Полная версия
Но эти символы были вырезаны с такой маниакальной точностью и болезненной глубиной, словно безымянный мастер вкладывал в каждый штрих не просто смысл, а мощное, несмываемое заклятие.
Раду завороженно скользил пальцами по вырезанным рунам, стирая пыль всё дальше и дальше. От старого дерева исходило едва уловимое, неестественное тепло. Оно не пахло гнилью или плесенью, как всё в этом заброшенном подвале. Оно пахло чем-то сладковатым, железистым и до одури притягательным — так пахнет воздух за секунду до удара молнии.
Пальцы Раду скользили по вырезанным символам, и в гулкой тишине подвала ему на мгновение почудилось, что он снова слышит скрипучий, надтреснутый голос деда.
Всю свою жизнь Раду рос на этих рассказах. Пока другие дети слушали перед сном сказки о драконах и благородных рыцарях, дед вечерами, плотно зашторив окна, рассказывал внуку о тайне их старого дома. Это были не выдумки для острастки непослушного мальчишки — в словах старика всегда звучал неподдельный, глубокий, почти религиозный трепет.
Дед говорил, что глубоко под их ногами, в запечатанных магическими письменами деревянных ящиках, покоится древнее зло. Жуткое, голодное и абсолютно безжалостное. Зло, которое семья Жванеч вынуждена охранять уже почти пятьсот лет. Это было их родовое проклятие, их невидимая тюрьма. Каждый первый сын в их роду расплачивался своей свободой за грехи далеких предков. Старший сын был обязан жить в этом мрачном каменном гнезде, никуда не уезжая надолго, и хранить неприкосновенность деревянных саркофагов, чтобы то, что спит внутри, никогда не увидело света.
Дед был таким Хранителем. Отец Раду, как первенец, должен был перенять эту ношу, но война перечеркнула древние планы, забрав его жизнь. И вот теперь этот невидимый, но неподъемный крест лег на худые плечи тринадцатилетнего мальчишки.
Только дед так и не успел поведать ему самого главного. Каждый раз, когда Раду с замиранием сердца спрашивал, что именноспрятано в подвале, старик мрачнел, качал головой и отрезал: «Ты еще слишком мал, Раду. Придет день, и ты узнаешь. А пока просто помни — никогда не спускайся туда и никогда не открывай двери».
Но день так и не пришел. Дед унес эту тайну с собой в могилу, оставив внука один на один с запертой дверью.
И вот теперь Раду стоял перед этими саркофагами, пытаясь осознать масштаб того бремени, которое на него свалилось. Что там? Кости чудовищ? Проклятое золото?
Мальчик прижался ухом к прохладному, исписанному рунами дереву. В абсолютной, мертвой тишине подвала ему вдруг показалось, что из-под толстых досок доносится едва слышный, мерный, вибрирующий звук. Словно там, внутри заколоченного деревянного кофра, всё еще билось чье-то сильное, живое сердце, терпеливо ожидавшее того, кто наконец-то сорвет печати.
Но это было не всё.
Сквозь этот глухой, гипнотический стук вдруг пробился шепот. Сухой, шелестящий звук, похожий на шорох мертвых листьев, трущихся о камень. Шепот звал его по имени. Голос проникал сквозь доски, сквозь кожу, ввинчиваясь прямо в мозг, рождая в голове жуткие, темные образы, от которых кровь стыла в жилах.
Животный ужас, парализовавший Раду на секунду, внезапно взорвался дикой паникой.
Мальчик сдавленно вскрикнул, отшатнулся от ящика, едва не выронив керосиновую лампу, и бросился прочь. Он взлетел по крутым каменным ступеням так быстро, что сбил колени в кровь, даже не почувствовав боли. Выскочив в дедовский кабинет, Раду дрожащими, непослушными руками захлопнул потайную дверь, судорожно провернул в замке кованый ключ и, упираясь ногами в паркет, с нечеловеческим для подростка усилием задвинул массивный дубовый шкаф обратно, намертво перекрывая вход в преисподнюю.
ГЛАВА 4. 1492 Год. Трансильвания. Пик Ому.
Огромный обеденный зал замка на Пике Ому утопал в густых, трепещущих тенях. Свет исходил лишь от колоссального каменного камина, где с треском пожирались целые сосновые бревна, да от сотен восковых свечей, расставленных на длинном дубовом столе.
Ужин проходил в гнетущей, неестественной тишине. Слуги — бледные, изможденные люди с потухшими, покорными глазами — двигались по залу совершенно бесшумно, словно призраки. Они подавали на серебряных блюдах истекающее соком жареное мясо, расставляли кубки из потемневшего золота и разливали густое, рубиново-красное вино, стараясь не смотреть в сторону хозяев.
Шандор Луческу сидел во главе стола. На нем был элегантный, расшитый золотом багровый камзол. Напротив него, грациозно выпрямив спину, сидела Шафранка. Её роскошные темные волосы блестели в свете свечей, а зеленые глаза задумчиво следили за игрой пламени в камине.
