашуленька серьёзно заболел. У него обнаружили стафилококковую инфекцию, занесённую во время родов. И, несмотря на своевременно сделанную операцию, прошедшую, к счастью, успешно, почти до двух лет существовала опасность, что он может остаться инвалидом. С этого момента Олеся окончательно перестала быть нужной своим родителям и оказалась полностью предоставленной самой себе.

Несмотря на то, что после удачной операции Сашуля совершенно ничем не отличался от других детей своего возраста, для мамы он навсегда остался «слабеньким, больным и требующим серьёзного ухода». Всё её внимание отныне окончательно было поглощено им одним. И при этом никого, к сожалению, совершенно не тревожил тот факт, что его старшая сестра всегда чувствовала себя полностью обделённой вниманием и заброшенной. Она была не просто одинока. Она была абсолютно одна в целом мире. Её кормили, одевали и выгуливали, как собачку; с нею даже разговаривали время от времени; но она никогда не чувствовала себя членом их благополучной счастливой дружной семьи. Любили ли они её тогда хоть немного?.. И, если да, то почему они всегда все были так равнодушны и бесчувственны по отношению к ней?..

Но, как говорится, нет худа без добра. И, пока мама была так сильно занята младшим братом, Олеся почти полностью самостоятельно научилась читать и полюбила книги. С тех пор они, в буквальном смысле слова, стали для неё постоянным спутниками жизни и лучшими друзьями. И, по всей видимости, именно благодаря им, в Олеськиной детской душе проснулось тщеславие. Уже тогда, в том юном возрасте, она отчаянно, до слёз, завидовала тем, о ком они были написаны. И в своих смелых мечтах Олеся очень реально представляла себе, как вырастет, насовершает уйму подвигов, непременно станет знаменитой и всеми почитаемой, и тогда о ней тоже напишут книги. На каком-то этапе своей жизни она даже начала вести себя так, чтобы людям потом было интересно читать об этом. Так что, скорее всего, в детстве Олеськин столь рано и неожиданно проявившийся непреклонный и на редкость принципиальный характер был, - отчасти, разумеется, - лишь хорошо продуманной и тщательно отрепетированной игрой, нежели действительно проявлением её, якобы, безумно сложной и многогранной натуры. Хотя, наверное, если бы у неё изначально не было подобных задатков, ей при всём старании никогда не удалось бы стать именно такой.

Но суть проблемы заключалась в том, что Олеська, по простоте душевной, действительно совершенно искренне поверила тогда в ожидавшее её прекрасное и лучезарное будущее. И уже с ранних лет старалась вовсю соответствовать этому своему придуманному образу, хотя пока, в силу своей воистину непробиваемой наивности, даже и не задавалась вопросом о том, как же она всего этого добьётся?.. Тогда ей просто казалось, что всё должно произойти как-то само собой.

Похоже, она была фаталисткой уже с самого рождения.

После появления брата Олеську сняли с садика, - к её неописуемой радости, - и она просто сидела дома с мамой и старалась в меру своих пока ещё скромных сил помогать ей во всём. И уже тогда она не просто мечтала о школе, - она буквально грезила ею. Но ждать ей, увы, оставалось ещё целый год, а пока Олеська изо всех сил старалась хоть чему-то обучить своего маленького братика. Нисколько не кривя душой, можно было сказать, что тогда она ещё очень сильно любила его, - даже несмотря на то, что никак не могла избавиться от некоторой ревности по отношению к нему. Но на тех порах, что греха таить, братик казался Олеське совершенно глупым и бестолковым, - что было, впрочем, совершенно неудивительно, если учесть, что он был тогда всего лишь грудным младенцем. Но, к сожалению, Господь Бог, раздавая в своё время таланты, действительно просто забыл наградить её ещё и педагогическим даром.

На самом деле, если уж говорить совершенно объективно, Олеська была незлым ребёнком. Слишком сложным для своего возраста, замкнутым, - возможно, где-то даже нетерпимым и резким, - но вовсе не плохим. Самым страшным её недостатком было, пожалуй, то, что она была слишком уж развитой для своих лет. И чересчур взрослой. Зато, несмотря на все попытки её родителей превратить её в слабое безвольное существо, уже тогда она умела думать, рассуждать и принимать самостоятельные решения. Именно это, наверное, в скором времени поможет ей стать лучшей ученицей в классе. И именно это, вне всякого сомнения, всегда будет мешать ей жить…

