Полная версия
Она выехала на загородную трассу. Дождь хлестал по лобовому стеклу так сильно, что дворники, работающие на максимальной скорости, едва справлялись. Небо потемнело, сливаясь с мокрым, блестящим асфальтом.
Рита ехала в левом ряду, крепко сжимая руль. Скорость была около девяноста километров в час — поток двигался плотно.
Впереди, сквозь пелену дождя, зажглись красные стоп-сигналы. Огромная фура-лесовоз, шедшая перед ней, начала резко оттормаживаться из-за сужения дороги из-за ремонта.
Рита привычным движением перенесла ногу с педали газа на тормоз и плавно нажала.
Ничего не произошло.
Она моргнула, не веря своим ощущениям, и нажала сильнее. Педаль тормоза мягко, без малейшего сопротивления, ушла в самый пол. Автомобиль не сбросил ни одного километра скорости.
— Нет, нет, нет... — прошептала Рита.
Красная корма фуры стремительно, пугающе быстро надвигалась на неё. Паника железным когтем вцепилась в горло. Рита начала судорожно, раз за разом, бить ногой по педали, пытаясь прокачать тормоза, но она болталась пустой, бесполезной железкой.
Стрелка спидометра застыла на отметке девяносто. До фуры оставалось меньше тридцати метров.
Дикий, нечеловеческий крик вырвался из груди Риты. Инстинкт самосохранения заставил её инстинктивно схватиться одной рукой за живот — пытаясь защитить крошечную жизнь внутри себя. Другой рукой она отчаянно рванула руль вправо, пытаясь уйти от столкновения с лесовозом на обочину.
На мокрой трассе машину мгновенно занесло. Тяжелый кроссовер потерял управление, его закрутило волчком. Мир за окном превратился в безумную карусель из серых деревьев, дождя и встречных фар.
В переговорной комнате на двадцать пятом этаже бизнес-центра царил идеальный порядок и тишина. Вице-президенты внимательно слушали доклад финансового аналитика, выводившего графики на огромный плазменный экран.
Кирилл сидел во главе стола из черного мрамора. Он был собран, сосредоточен и абсолютно спокоен. Внутри него всё еще разливалось то самое тепло, которое он увез с собой из дома сегодня утром. Он будет отцом. Эта мысль давала ему колоссальную энергию, заставляя смотреть на цифры контрактов совершенно иным, уверенным взглядом человека, строящего империю для своего наследника.
Тишину нарушил резкий, настойчивый стук в дверь.
Кирилл недовольно нахмурился. Он категорически запрещал прерывать совет директоров. Двери приоткрылись, и в переговорную вошла Оксана. Лицо секретарши было серым, губы тряслись, а в глазах стояли слезы. Она даже не извинилась перед присутствующими, а прямиком направилась к Кириллу, держа в вытянутой руке его личный телефон, который он оставлял в приемной.
— Оксана, что за срочность? — строго спросил Кирилл, но, увидев её лицо, запнулся.
— К-кирилл Дмитриевич... — голос девушки сорвался на всхлип. — Вам звонят. Это из полиции. Трасса... авария.
Воздух в переговорной внезапно стал густым, вязким. Кирилл медленно, словно во сне, поднялся из своего кресла. Он взял трубку.
— Слушаю.
Человек на другом конце провода говорил сухим, профессиональным тоном. Он назвал марку машины. Назвал номера. Назвал имя владельца по документам, найденным в салоне. И произнес последнее, самое страшное слово. Несовместимые с жизнью.
Кирилл стоял у панорамного окна. Он смотрел на серый, мокрый от дождя Петербург далеко внизу. Графики на плазменном экране продолжали светиться, кто-то из вице-президентов испуганно вскочил со стула, Оксана закрыла лицо руками.
Но для Кирилла этот мир перестал существовать. Смартфон выскользнул из его ослабевших пальцев и с оглушительным треском разбился о черный мраморный пол. В этот момент душа Кирилла — живая, любящая, полная надежд — умерла вместе с его женой на мокрой трассе, уступая место звенящей, выжженной пустоте, которая теперь была готова впустить в себя любую тьму.
ГЛАВА 6. Июнь. 1959 Год. Румыния, Сибиу
Глухой стук комьев земли о деревянную крышку гроба отдавался в висках Раду монотонным набатом. Июньское солнце немилосердно выжигало старое городское кладбище Сибиу, но тринадцатилетний мальчик в плотном черном костюме не чувствовал жары. Внутри него всё заледенело.
