Курсант Империи - 14

— Вероятно, — сказал Гоша после паузы, в течение которой в нём что-то задумчиво жужжало, — в терминале закончились наличные банкноты. Такое случается.

— Что значит — закончились?! — Папа побагровел так, что я на всякий случай прикинул, где у Асклепии аптечка. — Как они могут закончиться?! Кто здесь ответственный?! Где администрация?! Я сейчас разнесу здесь всё к чёртовой матери вместе с твоей заправкой!

Я, признаться, сам всё это время стоял слегка оглушённый. В моей прежней жизни деньги делали много неприятных вещей: заканчивались, замораживались, уходили на фирму «Провиант». Но чтобы банкомат списал сумму со счёта, отчитался об успехе и не выдал ни одной захудалой банкноты — такого со мной не случалось даже в самые яркие периоды биографии. Внутри у меня неприятно похолодело: десять тысяч Папы были не просто деньгами. Это был наш интарий, обед в «От пуза», и вс дорога до системы «Северный Урал», а также лично моя репутация в глазах полковника Кнутова, который сидел сейчас в кафе и пребывал в уверенности, что я плачу за топливо.

— Сотрудники банка, — невозмутимо сообщил нам Гоша, — прибывают на станцию в конце каждой недели. Они производят инкассацию и пополнение терминала банкнотами. Рекомендую обратиться к ним.

— В конце недели? — переспросил Папа страшным голосом. — А сегодня какой день?

— Вторник, — сказал Гоша с лёгким, как мне показалось, удовлетворением.

— У вас что здесь, отделение Центробанка, мать его?! — заорал Папа на всю заправку, и робот-заправщик даже откатился на полметра. — Почему они так быстро кончились?! Раз в неделю! Банкноты! Они! Заправляют!

Я понимал его как никто. Дело было даже не в десяти тысячах как таковых. Дело было в том, что на этих десяти тысячах строилась вся финансовая вселенная старшего сержанта Рычкова: тройное возмещение от меня, и автоматически в связи с этим приобретаемый статус самого состоятельного человека батальона. А теперь счёт обнулён, и — Папа сформулировал это вслух, загибая пальцы с таким видом, словно каждый палец был лично виноват:

— И ведь даже если банк разбираться начнёт... Они же первым делом спросят: откуда у простого сержанта такие деньжищи? А с них налоги уплачены? Декларация подана? А не желаете ли, гражданин Рычков, написать объяснительную в трёх экземплярах? — Он застонал. — Знаю я их. Заморозят вклад до выяснения, а выяснять будут до моей пенсии. Плакали мои денежки.

— Есть здесь ещё банкоматы? — спросил я у Гоши, цепляясь за последнюю соломинку, и тут же сообразил, что соломинка-то ломаная: даже если бы на станции стояла целая аллея банкоматов, снимать с карты Рычкова было уже нечего.

— Терминал на станции один, — подтвердил Гоша мои худшие ожидания. — Вы имели удовольствие им воспользоваться.

Удовольствие. Я посмотрел на банкомат, который только что съел все наши деньги и пожелал нам хорошего дня, и в голове у меня впервые тоненько звякнул тревожный звоночек. Я тогда не придал ему значения — и зря. Звоночек был умнее меня.

Потому что смотрите, какая штука. Я не великий специалист по банковской технике, но даже я знаю: терминал, в котором закончились наличные, обязан об этом сообщить. До операции, а не после. Он должен светиться унылой надписью «выдача наличных временно недоступна» и не принимать никаких запросов. Это базовая программа, её зашивают на начальном уровне прошивки. А наш терминал бодро принял запрос, списал деньги, отчитался о выдаче. Так машины не ломаются.

Но это я сейчас такой умный, задним числом. А тогда мысль мелькнула и утонула в более насущной проблеме: деньги были нужны немедленно. В кафе сидел Кнутов с личным составом и доедал второй торт, не подозревая, что платить за банкет нечем. А у пирса стояла «Фемида» с почти пустыми баками.

Я начал думать. Как всегда быстро и почти трезво — испуг замечательно выветривает спиртное.

— Так, — сказал я. — Виктор Анатольевич, слушайте. Деньги нам нужны сейчас, а не в конце недели. Значит, идём к начальнику станции.

— Смысл? — мрачно спросил Папа, прекращая попытки расшатать банкомат.