Насколько Олеська себя помнила, другие дети почему-то всегда сторонились её и – хотя и совершенно необоснованно, на её взгляд, - считали её слишком гордой задавакой, хотя у неё и в мыслях не было ничего подобного. Напротив, ей всегда искренне хотелось подружиться со своими ровесниками, но из этого никак ничего не получалось. Другие ребята относились к Олесе с каким-то непонятным ей подозрением и предубеждением, стараясь по возможности задеть побольнее или унизить, и со временем она научилась противостоять им. Словно в подтверждение того, что она действительно высокомерная задавака, Олеся, в ответ на их далеко не самые безобидные уколы, только задирала свой носик ещё выше, демонстрируя таким образом полнейшее презрение и пренебрежение к своим обидчикам. И никто не знал, что она делала это лишь для того, чтобы не показать, как ей на самом деле больно. Но даже она сама начала осознавать истинные причины всего этого уже гораздо позже.

А всё дело было в том, что Олеська, - и об этом можно было говорить без лишней скромности, - на том этапе действительно была на целую голову выше всех остальных ребят. Она была слишком уж разумной, - совершенно, надо заметить, не по годам, - чересчур начитанной и грамотной. И, что самое смешное, - но в силу своей просто потрясающей наивности она действительно искренне верила в то, что окружающие её люди на самом деле такие же честные и порядочные, как в старых добрых книгах. Увы, но осознание того, что всё это совсем не так, придёт к ней гораздо позже. А пока она просто не научилась ещё отличать книги от реальной жизни, и поэтому изо всех сил пыталась сама соответствовать таким вот довольно завышенным, надо признаться, жизненным стандартам. И, чем больше она прилагала усилий к тому, чтобы быть безукоризненной, тем страшнее и болезненнее было для неё разочарование в окружающем её мире.

К тому же, вдобавок ко всем многочисленным недостаткам, в школе у Олеськи обнаружились явные задатки лидера. Возможно, будь она чуть попроще, - и другие дети сами потянулись бы к ней, привлечённые её сильным характером, уже тогда достаточно закалённым в борьбе с жизненными невзгодами, и удивительными организаторскими способностями. Но тогда она уже была бы не она. И поэтому, даже осознавая, что сверстников отталкивает её явная независимость и гордый, неприступный вид, она ничего не могла с собой поделать. Да и не пыталась, - если уж говорить начистоту. Она и без того считала себя выше всех своих одноклассников и не желала опускаться до их уровня, который казался Олеське просто плачевно низким.

Кстати, она всегда чувствовала, что другие ребята относятся к ней с невольным уважением, видимо, непроизвольно всё-таки признавая её честность и принципиальность. Но принимать её в свою компанию они как-то не слишком спешили.

А Олеська изо всех сил делала вид, будто ей это совсем и не нужно. И получалось это у неё, надо заметить, довольно-таки правдоподобно. По крайней мере, она была твёрдо уверена в одном: никто и никогда так и не догадался о том, как страдала она на самом деле от этого своего вынужденного одиночества…

И всё-таки, именно тогда, в первом классе, у Олеськи появилась, наконец-то, первая подруга. В садике она вообще никогда и ни с кем особенно не дружила, - к тому же, она уже слишком давно туда не ходила, - а с этой девочкой они познакомились на сборе перед первым сентября. Точнее, познакомились, разумеется, сначала их мамы, которые тут же решили, что их дочери непременно должны поладить между собой. И они, отчасти, оказались правы.

Так что первый раз в первый класс Олеся с Наташей пошли вместе. В кабинете они сели за одну парту, - третью в среднем ряду, как посоветовали им их мамы. Наташа была простой веселой девчонкой, с которой практически невозможно было не поладить, и Олеська, по простоте душевной, сразу же искренне поверила в то, что это будет настоящая дружба, на всю оставшуюся жизнь.

Она была тогда ещё наивной просто до безумия.

Наташа прекрасно рисовала, и, сидя рядом с ней на уроках, Олеся просто не могла отвести глаз от её воистину волшебных пальцев. А кроме того, её приводили в неописуемый восторг её короткие вьющиеся волосы, которые саму Наташу почему-то всё время раздражали. Но Олеська, - как, впрочем, наверное, и многие девочки, имеющие от природы прямые волосы, - всегда метала о таких вот забавных кудряшках. И поэтому ей было совершенно непонятно искреннее желание Наташи распрямить их.

В общем, Олеська просто обожала свою первую подругу, всеми силами своей одинокой и истосковавшейся по дружбе души. И готова была ради неё буквально на всё на свете.