Он стоял у края свежей могилы, глядя, как могильщики деловито закапывают его единственную опору в этом мире.
Рядом с Раду, опираясь на трость, стоял дядя Богдан — младший брат его погибшего отца. Богдан был тучным, рано поседевшим мужчиной с глубокими тенями под глазами. Всю церемонию он то и дело вытирал клетчатым платком вспотевшую шею и нервно оглядывался, словно ожидал удара в спину.
Когда холмик земли был сформирован, а жидкая процессия из пары дальних родственников и соседей потянулась к выходу с кладбища, Богдан положил руку на плечо племянника. Пальцы дяди были холодными и влажными.
— Пойдем, Раду. Нам нужно поговорить без лишних ушей.
Они отошли в глухую тень вековых раскидистых лип. Богдан долго молчал, комкая в руках свой платок, а затем тяжело вздохнул, глядя мальчику прямо в глаза.
— Раду, ты уже взрослый. Ты должен понимать, что оставлять тебя одного с больной бабкой в этом доме нельзя. И дело не только в опеке.
Богдан понизил голос до хриплого шепота, в котором отчетливо сквозил застарелый, въевшийся под кожу страх.
— Твой отец был первенцем. Старшим сыном. Он должен был стать Хранителем нашего дома, но погиб. Эта ноша вернулась к деду. По законам нашей крови, Раду, теперь этот дом и то, что в нем скрыто — твое бремя. Но ты еще слишком мал, чтобы удержать эту тьму. Поэтому в конце недели я с женой и дочерью переезжаю в Сибиу. До твоего совершеннолетия Хранителем подвала буду я.
Раду вскинул голову. Слова дяди эхом совпали с тем вибрирующим шепотом, который он слышал ночью сквозь толстые доски.
— Что там, дядя Богдан? — голос мальчика прозвучал неестественно ровно и требовательно. — Дед так и не успел мне рассказать.
Богдан затравленно оглянулся на покосившиеся кресты, словно мертвецы могли их подслушать.
Легенда, передаваемая в их семье веками, ложилась на язык свинцом.
— Пятьсот лет назад наш далекий предок, знатный вельможа, связался с нечистой силой. Эти демоны свели его с ума. Они поселились в двух картинах, которые он хранил в своем замке. Холсты завладели его разумом, требуя крови. Они заставляли его похищать и убивать невинных младенцев, чтобы кормить их алчность. Когда правда вскрылась, крестьяне сожгли его заживо.
Богдан снова вытер лоб, тяжело дыша.
— Нашей семье чудом удалось спасти эти проклятые полотна от огня, но уничтожить их обычным способом нельзя — они не горят и не рвутся. Тогда наши предки обернули эти картины святым льняным полотном, повесили на них мощные защитные амулеты, освященные кровью мучеников, и заколотили в ящики из мореного дуба, запечатав их магическими рунами. С тех пор наш род стал тюремщиком для этих тварей. Мы охраняем их сон, чтобы они никогда больше не смогли посмотреть в глаза живому человеку и завладеть его душой. Если эти печати сорвать, Раду... они снова начнут убивать.
Дядя Богдан положил руку на голову племянника.
— Вот почему я должен переехать. Твоя душа еще не окрепла. Они почувствуют твою слабость и сведут тебя с ума, как нашего предка. Мы заколотим дверь в подвал намертво. Ты меня понял?
Раду медленно, послушно кивнул. Лицо мальчика оставалось абсолютно бесстрастным маской скорбящего сироты, но глубоко внутри, под ребрами, уже разливалось странное, горячее, пульсирующее тепло, а в ушах всё громче шелестел ласковый, гипнотический женский голос, обещающий ему великую силу, если он только снимет печати.
Ночь опустилась на Сибиу душным покрывалом. В старом каменном доме семьи Жванеч стояла оглушительная, мертвая тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем напольных часов в коридоре да раскатистым храпом дяди Богдана, доносящимся из гостевой спальни.
Раду лежал в своей постели с открытыми глазами.
Он честно пытался уснуть. Пытался поверить в страшный рассказ дяди о кровожадных демонах и древнем проклятии. Его разум, воспитанный строгой матерью-учительницей, отчаянно цеплялся за логику и страх. Но в его памяти, вытесняя все логические доводы, раз за разом всплывало то странное, живое тепло, исходившее от деревянных ящиков. Он снова и снова чувствовал под ладонью пульсацию скрытых сердец.
А главное — голос.