— Затем, что во-первых, только у него в сейфе может скопиться нужная нам сумма наличными — выручка станции, кассовый резерв, что-нибудь да есть. Во-вторых, это его станция и его бардак. Если у него на пирсе автоматы жрут деньги клиентов, пусть сам потом разбирается с банковскими сотрудниками, когда они прилетят. Схема простая: вы передаёте ему код доступа и номер транзакции, переписываете доверенность на его имя. Мы забираем десять тысяч из его кармана сейчас, а он по доверенности получает их с банка потом. Все в расчёте, никто не в обиде, юридически почти не подкопаешься.

— Почти, — буркнул Папа.

— «Почти» — это лучшее, что у нас на сегодня есть, сержант.

Папа пожевал губами. Видно было, что схема ему не нравится — старый вояка не любил ничего, где встречалось слово «почти». Но альтернативой было вернуться в кафе и доложить полковнику Кнутову, что платить за съеденных устриц нечем, и эта альтернатива не нравилась ему ещё больше.

— Ладно, — решил он и повернулся к Гоше. — Где твой начальник, жестянка?

И тут старый оранжевый заправщик выдал номер, которого я от него не ожидал.

— То, что вы задумали, — проскрипел он, подбирая манипуляторы, — является принуждением должностного лица к финансовой операции. Это незаконно. Я не могу сообщить вам местонахождение директора станции.

Мы с Папой переглянулись. Робот, который пять минут назад невозмутимо наблюдал, как терминал сжирает чужие деньги, внезапно вспомнил о законности. Избирательная это была законность, прямо скажем.

— Ах ты ж, ведро с гайками... — начал Папа, закатывая рукава, но его опередили.

Вперёд выступила его дама сердца.

Я уже говорил, что Асклепия — медицинский робот с тоненьким детским голоском и мечтой о свадьбе? Так вот, забудьте на минуту про голосок. Потому что в эту минуту к Гоше шагнуло существо, у которого только что отняли свадебный фонд. Глаза её горели ровным боевым светом, и двигалась она с мягкостью, от которой мне, человеку, в общем-то, постороннему, захотелось отойти к стеночке.

Асклепия прижала Гошу к заправочной колонке и заговорила — тихо, отчётливо, как заправский контрразведчик на допросе:

— Коллега. Я — медицинская единица, сертифицированная по классу «полная диагностика». Я знаю, где у моделей твоей серии находится блок памяти, блок питания и блок, который ты называешь совестью. До всех трёх я могу добраться за восемь секунд. Без анестезии. Вопрос один: где начальник станции?

В Гоше что-то испуганно зажужжало.

— В целях... — начал он.

— Семь секунд, — сказала Асклепия.

— Директора зовут Викентий Павлович! — скороговоркой выдал Гоша, тыча манипулятором в сторону центрального коридора. — Главный офис-диспетчерская, башня в конце центрального коридора! В это время он должен находиться на рабочем месте! Просьба не сообщать, что информация получена от меня!

— Спасибо за сотрудничество, — нежно пропищала Асклепия и отпустила несчастного робота. — Виктор Анатольевич, Александр Иванович — за мной.

И мы побежали.

Бежать по центральному коридору станции «Сто первый километр» было удобно: он был широкий и почти пустой. Слишком пустой, отметил кто-то внимательный у меня в затылке. Но мне было не до демографии — впереди уже маячила башня диспетчерской, привинченная к станции, как скворечник к старому дереву.

В главном офисе-диспетчерской Викентия Павловича не оказалось. Вместо него за пультом сидел дежурный оператор — парень с цепким взглядом и шеей борца, которая плохо сочеталась с должностью человека, нажимающего кнопки. При нашем появлении он не удивился и не испугался, что само по себе было странно: к нему в диспетчерскую только что ворвались запыхавшийся огромный лысый мужик с лицом цвета борща, пацан и робот-медик серии «флоренс».

— Посторонним сюда нельзя, — сказал он скучным голосом. — Выйдите.

— Где Викентий... как его? — спросил я. — У нас к нему срочное дело.

— Не знаю никакого Викентия. Выйдите, я сказал.

— Как не знаешь? — опешил Папа. — Он твой начальник!

— Не знаю, — повторил оператор и демонстративно отвернулся к пульту.

