Граница

— Я Смирнов, — сказал я. — Тот врач. У которого вы были месяц назад.

— Мы знаем, кто вы, — голос был другой, не Виктора. Женский. — Приносим соболезнования.

— Я хочу работать на вас. Делать то же, что делал Виктор. Предлагать людям этот ваш выбор.

На том конце провода помолчали.

— Почему, доктор?

— Потому что я хочу смотреть им в глаза. Я хочу видеть, как они выбирают. Я хочу понимать, почему одни нажимают, а другие нет. И я хочу говорить им потом, что они правы. Что бы они ни выбрали.

— Это больно, доктор. Вы уверены?

— Я уже мертв внутри. Мне нечего терять.

Через три дня я вышел на новую работу. Мне выдали такую же черную коробочку с красной кнопкой. И показали, как пользоваться планшетом. Там были сотни фотографий. Голодающие дети из Африки, больные дети из Азии, беженцы с Ближнего Востока. Статистика. Цифры. Лица. Теперь я должен был находить отчаявшихся родителей и предлагать им сделку. Я стал тем, кого ненавидел больше всего на свете. Я стал зеркалом. И в этом зеркале я собирался увидеть всё. До самого дна.

Зеркало

Они сняли мне квартиру на окраине. Панельная девятиэтажка, двор с ржавыми качелями, магазин «Продукты» в цоколе. Обычный спальный район, где люди живут тихо и умирают тихо. Квартира была пустая. Диван, стол, стул, чайник. В углу стоял телевизор, но я его не включал. Я вообще перестал смотреть телевизор после смерти Тимофея. Там показывали жизнь, а я в ней больше не участвовал.

Первые две недели меня никто не трогал. Мне дали время привыкнуть. Я сидел на диване и смотрел в стену. Обои были старые, в цветочек, выцветшие. Где-то над плитой осталось жирное пятно от предыдущих жильцов. Я думал о том, кто здесь жил раньше. Может, такая же сволочь, как я. Может, обычная семья с детьми. Квартира пахла пылью и чужим табаком. Я курил в форточку одну за одной, хотя бросил лет десять назад. Легкие горели, но это было приятно. Хоть что-то горело внутри, кроме стыда.

Наташа не звонила. Я сам не звонил тоже. После похорон мы просто разошлись в разные стороны, как два поезда на узловой станции. Она поехала к матери в Тверь. Я остался. Мы не развелись официально, но брак кончился в ту минуту, когда перестало биться сердце Тимофея. Она не винила меня. Она просто не знала. Никто не знал про ту ночь. Про кнопку. Про Виктора. Про тысячу детей, которые сейчас, возможно, ещё живы. А может, уже нет. Я не проверял новости. Боялся.

На пятнадцатый день в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял Виктор. Он был в том же темном пальто, что и в больнице, только теперь на шее был шарф. На улице был ноябрь, слякоть, ветер пробирал до костей.

— С вещами, — сказал я вместо приветствия.

— С инструкциями, — ответил он и прошел внутрь, не разуваясь.

Он оглядел квартиру, хмыкнул, сел на стул. Я остался стоять у окна. Между нами был стол, на столе — пепельница, полная окурков. Виктор посмотрел на неё, но ничего не сказал. Он вообще редко говорил что-то лишнее.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он, доставая из портфеля планшет. Тот самый, с облупленным уголком. — Работа не для слабонервных. Ты думаешь, что видел дно, но это не так. Есть уровни ниже.

— Я хирург. Я видел, как умирают дети на столе. Свои дети. Не чужие.

— Свой ребенок — это другое. Это личное. А здесь ты будешь смотреть, как чужие люди принимают решение о чужих детях. И ты будешь частью этого. Ты будешь подталкивать их к решению. Не словами. Просто своим присутствием. Своей коробочкой с кнопкой. Ты будешь последней каплей, которая склоняет чашу весов.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Пока не понимаешь.

Он включил планшет. На экране появилась таблица. Имена, даты, статусы. Я увидел свою фамилию. Смирнов А.С. Статус: «Отказ». Дата: та самая ночь. Ниже была графа «Результат». Там стояло: «Объект А — летальный исход. Объекты В — выживаемость 78% на текущий момент». Объект А — это Тимофей. Объекты В — это тысяча детей в Судане. 78 процентов. Значит, около двухсот уже умерли. От дизентерии, от малярии, от истощения. Им дали еду, но не всем еда помогла. Слишком поздно. Я спас не тысячу. Я спас около восьмисот. И то не факт, что они доживут до конца года. Виктор тогда не соврал.