Сначала это был лишь далекий, неясный шелест на границе сознания. Но с каждым часом, проведенным в темноте спальни, голос становился всё громче, всё отчетливей. Он больше не пугал. Он обволакивал, убаюкивал, заполнял ту зияющую, болезненную пустоту, которая осталась в душе мальчика после смерти родных. Голос нашептывал ему о силе. О власти. О том, что он, Раду, не жалкий сирота, а избранный. Единственный, кто достоин прикоснуться к вечности.
Густая тьма медленно, но неотвратимо поднималась со дна его неокрепшей души, затапливая остатки совести и страха. Тьма требовала действий.
Раду моргнул. Голос в голове отдал четкий, ясный приказ, и мальчик наконец понял, чего от него хотят.
Дядя Богдан был угрозой. Завтра он заколотит подвал гвоздями, закроет доступ к этому пьянящему теплу и навсегда лишит Раду его новой, истинной семьи. Этого нельзя было допустить.
Мальчик бесшумно, словно кошка, спустил босые ноги на прохладный паркет. Тенью выскользнув из своей комнаты, Раду прошел на кухню и уверенной рукой снял с магнитного держателя длинный, узкий нож для разделки мяса. Холодная сталь тускло блеснула в свете луны.
Он двинулся к гостевой спальне. Половицы старого дома, которые обычно скрипели под любым весом, под его босыми ногами не издали ни звука. Раду приоткрыл дверь.
Богдан спал на спине, раскинув руки. Лунный свет выхватывал его потное, усталое лицо и вздымающуюся грудную клетку.
Раду подошел вплотную. В его душе не дрогнула ни одна струна. Никаких сомнений, никакой жалости. Охваченный, гипнотическим трансом, направляемым чужой многовековой волей, тринадцатилетний мальчик занес нож обеими руками.
Удар был коротким, страшным и хирургически точным.
Узкое лезвие с влажным хрустом вошло прямо под ребра, пронзив сердце спящего мужчины. Богдан даже не успел закричать. Его тело судорожно выгнулось дугой, глаза распахнулись в предсмертном, слепом ужасе, а изо рта вырвался лишь глухой, булькающий хрип. Раду навалился на рукоять всем своим небольшим весом, пригвождая дядю к кровати, пока судороги не прекратились, и грузное тело не обмякло навсегда.
Выдернув окровавленный нож, мальчик равнодушно вытер лезвие о простыню. Дело было сделано. Путь свободен.
Бросив нож на пол, он развернулся и побежал в кабинет деда. Кованый ключ с волчьей пастью мягко провернулся в скважине. Тяжелый шкаф сдвинулся в сторону.
Схватив лежащий в углу железный гвоздодер, он подошел к ближайшему саркофагу. Древние доски жалобно затрещали, когда мальчик с недетской, маниакальной силой всадил металлическое жало под крышку и рванул на себя. Заржавевшие гвозди со скрежетом вышли из пазов.
Крышка рухнула на каменный пол.
Внутри саркофага лежал холст, плотно обернутый пожелтевшей льняной тканью. Поверх ткани крест-накрест лежал массивный серебряный амулет на тонкой цепи. От него исходило слабое, едва уловимое свечение, которое вызывало у Раду инстинктивное отторжение.
Не задумываясь ни на секунду, мальчик сорвал амулет и с отвращением отшвырнул его в темный угол подвала. Следом полетела ветхая льняная ткань, рассыпаясь в руках от старости.
Избавленная от оков векового плена, картина явила себя миру.
Раду замер, перестав дышать. Из массивной рамы, сквозь мрак слабо освещенного подземелья, на него смотрела женщина. Она была не просто красивой — её красота была величественной, хищной и неземной. Копна темных волос, аристократические скулы и глаза... Её невероятные, светящиеся во тьме изумрудные глаза смотрели прямо на Раду. В этом взгляде была абсолютная, подавляющая власть и леденящая вечность.
Тепло, исходившее от холста, окутало мальчика с ног до головы, словно мягкий бархат. Голос в голове стих, сменившись абсолютным, фанатичным покоем.
Раду опустился на колени на холодный каменный пол. Не отрывая завороженного взгляда от зеленых глаз на картине, тринадцатилетний убийца склонился в низком, почтительном поклоне.
— Я сделаю всё, что прикажет моя госпожа, — прошептал он в темноту, навсегда скрепляя этот кровавый договор.
