Граница

Я молчал. В висках застучало. Он продолжал:

— Мы работаем по-другому. Мы фиксируем решение. Если человек нажимает — мы оплачиваем лечение. Всё. Ресурсы идут на его ребенка. Если не нажимает — мы не оплачиваем ничего. Но и в Африку мы не едем. Эти дети всё равно умирают. От голода, от болезней, от пуль повстанцев. Их смерть — это константа. Фон. Статистическая погрешность. Ты не спасаешь их своим отказом, Андрей. Ты просто убиваешь своего ребенка впустую. Как ты убил своего.

Я вцепился пальцами в подлокотник. Кожа скрипнула. Мне показалось, что я сейчас задохнусь.

— Ты врешь, — прохрипел я. — В тот раз, в больнице, ты сказал, что конвой пойдет. Что тысяча детей будет спасена.

— Я солгал, — сказал Виктор просто. — Это часть протокола. Если кандидат отказывается, мы говорим ему, что он спас детей. Это облегчает его страдания. Дает иллюзию смысла. Но это иллюзия. Никакой конвой никуда не пошел. Дети в Судане умерли — кто через день, кто через неделю. Их всё равно бы не спасли. Система так устроена. Ресурсы идут туда, где есть отдача. Абстрактная тысяча сирот никому не нужна. Ну, кроме благотворительных фондов, которые пилят бюджет.

Он говорил это спокойно, глядя мне прямо в глаза. Без тени смущения. Как лектор на кафедре. Я смотрел на него и чувствовал, как во мне закипает ярость. Темная, вязкая, как смола. Я вскочил с дивана.

— Ты ты, сука

— Сядь, — сказал он тихо, но в голосе был металл. — Сядь и дослушай. Ты пришел сюда за правдой? Ты её получаешь. Не нравится — дверь там. Но тогда ты останешься один. Без работы, без денег, без смысла. Вернешься в свою пустую квартиру и будешь пить водку, пока не сдохнешь. Или полезешь в петлю. Выбирай.

Я стоял, тяжело дыша. Кулаки сжимались и разжимались. Я представил, как бью его в лицо. Как хрустит нос, как брызжет кровь на белую рубашку. Но я не ударил. Потому что он был прав. Мне некуда идти. Я сам выбрал этот путь. Я сам позвонил. Я сам хотел правды. И вот она. Горькая, как хина.

Я сел.

— Значит, всё это — спектакль? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы просто убиваем детей и наживаемся на этом?

— Мы никого не убиваем, — терпеливо, как ребенку, объяснил Виктор. — Болезнь убивает. Мы даем выбор. Тот же выбор, что стоит перед любым родителем в любой точке мира. Просто мы его формализуем. Делаем явным. Ты когда ешь бутерброд, ты тратишь деньги, которые мог бы отправить голодающим. Ты убиваешь этим бутербродом ребенка в Африке? Нет. Потому что связь опосредована. Мы просто убираем посредников. Вот и всё.

— Но зачем? Зачем всё это? Наука, исследования, чертовы графики?

— Это сложный вопрос. Если коротко — мы ищем предел. Предел, за которым человек перестает быть человеком. Или наоборот — становится им в полной мере. Мы изучаем границу между биологией и моралью. Между личным и общественным. Это фундаментальная проблема. Ты же врач, ты должен понимать важность фундаментальных исследований.

— Вы ставите эксперименты на живых людях. На отчаявшихся родителях. На умирающих детях. Это бесчеловечно.

— Да. Но эффективно. Данные, которые мы собираем, бесценны. Они позволяют прогнозировать поведение масс. Власть имущие очень интересуются нашими отчетами. Ты даже не представляешь, насколько.