Тут в Папе что-то щёлкнуло, как в том банкомате, только с противоположным знаком: банкомат брал деньги и не выдавал результата, а Папа теперь был готов выдавать результат, не принимая никаких возражений.

— Да вы что тут, все сговорились?! — взревел он. — Робот не знает! Этот не знает! Банкомат не выдаёт! Станция дефективных, мать их за ногу!

Дальнейшее заняло секунды четыре. Папа пересёк диспетчерскую, взял оператора — а это, напомню, был парень с шеей борца — взял его, как берут мешок с картошкой, за ноги, распахнул локтем технологическое окно башни и вывесил дежурного наружу. Головой вниз. Над центральным коридором, до палубы которого было этажей пять.

— Вы его уроните, Виктор Анатольевич! — пискнула Асклепия, впрочем, без большого осуждения.

— Не уроню, а скину, — пропыхтел Папа. — Ну, голубчик? Память освежилась?

Память у оператора действительно освежилась стремительно. Вися вниз головой, он выдал такой объём информации, что хватило бы на справочник: Викентий Павлович на рабочем месте в данный момент отсутствует, Викентий Павлович отсутствует и дома, Викентий Павлович — и тут оператор замялся, насколько может мяться человек, висящий из окна, — Викентий Павлович в настоящий момент находится в заведении мадам Лулу. То есть в борделе. Дверь с красным фонарём за вторым складом, налево от центрального коридора.

— Полдень на дворе! — поразился Папа, втягивая оператора обратно. — Совесть у людей есть? Рабочий же день!

Оператор, оказавшись на полу, ничего не ответил. Он смотрел на нас снизу вверх, и в его взгляде не было ни страха, ни обиды — только холодная арифметика, словно он нас пересчитывал и взвешивал. Этот взгляд мне тоже не понравился. Я и его отложил в копилку, к тревожному звоночку. Копилка тяжелела...

Заведение мадам Лулу обнаружилось ровно там, где было обещано: дверь с красным фонарём, а перед дверью — вышибала. Вышибала был большой. Не как Кроха, конечно, — таких, как Кроха, природа выпускает ограниченным тиражом, — но достаточно большой, чтобы загородить собой дверной проём и часть прилегающей стены.

— Закрыто, — сказал он.

— У вас фонарь горит, — заметил я.

— Для своих горит. Вы не свои.

— Нам бы Викентия Павловича, на пару слов.

— Нет тут никаких... — начал вышибала, и это была вторая за десять минут фраза «не знаю никакого Викентия», а у Папы на этот тип фраз уже выработался рефлекс.

Удар я толком даже не разглядел. Просто старший сержант коротко двинул корпусом, что-то хрустнуло — к счастью, не в Папе, — и вышибала аккуратно сложился вдоль стеночки, приняв позу человека, который присел отдохнуть и слегка приуныл.

— Армейская школа, — скромно пояснил Папа, почесав кулак. — Не повторять, работают профессионалы.

Внутри заведения было розово, душно и пахло дешёвыми духами в концентрации, опасной для жизни. Наше появление произвело фурор: девицы завизжали в диапазоне от колоратурного сопрано до сирены воздушной тревоги, кто-то опрокинул графин, кто-то полез под диван. А на диване, в центре всего этого великолепия, обнаружился щуплый человечек в очках и наполовину расстёгнутом форменном кителе с нашивкой «Администрация станции».

Это и был наш начальник станции «Сто первый километр». Я смотрел на него и решительно не понимал, как это существо получило руководящую должность: в нём было килограммов пятьдесят вместе с очками, и половина этого веса приходилась на испуг.

Папа сгрёб его в охапку вместе с кителем.

— Викентий Павлович? — на всякий случай уточнил я.

— Э-э, — сказал Викентий Павлович.

— Очень приятно. Рядовой Васильков. У нас к вам дело на десять тысяч рублей.

Я изложил ему всё коротко и, как мне казалось, доходчиво: терминал, списание, пустая ячейка, инкассация в конце недели, доверенность, сейф. Схема была честная, я даже гордился её юридической стройностью. Викентий Павлович выслушал, болтаясь в папиных руках, и замотал головой:

— Не могу. Не положено. Касса станции — это отчётность, я не имею права... вы не понимаете, я не могу, мне нельзя...

— Это именно ты не понимаешь, балбес, — сказал Папа задушевно и начал его трясти.