ГЛАВА 7. Октябрь. 1492 года. Румыния долина реки Олт
Первые дни октября принесли в Карпаты обманчивую красоту. Листва вековых буков и дубов вспыхнула медью и золотом, скрывая под своим роскошным ковром суровую, смертоносную природу этих гор.
Шафранка шла уже пятые сутки.
Она держала путь вниз по ущельям, ориентируясь на глухой, неумолимый гул реки Олт. Свинцовые, ледяные воды этой могучей артерии были её единственным спасением — река не давала ей умереть от жажды и заглушала хруст веток под ногами. Но каждый шаг давался ведьме с нечеловеческим трудом.
Бархатное платье, некогда поражавшее своей роскошью слуг в замке на Пике Ому, превратилось в грязные лохмотья. Колючий кустарник разодрал подол в клочья, а тонкие шелковые туфли давно развалились, оставив ступни изодранными в кровь об острые камни и корни деревьев.
Но физическая боль была ничем по сравнению с тем грузом, который она тащила на себе. Два тяжелых деревянных подрамника, плотно замотанные в скатерть, оттягивали плечи, нарезая на коже глубокие, кровоточащие борозды. Живот — уже заметно округлившийся, хранящий в себе последнее семя Луческу — тянул к земле, отзываясь тупой, ноющей болью при каждом резком движении.
По ночам, когда солнце скрывалось за острыми пиками гор, Карпаты дышали равнодушным холодом. Шафранка зарывалась в кучи прелых листьев, дрожа так сильно, что стучали зубы, и прижимала к себе картины, пытаясь согреться остаточным, едва уловимым теплом, исходившим от портрета мужа.
Голод сводил с ума. Аристократка, привыкшая к жареному мясу и густому вину, теперь с жадностью выкапывала сломанными ногтями сырые коренья, ела терпкие, вяжущие рот ягоды дикого терна и жесткие грибы. Желудок сводило спазмами, но она заставляла себя глотать эту горькую пищу, понимая, что должна выжить любой ценой.
С каждым днем силы покидали её, а разум, истощенный горем и голодом, начал давать трещины.
В шуме речных перекатов ей стал чудиться яростный, многоголосый рев крестьянской толпы. Стоило ветру завыть в верхушках сосен, как Шафранке казалось, что это лают охотничьи псы инквизиции, пущенные по её следу. По ночам тени от деревьев оживали, превращаясь в фигуры с вилами и факелами.
Но страшнее всего были воспоминания. Закрывая глаза, она снова и снова видела Шандора, привязанного к столбу. Чувствовала тошнотворный, сладковатый запах его горящей плоти. Видела, как пламя пожирает его лицо в тот самый миг, когда он смотрел на свой портрет в её руках. Отчаяние и горе сжимали её горло стальной хваткой, вырывая из груди хриплые, звериные рыдания, которые тонули в шуме бурлящей реки Олт.
На шестые сутки лес начал сужаться. Небо затянуло сизыми тучами, заморосил мелкий, колючий осенний дождь, мгновенно пропитавший остатки её платья холодной влагой.
Шафранка сделала еще один нетвердый шаг и споткнулась о склизкий, поросший мхом валун. Ноги, давно переставшие её слушаться, подкосились. Она рухнула на влажную землю, инстинктивно сгруппировавшись так, чтобы не повредить живот и бесценные холсты за спиной.
Попыталась опереться на ободранные в кровь ладони и встать, но руки просто разъехались в грязи. Тело отказалось повиноваться. Дыхание сорвалось на жалкий, прерывистый свист. Холодная, влажная земля показалась ей вдруг невероятно мягкой и убаюкивающей.
Шафранка медленно опустила щеку на мокрые осенние листья. Перед глазами поплыли темные круги, шум реки начал отдаляться, превращаясь в глухой гул. Одинокая, изможденная и сломленная, она погрузилась в спасительную, плотную темноту, уже не надеясь когда-нибудь снова открыть глаза.
Возвращение из небытия началось с запаха. Пахло дымом сосновых дров, сухой ромашкой и овечьей шерстью.
Шафранка с трудом разлепила веки. Вместо холодного осеннего неба она увидела низкий, закопченный потолок крестьянской избы. Она лежала на жесткой деревянной лавке, укрытая грубым, но невероятно теплым овчинным тулупом. Первым инстинктивным движением она ощупала свой живот — ребенок был на месте, медленно ворочаясь внутри. Вторым движением она попыталась нащупать картины.
— Они здесь, госпожа, в безопасности, — раздался тихий женский голос.