— Ты как? — спросил он, глядя на мою реакцию.

— Нормально, — сказал я. Горло сжало спазмом. — Что значит «Объекты В»?

— Это терминология. Не обращай внимания. Мы работаем с большими данными. Каждый выбор, который делают наши клиенты, это точка на графике. Мы исследуем корреляции. Возраст, пол, профессия, вероисповедание, уровень дохода, наличие других детей. Всё имеет значение. Например, женщины нажимают кнопку в 97 процентах случаев. Это почти абсолют. Мать почти никогда не пожертвует своим ребенком ради абстрактных незнакомцев. Слишком сильна биология.

— А отцы?

— Отцы — около 89 процентов. Тоже много, но есть процент отказов. Ты вошел в эти одиннадцать. Поздравляю.

— Я не хочу поздравлений.

— Я и не поздравляю. Я констатирую факт. Ты уникальный экземпляр, Андрей. Врач. Мужчина. Атеист. Либеральных взглядов. С высоким уровнем эмпатии по тестам. Ты был почти стопроцентным кандидатом на нажатие. А ты не нажал. Почему?

Я молчал. Я сам не знал ответа. Не мог сформулировать. Там, в сквере, за десять секунд, в голове пронеслась целая жизнь. Я думал о клятве Гиппократа, о морали, о том, что я не бог. Но сейчас, сидя в пустой квартире, я понимал другое. Я не нажал не потому что был хорошим. Я не нажал потому, что испугался. Испугался жить с этим грузом. Я выбрал быть чистеньким. Я выбрал комфорт собственной совести вместо жизни сына. Вот что я сделал. И осознание этого жгло меня сильнее любой потери.

— Я не знаю, — сказал я вслух. — Наверное, я просто дурак.

— Ладно, — Виктор выключил планшет. — Это неважно для работы. Важно другое. Ты теперь агент. Твой позывной — Смирный. Очень подходит. Твоя задача — находить кандидатов и проводить с ними беседу по протоколу. Кандидатов ищем мы, аналитический отдел. Тебе дают адрес, имя, обстоятельства. Ты выезжаешь, вступаешь в контакт, предлагаешь выбор. Фиксируешь результат. Всё.

— И много у нас таких агентов?

— Достаточно. По стране — около тридцати. По миру — несколько сотен. Сеть раскинута широко. Мы не единственная организация, которая этим занимается. Есть конкуренты. Есть те, кто работает на государства. Есть частные исследователи. Но мы — самые старые. Мы начали это в середине двадцатого века. С тех пор многое изменилось, но суть осталась та же. Люди не меняются. Меняются только декорации.

— Кто вас финансирует?

— Неважно. Деньги всегда есть у тех, кто умеет их брать. Наша организация некоммерческая. Мы не торгуем оружием и наркотиками. Мы занимаемся чистой наукой. Антропологией выбора. Этика без прикрас. То, о чем философы только пишут, мы проверяем на практике.

— Это аморально.

— Да. И что? — он посмотрел на меня в упор. — Ты пришел сюда добровольно. Ты сам захотел стать частью этого. Не надо теперь читать мне мораль, доктор. Ты свой моральный выбор уже сделал. В ту ночь. И теперь ты здесь. Так что давай без лицемерия.

Я кивнул. Он был прав. Я потерял право на мораль в тот момент, когда позвонил по номеру с визитки.

— Первый выход у тебя через три дня, — сказал Виктор, вставая. — Получишь файл на почту. Изучи. Там будут все данные. И запомни главное правило: ты не уговариваешь. Ты не давишь. Ты просто предоставляешь факты. Выбор всегда за ними. Мы не убийцы, Андрей. Мы просто показываем людям, кто они есть на самом деле.

Он ушел. Дверь захлопнулась, и я снова остался один. Я подошел к окну, посмотрел вниз. Виктор садился в черный седан без номеров. Машина мягко тронулась и исчезла за углом. Я закурил новую сигарету. Пальцы дрожали. Первый выход через три дня. Я стану тем, кого ненавижу. Я буду стоять перед отчаявшимся отцом или матерью и протягивать им черную коробочку с красной кнопкой. И смотреть им в глаза. И видеть в их глазах себя.