Тряс он его, как грушу. Очки Викентия летали вокруг головы на цепочке, девицы по-прежнему визжали, я считал про себя до десяти, чтобы вмешаться на счёте «девять». На счёте «восемь» директор сдался.

— Хорошо! — простонал он. — Хорошо! Я отдам! Идёмте... идёмте в офис... только не трясите, меня укачивает...

Обратно по коридору мы шли процессией: впереди шатающийся Викентий Павлович, за ним Папа, исполненный мрачной решимости, следом Асклепия, бдившая, как конвойный, и замыкающим я. И всю дорогу директор станции что-то бормотал себе под нос. Сначала я думал — ругается, потом прислушался: он молился. Вперемешку с молитвой шло одно и то же, по кругу:

— Они меня убьют... Господи... они же меня убьют...

— Кто — они? — наконец, спросил я.

Директор вздрогнул, оглянулся на меня безумными глазами и не ответил. Только убавил громкость. Звоночек в моём затылке звякнул в третий раз — уже не тоненько, а вполне отчётливо. Сотрудники банка? Налоговая? Мадам Лулу? Кого может бояться до молитвы начальник станции, выдающий деньги под законную доверенность?

В диспетчерской нас встретил всё тот же дежурный оператор. Увидев, что Викентий Павлович собственной персоной ведёт чужаков к своему кабинету, оператор сделал замечательную вещь: он молча поднялся, обогнул нас по широкой дуге и исчез за дверью. Быстро так исчез. Деловито. Человек, на глазах у которого трясут его начальство, обычно либо вступается, либо прячется под пульт. Этот — ушёл куда-то с конкретной целью, как уходят с докладом.

Копилка в моём затылке к этому моменту уже не звякала. Она гудела.

В кабинете Викентий, всхлипывая и поминая всех святых, отпер сейф — солидный, старинный, размером с холодильник. Внутри лежали пачки наличных. Много пачек. Подозрительно много, отметил я, для захудалой станции с одним кафе и банкоматом, заправляемым по пятницам. Директор отсчитал десять тысяч и протянул сержанту с видом человека, отдающего собственную почку.

Наш Папа наконец успокоился. Он взял деньги, уселся на стул и начал их пересчитывать — медленно, обстоятельно, слюнявя палец, потому что Викентию он не доверял ни на грош. При этом Рычков бубнил себе под нос, и в бубнении различалось: «...вот же ж станция... банкоматы у них... Центробанк раз в неделю... доверенность ему ещё пиши... восемь пятьсот, восемь шестьсот...»

Я в это время отошёл к панорамному окну диспетчерской и стал смотреть наружу. Просто так. Чтобы не смотреть, как взрослый сержант слюнявит палец.

И вот тут всё и сложилось.

Из диспетчерской открывался отличный вид на внешний пирс — тот самый, заставленный кораблями, который так успокоил меня при подлёте: раз кораблей много, значит, место бойкое, проверенное. Теперь я смотрел на этот пирс и видел то, чего не разглядел с мостика «Фемиды». Корабли стояли тёмные. Не «экономили энергию», а как мёртвые: ни огней в иллюминаторах, ни ходовой подсветки, ни дежурных маяков — ничего. Из всех бортов жилым светом светилась лишь наша «Фемида» да ещё два-три судна у дальнего конца пирса. Остальные — десятки корпусов — висели у причальных стоек, как туши на крюках. Как будто стояли тут давно, и их некому было забрать.

Я в уме начал считать людей. Всех, кого мы видели за время на станции: посетители кафе, толстяк-хозяин, две официантки, Гоша, оператор, вышибала, девицы, Викентий. Со всеми аграриями и дальнобойщиками — человек семьдесят, ну, восемьдесят. Меньше сотни. На станции, у которой пирс забит кораблями так, что «Фемиде» едва нашлось место. Где экипажи всех этих судов? Команда даже маленькой баржи — это с десяток человек. Их должны были быть сотни. Но их не набиралось.