К лавке подошла молодая женщина. На вид ей было не больше двадцати пяти, но суровый крестьянский быт уже оставил на её лице глубокие следы. Женщина была бледна, а её глаза воспалились и покраснели от долгих бессонных ночей.
— Мой муж, Петру, нашел вас в лесу у реки, — продолжила она, смачивая тряпицу в холодной воде и осторожно прикладывая её к горячему лбу Шафранки. — Вы проспали двое суток. Я Марта. Выпейте отвар, он вернет вам силы.
Шафранка послушно сделала несколько глотков терпкого, горячего напитка. Она внимательно, по-кошачьи изучала Марту. Отведя взгляд, ведьма вдруг услышала то, чего не заметила сразу — из темного угла избы доносился сухой, надрывный, лающий кашель.
Марта вздрогнула, услышав этот звук, и по её щеке покатилась одинокая слеза, которую она тут же смахнула огрубевшей рукой. Она бросилась в угол, где на такой же жесткой лавке лежал пятилетний мальчик. Его лицо пылало неестественным, багровым румянцем, а грудная клетка ходила ходуном, с трудом втягивая воздух.
Шафранка приподнялась на локтях. Её тело ломило от слабости, но разум, почувствовав чужую уязвимость, мгновенно включился в работу. Она узнала эту болезнь. Болотная гниль. Смерть придет за этим ребенком не позже, чем на закате следующего дня.
Ближе к вечеру в избу вошел Петру — высокий, широкоплечий крестьянин с угрюмым, потемневшим от горя лицом. Он принес охапку дров, молча кивнул спасенной гостье и подошел к жене, обняв её за вздрагивающие плечи.
Дождавшись, когда Марта, обессилевшая от слез, выйдет во двор за водой, Шафранка подозвала хозяина дома.
— Твой сын умирает, Петру, — её голос, несмотря на слабость, прозвучал холодно и хлестко, как удар кнутом.
Крестьянин замер. Его руки, опущенные вдоль тела, сжались в огромные кулаки.
— Знаю, — глухо ответил он, глядя в пол. — Местный поп сказал готовить доски для гробика. Говорит, на всё воля Божья.
— Боги слепы, а попы — глупцы, — усмехнулась Шафранка, неспешно опускаясь на лавку. — На что ты готов ради спасения своего семени?
Петру медленно поднял на нее глаза. В них плескалось такое концентрированное, черное отчаяние, что ведьма удовлетворенно улыбнулась.
— На всё, — прохрипел крестьянин. — Я готов умереть. Готов убить. Этот мальчик... Марта не выживет, если он уйдет. Мы молили о нем пять лет. Роды были такими сложными, что повитуха сказала: больше детей у нас не будет. Он все что у нас есть. Если он умрет...-Петру осекся не в силах закончить мысль.
— Мне не нужна твоя смерть, — глаза Шафранки вспыхнули дьявольским огнем. — Великая магия строится на строгом балансе. Жизнь покупается только за жизнь. Отведи меня вглубь леса, туда, где Марта нас не найдет. А затем... ты пойдешь в соседнее поселение и принесешь мне плату. Другого ребенка.
Петру пошатнулся, словно его ударили обухом по голове. Осознание того, чтоименно предлагает ему эта жуткая женщина, обрушилось на него каменной глыбой. Отнять чужое дитя, чтобы спасти свое. Перешагнуть черту, из-за которой не бывает возврата. Он смотрел на Шафранку, почти не дыша, но стоило ему услышать очередной страшный, булькающий кашель сына из угла комнаты, как остатки человеческой морали рухнули в бездну.
— Я сделаю это, — его голос был мертвым.
Темной, безлунной ночью Петру отвел ослабевшую Шафранку в глухую лесную чащу, в двух милях от дома. По её указке он развел костер и помог собрать редкие, напитанные осенней влагой коренья и травы. Оставив ведьму у огня, он растворился в темноте.
Шафранка ждала, бездумно глядя в пламя. Она знала, что он вернется. Отчаяние — лучший поводок для человека.
Спустя несколько часов в кустах хрустнула ветка. Петру вышел к костру. На его руках, укутанный в грязный мешок, спал ребенок лет четырех. Крестьянин украл его из крайней нищей лачуги в соседней деревне, где семеро детей спали на земляном полу, а уставшая мать даже не проснулась.
Лицо Петру было серым, как пепел. Он молча положил спящего ребенка на землю перед ведьмой и отвернулся, не в силах смотреть на то, что должно произойти.