Свою первую учительницу Наталию Александровну Олеська тоже полюбила сразу же и безоговорочно, - да так сильно, что её мама, похоже, даже невольно начала испытывать ревность по отношению к этой молодой женщине, которой без раздумий отдала сердце её непокорная и неуправляемая дочь. Правда, мама ни разу не сказала Олесе об учительнице ни одного плохого слова, - но постоянно были какие-то почти невнятные намёки и недомолвки, воспринимаемые Олесей тогда ещё на чисто подсознательном уровне, из которых она иногда с грустью для себя делала невольные выводы, что её мама вовсе даже и не в восторге от того, то отныне ей приходится делить привязанность дочери с кем-то ещё. Олеське было немного обидно это осознавать, потому что любому чувству, - как положительному, так и отрицательному, - она всегда отдавалась целиком и полностью, и для неё было весьма болезненным уже только одно лишь предположение о том, что мама может не разделять его с ней в полной мере. Тем более, что мама всегда была для Олеси непререкаемым авторитетом, и дочь доверяла её мнению безоговорочно и на все сто процентов. А в данном конкретном случае получалось, что Олеся как бы испытывала привязанность к другому человеку вопреки воле мамы, рискуя, в конце концов, вызвать её несомненное неудовольствие. Но Олеськины чувства к Наталии Александровне… Несмотря на явное недовольство и даже осуждение мамы, это было выше её понимания и не подвластно никаким доводам разума.

Да иначе, если уж говорить начистоту, наверное, и быть не могло. Наталия Александровна всегда относилась к ним всем с такой неподдельной любовью и нежностью, о которой можно было только мечтать, и не ответить на неё тем же самым было просто невозможно. А кроме того, как это ни странно, но она умудрялась быть одинаково ласковой и сердечной со всеми, без исключения, - даже с самыми отъявленными двоечниками и хулиганами, - и дети, видимо, подсознательно чувствуя это, тянулись к ней и старались стать лучше.

А что касается самой Олеськи, то она полюбила свою первую учительницу ещё и за то, что Наталия Александровна, словно заметив какую-то особую незаурядность девочки и выделив её из числа других ребят, назначила её командиром звёздочки. Никто, кроме мамы, разумеется, не знал, как гордилась Олеська этим почётным для неё званием, и какое неописуемое удовольствие доставляло ей видеть каждый день свою маленькую фотографию в центре большой нарисованной звёздочки с лучиками-одноклассниками по сторонам, висящую в классном уголке.

Кстати будет тут отметить, что Наталия Александровна оказалась единственной учительницей в жизни Олеси, которую действительно совершенно не пугала её незаурядность и непохожесть на других детей. И она никогда не пыталась сломить её, а, напротив, всегда ненавязчиво давала ей понять, что Олеське просто необходимо, во что бы то ни стало, сберечь эту свою индивидуальность и ни в коем случае не поддаваться тем, кто будет пытаться с ней бороться. И она была права, - именно это и делали впоследствии все без исключения другие учителя. Как это ни странно, но как раз Олеськин сильный несгибаемый характер и её принципиальность, которые так восхищали Наталию Александровну, в глазах всех остальных стали непреодолимым препятствием для нормальных отношений с этой девочкой. А сама Олеська со временем превратилась в нечто вроде ходячего вызова обыденным устоям нашего общества, который необходимо было обломать любыми способами. Но, к счастью для самой Олеськи, - или же, напротив, к сожалению, - это так никому и не удавалось до поры, до времени, и на протяжении всех долгих лет учёбы для неё всегда было своеобразным и небезосновательным поводом для гордости то, что никто из окружающих её взрослых так и не смог ни запугать её, ни покорить.

Правда, к сожалению, именно столь любимая Олеськой Наталия Александровна невольно поспособствовала тому, что вечная и нерушимая дружба с Наташей, о которой Олеська буквально грезила, так и осталась для неё несбыточной мечтой. Посчитав в один не слишком прекрасный день, что девочки слишком много болтают на уроках, она рассадила их за разные парты. При этом Олеську она посадила с довольно симпатичным мальчиком по имени Дима, а Наташу – с очень тихой и скромной девочкой Леной, которая Олеське никогда особенно не нравилась, потому что с самого начала казалась ей какой-то забитой, неразговорчивой и совершенно невыразительной.

Но, к её величайшему изумлению, - и к жуткому огорчению, надо признаться, - Наташа и Лена очень быстро нашли общий язык и стали действительно неразлучны. Их на многие годы соединила та самая крепкая и нерушимая дружба, о которой Олеська так долго и безнадёжно мечтала. Но ей так никогда и не удалось найти её. А вот у Наташи и Лены всё получилось словно само собой. Возможно, этому поспособствовало ещё и то, что они обе посещали группу продлённого дня, и это сплотило их ещё больше.