А потом я ещё раз вспомнил про банкомат. Терминал, который не имел права работать пустым — и работал. Списал деньги, отчитался о выдаче и пожелал хорошего дня. И в памяти всплыло то, о чём я слышал когда-то в прежней жизни — в новостях и потом ещё раз в клубе, от одного знакомого с сомнительной биографией: типа есть такая мошенническая схема. Банкомат не ломается. Его «правильно» настраивают. Специально, чтобы списывал со счёта и не выдавал наличные, а клиент потом бегал, разбирался, ждал «сотрудников банка в конце недели» — и тратил время. В той схеме бедолаге предлагали за хорошую комиссию решить вопрос возврата. Как был в нашем случае, я не знал, но догадывался, что схема надувательства примерно та же.

Я перевёл взгляд с пирса внутрь станции, вниз, на центральный коридор.

В этот момент по коридору, в направлении башни диспетчерской, быстро и слаженно двигалась группа: с десяток крепких бритоголовых парней. На них были одинаковые куртки с эмблемой службы безопасности станции, но носили они их так, как бандиты носят чужую форму, — небрежно, как нечто, не имеющее к ним отношения. А впереди, указывая дорогу, рысил наш старый знакомый дежурный оператор с шеей борца.

И пазл сложился целиком, до последнего кусочка. Мёртвые корабли у пирса. Пустые коридоры. Банкомат, сжирающий счета. Начальник станции, который молится и шепчет «они меня убьют». Станция «Сто первый километр» — место, куда не долетает закон и где никому не задают вопросов, — была не просто захудалой дырой. Она была ловушкой. Капканом на проезжих. И, судя по всему, все эти тёмные корабли у причальных стоек когда-то привезли сюда пассажиров, которые тоже зашли поесть «от пуза», и также прислоняли свои идентификационные браслеты к считывающему устройству банкомата.

Удачно Кнутов выбрал станцию.

За спиной Папа домурлыкал: «...девять девятьсот, десять. Всё сходится», — и хрустнул пачкой. Асклепия что-то спросила про свадебный бюджет. Внизу бритоголовые уже входили в башню.

— Ну, что ж, давайте поиграем, — усмехнулся я, глядя на приближающихся бандитов...

Глава 3

Дверь диспетчерской распахнулась от удара ноги — с грохотом, от которого Викентий Павлович нырнул под собственный стол с проворством человека, проделывавшего это упражнение не впервые.

В кабинет вошли бритоголовые. Не все десять — внутрь протиснулись семеро, считая старшего, остальные остались в проходе и на лестнице, что я отметил: пути отхода перекрыты.

Впереди шёл старший. Его невозможно было перепутать ни с кем: на полголовы выше остальных, череп выбрит до зеркального блеска и украшен татуировкой в виде паутины, расползающейся от затылка к ушам. Лицо у него было широкое, добродушное и совершенно жуткое — именно из-за добродушия. Так улыбаются люди, которым давно никто не отказывал. Куртка службы безопасности станции сидела на нём, как смокинг на медведе: формально надета, по существу — издевательство.

— Так, — протянул он, оглядывая кабинет: открытый сейф, пачки денег у Папы, меня у окна и торчащие из-под стола ботинки Викентия Павловича. — Интересное кино. Я прихожу, а тут касса нараспашку и незнакомые люди при деньгах. Вы кто такие будете, гости дорогие?

— Туристы. Любуемся достопримечательностями.

— Достопримечательностями, — повторил он и хмыкнул, кивая на сейф. — Вижу.

— Сейф у вас выдающийся, — согласился я. — Старинная работа. Мы как раз обсуждали с Викентием Павловичем его культурную ценность.

Бригадир перевёл взгляд на стол.

— Викеша, — позвал он ласково. — А ну, вылазь. Чего ты туда забился, как мышь за плинтус? Иди сюда, к нам. И объясни-ка дяде Грише, родной, на каком основании ты открыл сейф чужим людям.

Из-под стола донеслось неразборчивое, но категорически отрицательное.

— Викеша. Я два раза повторять не буду.

— Он занят, — вступился я. — У него инвентаризация.

Дядя Гриша посмотрел на меня внимательно. Я выдержал взгляд — это было нетрудно. После банкомата, мёртвого пирса и сложившегося в голове пазла во мне кипела злость такой чистоты и крепости, что её можно было разливать по бутылкам вместо водки с местной очисткой. Эта станция жрала людей, чьи корабли висели сейчас за окном тушами на крюках...