— Смотри, — властно приказала Шафранка. — Смотри, Петру. Если отвернешься, твой сын умрет. Мы делим этот грех поровну.
Крестьянин медленно повернулся. Его трясло.
Шафранка, превозмогая боль в беременном животе, склонилась над чужим ребенком. Она не испытывала ни жалости, ни сомнений. Быстрым, отработанным движением она достала короткий клинок, спрятанный в складках её изорванного платья.
Она принесла эту жертву не христианскому Богу. Она шептала слова на мертвом языке, обращаясь к тем же темным силам, что когда-то забрали душу её мужа. Алая кровь невинного дитя окропила собранные травы, зашипев на углях костра железным смрадом. Шафранка методично растерла окровавленные коренья, заваривая их в котелке над огнем.
Спустя час они вернулись в дом. Марта забылась беспокойным сном у постели сына.
Шафранка, поддерживаемая Петру, подошла к умирающему мальчику. Она силой разжала его горячие губы и влила в рот несколько капель черного, густого отвара.
Остаток ночи прошел в напряженном молчании. А на рассвете произошло чудо. Дыхание мальчика выровнялось. Жуткий багровый румянец сошел с щек, уступив место здоровой бледности. Ребенок открыл глаза и слабым голосом попросил воды.
Марта, проснувшись, разрыдалась, целуя руки изможденной гостьи, свято веря, что она ангел, посланный им небесами.
Петру стоял в углу избы. Зная, какую цену он заплатил. Кровь чужого ребенка невидимым клеймом легла на его душу. В ту ночь он перестал быть просто Петру. Он стал рабом древнего зла, намертво, неразрывно связанным с родом Луческу самым прочным цементом в мире — общим, чудовищным преступлением. И Шафранка знала: теперь этот человек заберет её картины и понесет их хоть на край света.
ГЛАВА 8. Март. 2026 Год. Санкт-Петербург
Кирилл стоял у панорамного окна своего пентхауса и смотрел на мерцающую артерию Невского проспекта. Город внизу пульсировал жизнью, неоном и скоростью, но здесь, на высоте птичьего полета, царила абсолютная, стерильная тишина.
Квартира отражала своего хозяина. Дорогой минимализм, холодный монохром, ни одной лишней детали. Идеальное пространство для идеального механизма. Именно так Кирилл теперь себя и ощущал — безупречно отлаженной машиной по генерации прибыли. Он посещал советы директоров, заключал сделки, пил коллекционный виски, но внутри у него звенела пустая, глухая тишина. Он не чувствовал вкуса еды. Не чувствовал радости от побед. Не чувствовал даже боли. Он был просто пустой комнатой с выбеленными стенами и распахнутой настежь дверью.
Все началось три года назад, когда не стало Риты. Авария на мокрой трассе расколола его жизнь на «до» и «после». Вместе с искореженным металлом машины тогда смялась и погибла душа Кирилла. Оставшаяся оболочка попыталась залить этот вакуум алкоголем, а когда спирт перестал помогать — в ход пошли тяжелые наркотики. За год он скатился на самое дно, превратившись в бледную, трясущуюся тень некогда железного бизнесмена.
Именно тогда появилась Ника.
Окружающие шептались, что она совершила чудо, вытащив его с того света любовью и преданностью. Но Кирилл всё чаще ловил себя на мысли, что в её действиях не было ни капли жертвенности. Ника действовала не как любящая женщина, а как хладнокровный, расчетливый скульптор, который нашел кусок отличной, но испорченной глины. Она вычистила его, поместила в лучшую частную клинику, отгородила от старых связей и жесткой дрессурой вернула к работе. Она собрала его заново.
Первое время он был ей безмерно благодарен. Но в последние месяцы эта благодарность сменилась тихим, подкожным отторжением. Кирилл начал замечать то, от чего по спине ползли мурашки — «ошибки в её матрице». Ника, пытаясь стать для него идеальной, начала копировать Риту. Сначала это были мелочи: то, как она перехватывала чашку кофе двумя руками, то, как заправляла прядь волос за ухо, когда задумывалась. Но на прошлой неделе она рассмеялась — и это был не её смех. Это был точный, акустически выверенный смех его мертвой жены.
В тот момент Кирилл понял, что живет с манекеном. Ника пугала его своей искусственностью. Их отношения превратились в холодную войну, где она пыталась удержать абсолютный контроль над своим лучшим проектом, а он мечтал лишь о том, чтобы вырваться.