Вечером я получил файл. Это было досье. Несколько страниц текста и фотографии. Её звали Марина. Тридцать четыре года. Менеджер по продажам в строительной фирме. В разводе. Дочь Алиса, семь лет. Диагноз: острый лимфобластный лейкоз, рецидив после трансплантации костного мозга. Состояние крайне тяжелое. Прогноз: без экспериментального лечения за рубежом — месяц, максимум два. Стоимость лечения: восемьсот тысяч евро. Неподъемная сумма. Марина продала квартиру, машину, заняла у всех, кого можно. Собрала около ста тысяч. Остальное — пропасть. Фонд помощи отказал, потому что прогноз слишком плохой. Ребенок «неперспективный» с точки зрения эффективности расходования средств. Обычная история. Слишком обычная.

Я смотрел на фотографию девочки. Алиса. Светлые волосы, заплетенные в косички. Улыбается, щербатая — выпал передний зуб. На голове — венок из одуванчиков. Фотография прошлогодняя, до болезни. Сейчас у неё нет волос. И зубы, наверное, уже не выпадают, потому что химия замедляет всё. Она лежит в палате и смотрит в потолок. А её мать сидит рядом и считает дни. Дни, которые можно купить за евро.

Я закрыл файл. Потом открыл снова. Перечитал. Попытался представить себе Марину. Как она спит на раскладушке рядом с койкой дочери. Как она пьет больничный кофе из автомата. Как плачет в туалете, чтобы дочь не слышала. Я знал всё это. Я сам проходил через это месяц назад. Только у меня был Тимофей, а у неё Алиса. И у меня был шанс. Тот самый шанс, от которого я отказался.

Три дня я почти не спал. Я ходил по квартире из угла в угол, курил, смотрел в стену. Пытался придумать, что я ей скажу. Как я смогу смотреть ей в глаза и предлагать это? «Здравствуйте, Марина. У вас есть выбор: ваша дочь или тысяча детей в Бангладеш». Это звучало как бред сумасшедшего. Но я знал, что это не бред. Это реальность. Самая жестокая реальность, которую только можно придумать.

На третий день я поехал в больницу. Это была не та клиника, где лежал Тимофей. Другая. На другом конце города. Детское онкологическое отделение номер семь. Типовое здание советской постройки, облупленный фасад, пандус для колясок. Внутри — всё тот же запах. Хлорка, лекарства, страх. Я шел по коридору, и мне казалось, что я попал в петлю времени. Вот сейчас я поверну за угол и увижу Наташу. И Тимофей выбежит мне навстречу, крича: «Папка, смотри, что мне дали!». Но никто не выбежал. Коридор был пуст, только в конце сидела медсестра и пила чай из пластикового стаканчика.

Я нашел нужную палату. Постучал. Тихий голос сказал: «Войдите». Я вошел. Марина сидела на стуле возле окна. Дочь спала на кровати, опутанная проводами и трубками. Капельница мерно капала, отсчитывая секунды. Марина подняла на меня глаза. У неё были красные веки — то ли от слез, то ли от недосыпа. Под глазами синяки. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она была красива той бледной, измученной красотой, которая бывает у матерей в детских больницах. Красота на излете.

— Вы кто? — спросила она без враждебности, просто с усталостью. — Ещё один журналист?

— Нет. Я меня зовут Андрей. Я представляю организацию, которая может вам помочь. С лечением Алисы.

Она сразу напряглась. Выпрямилась на стуле, в глазах мелькнула надежда — быстрая, как вспышка молнии. Но тут же погасла. Она уже обжигалась. Таких, как я, к ней приходило много. Мошенники, сектанты, «добрые люди», которые обещали золотые горы, а потом исчезали.

— У меня нет денег, — сказала она сухо. — Я всё продала. Если вам нужна предоплата, можете сразу уходить.

— Мне не нужны деньги. Я пришел предложить вам другое.

Я сел на соседний стул, напротив неё. Чуть наклонился вперед, чтобы говорить тихо. Алиса спала, но я не хотел её разбудить. Я не хотел, чтобы она слышала этот разговор. Семилетние дети не должны слышать такие разговоры.

— Мы можем оплатить полный курс лечения вашей дочери. Клиника в Израиле. Лучшие специалисты. Экспериментальная терапия, которая дает хорошие результаты при рецидивах. Шансы на ремиссию — около шестидесяти процентов. Это хорошие шансы, Марина. Очень хорошие.

Она слушала молча. Губы чуть приоткрылись. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я видел, как побелели костяшки. Она хотела верить. Она отчаянно хотела верить, но боялась. Правильно боялась. Я сам бы боялся на её месте.