— Слышь, турист. Ты, я смотрю, из всех самый разговорчивый. Это хорошо. Разговорчивые дольше живут. Сейчас вы аккуратно кладёте денежки на стол, извиняетесь и идёте на свой кораблик. Касса станции — не банкомат, из неё ничего забирать нельзя.

— Забавно, что ты вспомнил про банкомат. Ваш банкомат как раз снял с нас десять тысяч. Мы просто восстановили баланс во вселенной.

— Банкомат, — дядя Гриша развёл руками с видом искреннего сочувствия, — техника старая. Сбоит. Бывает. Напиши заявление, сотрудники банка во всём разберутся.

— Сотрудники банка — это вон те ребята у тебя за спиной? Или другая смена?

Улыбка бригадира стала шире, и последнее добродушие из неё испарилось.

— А ты глазастый пацан. Это плохо. Глазастые живут как раз-таки недолго. Ну что, по-хорошему, я так понимаю, не получится?

— Почему же. По-хорошему — это вы сейчас разворачиваетесь, уходите и до конца дня делаете вид, что нас не существует. Мы заправляемся и улетаем. Всем хорошо.

— А деньги, что в руках у этого модроворота.

— Это мои деньги, — отрезал Папа, убрал пачку за пазуху и поднялся со стула.

Здесь надо остановиться и описать расстановку, потому что дальше всё происходило быстро, а хорошая драка заслуживает того, чтобы читатель понимал, кто где стоит. Кабинет Викентия Павловича был просторный, но захламлённый: посередине стол (под ним — директор), у стены сейф, у другой стены — высокий стеллаж с архивными коробками, между ними — кресла, тумба с графином и я. Папа стоял у сейфа. Асклепия — у двери, куда её оттеснили входящие, и на неё никто не обращал внимания, потому что все видели перед собой хрупкую миловидную девушку-андроида. Это, забегая вперёд, было их главной тактической ошибкой за вечер. Хотя нет — второй. Первой было прийти вообще.

— Ломайте их, — буднично распорядился дядя Гриша.

И началось.

Первый пошёл на Папу — и это было всё равно что пойти на бетонную стену с претензиями. Надо понимать одну вещь, которую бритоголовые понять не могли: мы прилетели с Новгорода-4, где гравитация вдвое выше стандартной. Когда живёшь при двойной тяжести, твоё тело привыкает считать, что всё на свете весит в два раза больше. А потом ты оказываешься там, где гравитация нормальная, и внезапно выясняется, что мир сделан из картона. Стулья ничего не весят. Двери открываются от щелчка. А люди... люди летают.

Первый полетел. Папа взял его одной рукой за отворот куртки, крякнул от неожиданности — по лицу было видно, что он рассчитывал на сопротивление, а его не оказалось, — и отправил товарища через кресло в угол, где тот сложился среди архивных папок и затих.

— Ишь ты, — с интересом заметил сержант, разглядывая собственную ладонь. — Лёгкие они тут какие.

Второй и третий попёрли на него вдвоём, уже без шапкозакидательства. Папа встретил их по всем правилам армейской школы: нырок под размашистый удар, короткий тычок в солнечное сплетение — второй сел на пол и стал увлечённо дышать, — разворот, блок предплечьем, и третий, получив встречный в челюсть, отъехал к стеллажу, гремя полками. Папа дрался без красоты и без лишних движений, как работают люди, которых учили не побеждать в турнирах, а заканчивать драку быстро, пока противник не понял, что она началась.

На меня пошли двое, и дядя Гриша третьим — неспешно, вразвалку: он явно привык, что основную работу делают подчинённые, а ему остаётся финальный аккорд.

И вот что я вам скажу про злость. Страх замедляет. Злость — если она правильная, выдержанная, настоянная на банкоматах, мёртвых кораблях и наглых улыбках — злость разгоняет. Время послушно растянулось, и вместо рапиры у меня были голые руки и двойная гравитация Новгорода-4 в мышцах.

Первый из моих ударил размашисто, справа. Я видел его кулак так отчётливо, словно тот летел сквозь сироп: успел рассмотреть сбитые костяшки, перстень и наколку на запястье. Я убрал голову — кулак прошёл мимо и увлёк хозяина за собой, — подхватил его движение ладонью под локоть и добавил ускорения. Противник пролетел мимо, врезался в тумбу и вместе с графином ушёл на пол. Графин разбился. Хозяин перстня — судя по звуку, тоже, как минимум частично.