— Что вы за это хотите? — спросила она наконец. — Что я должна сделать? Продать почку? Подписать договор на душу?

— Ничего такого. Просто сделать выбор.

Я достал планшет. Тот самый, облупленный. Включил экран. Там был видеоряд. Другая страна, другие дети. На этот раз — Бангладеш. Трущобы Дакки. Дети на свалках, роющиеся в мусоре в поисках еды. Тонкие, грязные, в лохмотьях. У некоторых — язвы на коже, следы тяжелых инфекций. Они смотрели в камеру с тем же выражением, что и дети в Судане. Выражением обреченности. Они не ждали помощи. Они просто жили — если это можно назвать жизнью.

— Что это? — голос Марины дрогнул.

— Это Бангладеш. Здесь каждый день умирают сотни детей. От голода, от дизентерии, от туберкулеза. Болезни, которые мы лечим за копейки, здесь смертельны. У нашей организации есть возможность развернуть мобильную клинику и спасти тысячу детей. Тысячу. Понимаете? Целую тысячу жизней. Завтра. Мы можем начать завтра же.

— Но? — она уже поняла. Я видел по глазам, что она поняла. Умная женщина. Менеджер по продажам. Умеет читать между строк.

— Но ресурсы ограничены. Мы можем профинансировать либо миссию в Бангладеш, либо лечение вашей дочери. Одно из двух. Выбор за вами.

В палате стало очень тихо. Только капельница капала, да где-то за окном шуршали шины по асфальту. Марина смотрела на экран, потом на спящую дочь, потом снова на экран. На её лице сменялись эмоции — неверие, ужас, гнев, отчаяние. Я ждал.

— Вы серьезно? — наконец выдохнула она. — Это какой-то садистский эксперимент? Вы из телешоу? Скрытая камера?

— Нет. Это реальность. И у вас есть десять секунд, чтобы решить.

Я положил на тумбочку черную коробочку с красной кнопкой. Ту самую. Марина уставилась на неё, как на гремучую змею. Её дыхание участилось. Я видел, как пульсирует жилка на шее.

— Десять секунд? Сейчас? Вы с ума сошли? Я не могу я не знаю это бесчеловечно!

— Время пошло.

Я смотрел на часы. Секундная стрелка дернулась и поползла по циферблату. Марина схватилась за голову руками, запустила пальцы в волосы. Из её горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. Она смотрела на кнопку, на планшет, на дочь. Я видел, как в её голове происходит та же борьба, что и у меня месяц назад. Инстинкт против морали. Плоть против идеи. Конкретный ребенок против абстрактной тысячи.

— Но это же дети, — прошептала она. — Тысяча детей. Как я могу

— Вы можете, — сказал я спокойно. — Вы просто нажимаете. И ваша дочь живет. Или не нажимаете. И живут они. Всё просто.

— Это не просто! Это ад! Вы пришли из ада!

— Возможно. Время идет.

Осталось пять секунд. Четыре. Три. Марина всхлипнула, протянула руку к кнопке. Её палец завис над красной точкой. Я видел, как он дрожит. Она посмотрела на меня. В её глазах была такая мука, что я сам чуть не отвернулся. Но я не отвернулся. Я должен был видеть. Это моя работа.

— Простите меня, — выдохнула она.

И нажала.

Кнопка ушла в корпус с мягким щелчком. Никакой вспышки, никакого звука. Просто щелчок. Просто пластик встретился с пластиком. Марина отдернула руку, как будто обожглась. Закрыла лицо ладонями и заплакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Плечи тряслись. Алиса заворочалась во сне, но не проснулась. Привыкла спать под шум.

Я убрал коробочку в карман. Сделал пометку в планшете: «Объект — нажатие. Статус — успех». Потом встал.

— Завтра с вами свяжутся, — сказал я. — Билеты, виза, трансфер — всё организуют. Лечение начнется через три дня. Ваша дочь будет жить.

Марина не ответила. Она рыдала, уткнувшись в колени. Я постоял ещё секунду, глядя на неё. Хотел сказать что-то ещё. Что-то, что облегчило бы её боль. Но не было таких слов. Никакие слова не могли стереть того, что она только что сделала. Она убила тысячу детей, чтобы спасти свою дочь. И теперь ей с этим жить. Как и мне жить с моим выбором.

Я вышел в коридор. Прислонился к стене. Меня трясло. Не от холода — от возбуждения, от выброса адреналина. Я ожидал, что буду презирать её за этот выбор. Но не презирал. Я понимал её. Слишком хорошо понимал. Она сделала то, что должен был сделать я. Она спасла своего ребенка. Она оказалась сильнее меня. Или слабее — с какой стороны посмотреть.

Я пошел по коридору к выходу. Возле лифта меня догнала медсестра — та самая, что пила чай.

— Вы к Марине приходили? — спросила она. — Она в порядке? А то кричала вроде

— В порядке, — сказал я. — Просто хорошие новости. Нашлись деньги на лечение.

— Правда? — медсестра просияла. — Ой, как хорошо! Алиска такая девочка хорошая Такая боевая! Всё рисует, даже с капельницей. Говорит, станет художницей, когда вырастет. Значит, вылечат её?

— Вылечат.

Я вошел в лифт. Двери закрылись. Я посмотрел на свое отражение в зеркальной панели. На меня смотрел человек в темном пальто, с серым лицом и красными от недосыпа глазами. Человек, который только что помог одной матери убить тысячу детей. И чувствовал при этом странное облегчение. Потому что впервые за месяц я увидел, как кто-то сделал правильный выбор. Неправильный — для мира. Но правильный — для своего ребенка.

Я понял ещё кое-что в ту минуту. Я начал ненавидеть людей, которые не нажимают. Таких, как я. Мы хуже, чем те, кто жмет. Мы — лицемеры. Мы думаем, что мы хорошие. Что мы сохранили чистые руки. А на самом деле мы просто трусы. Мы позволили своим детям умереть, чтобы гордиться своей моралью. Чтобы смотреть в зеркало и говорить: «Я не такой, как они». А зеркало молчит. Зеркало знает правду.

Вечером я вернулся в свою пустую квартиру. Сел на диван. Закурил. В голове крутилась одна и та же мысль, как заезженная пластинка. Марина нажала. Марина спасла дочь. Марина теперь будет жить с чувством вины, но её дочь будет жить. А мой сын — в земле. Потому что я побоялся испачкать руки. Я выбрал быть святым. И святость моя оказалась хуже любого греха.

Я достал телефон. Нашел номер Наташи. Хотел позвонить, рассказать всё. Про Виктора, про кнопку, про ту ночь. Пусть она знает, что я мог спасти Тимофея и не спас. Пусть она возненавидит меня так же, как я ненавижу себя. Это будет справедливо. Это будет правильно.

Но я не позвонил. Трус.

Я положил телефон на стол и пошел спать. Снился мне Бангладеш. Горы мусора, дым, крики. И тысяча детей, которые смотрят на меня и спрашивают: «Почему ты позволил ей нажать? Почему ты нас не спас?». Я не мог им ответить. Я проснулся в холодном поту в четыре утра и больше не уснул. За окном занимался серый ноябрьский рассвет. Где-то в Азии сейчас умирали дети. А где-то в Израиле Алиса готовилась к перелету. Мир продолжал вращаться, равнодушный ко всему.

Через неделю мне дали новое досье. И я поехал на новую встречу. И ещё через неделю — ещё одну. Я втянулся. Я стал профессионалом. Я научился смотреть в глаза отчаявшимся людям и не отводить взгляд. Я научился чувствовать, кто нажмет, а кто нет, ещё до того, как достану коробочку. У меня появилось чутье. Азарт исследователя, как у Виктора. И это пугало меня больше всего. Я превращался в них. В тех, кто смотрит на чужую боль через стекло. Кто фиксирует результаты и идет дальше.

Но иногда, лежа ночью без сна, я всё ещё видел лицо Тимофея. И слышал его голос: «Папка, а мы ещё поедем на рыбалку?». И тогда я выл в подушку, заглушая звук, чтобы соседи не вызвали полицию. И ненавидел себя. И ненавидел Марину за то, что она оказалась смелее меня. И ждал. Ждал чего-то, что перевернет эту жизнь. Чего-то, что даст ответ на вопрос, который я боялся задать самому себе: кто я теперь? Человек или инструмент? Жертва или палач? Или всё сразу, в одном флаконе? Ответа не было. Была только работа. И коробочка с кнопкой. И бесконечная череда чужих глаз, в которых я видел только свое отражение.

Собачья работа

К концу второго месяца я перестал запоминать лица. Они слились в сплошной поток — матери, отцы, иногда бабушки. Все с одинаковыми кругами под глазами, с одинаковым запахом больницы, с одинаковой надеждой, которая гасла, когда я доставал планшет. Сначала я пытался вести учет в блокноте. Имена, даты, результаты. Но потом бросил. Какой смысл? Цифры и так уходили в базу, в тот самый дата-центр, который Виктор называл «облаком». Облако знало всё. Сколько нажатий, сколько отказов, среднее время принятия решения, корреляции по знакам зодиака — у них даже такая статистика была. Я не шучу. Однажды Виктор обмолвился, что Овны нажимают чаще, чем Рыбы. Я не знал, верить или нет. Но проверять не стал.

Я жил в той же квартире. Заплатил за неё на три месяца вперед из денег, которые мне перечисляли на карту. Сумма была приличная. Организация не жадничала. Видимо, работа агента считалась вредной для психики, и её хорошо компенсировали. Я тратил деньги только на сигареты, дешевый растворимый кофе и иногда — на водку. Водку я покупал в маленьком магазинчике внизу. Продавщица, тучная тетка с начесом, уже знала меня в лицо и молча пробивала бутылку, не задавая вопросов. Один раз она спросила: «Чего грустный такой, милок? Жена ушла?». Я сказал: «Сын умер». Она замолчала и больше не лезла с разговорами. Только иногда подкладывала в пакет шоколадку — бесплатно. От жалости. Я эту шоколадку не ел. Складывал в ящик стола. Там уже лежало штук пять.

В середине ноября выпал снег. Мокрый, тяжелый, он сразу таял на асфальте, превращая город в серое месиво. Я ходил по улицам в старых ботинках, которые промокали. Ноги мерзли, но я не обращал внимания. Физический дискомфорт отвлекал от того, что творилось в голове. А в голове творился бардак. По ночам мне снились дети. Не Тимофей — слава богу, он снился редко. Снились те, кого я убил. Вернее, те, кого убили мои клиенты. Тысячи детей. Они стояли молча и смотрели на меня. Они не кричали, не обвиняли. Просто смотрели. И от этого было в сто раз хуже.

Однажды утром я не выдержал. Позвонил Виктору.

— Мне нужно поговорить, — сказал я.

— У тебя психологический срыв? — спросил он буднично, как спрашивают о погоде. — Это нормально для третьего месяца. Приезжай.

Он назвал адрес. Это был офис в центре — неприметная дверь во дворе старого доходного дома, без вывески. Внутри всё было стерильно. Белые стены, серая мебель, никаких лишних деталей. Комната переговоров, куда меня провели, напоминала кабинет психотерапевта. Кресло, диван, журнальный столик. На столике — графин с водой. Виктор сидел в кресле и читал какой-то отчет на планшете.

— Садись, — сказал он, не поднимая глаз. — Рассказывай.

Я сел на диван. Тот скрипнул кожей. Я молчал, собираясь с мыслями. Слова застревали в горле, как кости. Наконец я выдавил:

— Я больше не могу. Это разъедает.

— Что именно разъедает? — он отложил планшет и посмотрел на меня. — Сформулируй.

— Я убиваю детей. Каждый день. Тысячами. Я протягиваю кнопку — и они умирают. Не я лично, конечно. Но я — часть механизма. Я курок. Без меня выстрела бы не было.

— Ты путаешь причину и следствие. Ты не убиваешь детей. Ты предлагаешь выбор. Выбор делают они. Если бы не ты, они вообще не получили бы шанса. Их дети умерли бы в любом случае. Так же, как умер твой сын. Ты даешь им возможность, которой у тебя не было. — Он чуть помолчал. — Вернее, была, но ты ею не воспользовался.

Каждое слово било точно в цель. Виктор умел это делать. Он знал мои болевые точки и давил на них безжалостно.

— Но эти тысячи детей в Африке и Азии — начал я.

— Что — эти дети? — перебил он. — Ты думаешь, они реальны?

Я замер.

— В смысле — реальны? Я видел видео. Фотографии.

— Фотографии настоящие. Видео настоящее. Ситуация в целом — настоящая. Голод, болезни, войны — всё правда. Но конкретные дети, которым ты якобы отказываешь в спасении, — это симуляция. Ну, почти. Это такой же фантом, как и твоя совесть. Пойми, организация не держит наготове мобильные клиники, которые ждут твоего сигнала. У нас нет конвоев с продовольствием, которые стоят на низком старте и заводят моторы, если очередной кандидат не нажмет кнопку. Это было бы слишком дорого и логистически невозможно.