— У меня появился новый заказчик, — небрежно бросил Шандор, отрезая кусок мяса своим охотничьим ножом. — Влиятельный человек с юга. Готов отдать половину своих земель за вечную молодость на холсте.
Шафранка медленно перевела на мужа взгляд и изящно пригубила вино.
— Значит, снова нужен материал?
— Да, — кивнул Шандор. — И в этом вся сложность. Мне снова придется искать мать, которая добровольно, в здравом уме согласится продать мне свое дитя для ритуальной выжимки. Этот закон добровольной сделки связывает мне руки. Магия крови слишком требовательна.
— Отправь людей в столицу, любовь моя, — мягко посоветовала Шафранка. — Там, в трущобах Бухареста, полно нищих, оборванных шлюх и голодающих крестьянок. За горсть золотых монет они продадут тебе не только младенца, но и собственную душу.
Шандор усмехнулся, откинувшись на высокую спинку резного стула.
— Скоро нам не придется никого искать и ничего покупать. Я уже близок к разгадке. Я почти нашел формулу ритуала, которая позволит забирать жизнь без их согласия, без этой жалкой платы. Это навсегда изменит наше искусство, Шафранка. Мы станем богами.
Он не успел договорить.
Вязкую тишину замка разорвал дикий, многоголосый вой, донесшийся откуда-то снизу. Вслед за ним раздался оглушительный звон бьющегося стекла и глухие, ритмичные удары дерева о железо. Слуги в ужасе выронили серебряные подносы и сбились в угол, затравленно озираясь по сторонам.
Шандор вскочил с места, опрокинув стул, и в несколько широких шагов преодолел расстояние до высокого стрельчатого окна.
То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть.
Внутренний двор замка был залит дрожащим светом сотен факелов. Внизу бесновалась огромная, разъяренная толпа крестьян из окрестных деревень. Их лица, искаженные дикой ненавистью, казались дьявольскими масками. Защита замка пала. Тела преданных Шандору воинов-наемников были разбросаны по брусчатке. Один из стражников лежал у колодца, насквозь проткнутый тремя ржавыми вилами, его внутренности блестели в свете огня. Еще двое, изуродованные до неузнаваемости, болтались в петлях, перекинутых прямо через зубья главных кованых ворот.
В самом центре двора несколько десятков мужчин уже сваливали в кучу телеги, сломанную мебель и сухой хворост, поливая всё это дегтем. Они строили костер. Остальные, схватив огромное бревно, с мерным, жутким гулом таранили массивные парадные двери замка. Дерево уже трещало.
Шандор резко отшатнулся от окна. В его черных глазах не было страха — только холодное, яростное понимание. Ему не уйти. Их слишком много.
— Пошли вон! — рявкнул он на скулящих в углу слуг. — Вон, псы, если хотите жить!
Слуги с визгом бросились прочь из зала, растворяясь в темных коридорах. Шандор подбежал к Шафранке, которая уже стояла у стола, бледная, но сохраняющая пугающее самообладание.
— Это бунт, — быстро проговорил он, хватая её за плечи. — Они прорвали внешний периметр. Идут за мной.
— Мы примем бой, — в зеленых глазах Шафранки вспыхнул опасный, ведьминский огонь. — Мы сожжем их заживо.
— Нет! — отрезал Шандор. — Их слишком много. Тебе нужно бежать. Сейчас же.
Он потащил её к дальней стене зала, скрытой тяжелым гобеленом со сценами охоты. Откинув ткань, Шандор схватился обеими руками за массивный кованый факелодержатель, вмурованный в камень, и с силой повернул его вниз. В стене с глухим скрежетом отворилась узкая, темная щель потайного хода. Оттуда пахнуло сыростью и спасительной мглой.
Удары в парадную дверь внизу сменились радостным, кровожадным ревом. Двери рухнули.
— Уходи по туннелю, он выведет тебя к северному перевалу, — приказал Шандор, силой подталкивая жену к проему.
— Я не оставлю тебя! — Шафранка вцепилась тонкими пальцами в бархат его камзола, её глаза наполнились слезами.
Шандор обхватил её лицо жесткими, перепачканными ладонями и прижался к её губам глубоким, отчаянным поцелуем — поцелуем человека, который знает, что отправляется в ад.
Разорвав объятия, он посмотрел прямо в её пылающие зеленью глаза, а затем опустил взгляд на её живот, где уже теплилась новая жизнь.
— Уходи, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — Беги по туннелю, не оглядывайся. Береги себя и моего сына.
С этими словами он грубо толкнул её в темноту тайного хода и дернул рычаг на стене. Каменная плита начала с лязгом задвигаться на место. Последнее, что увидела Шафранка перед тем, как тьма окончательно сомкнулась вокруг нее — это широкая спина её мужа, который обнажил длинный меч и, расправив плечи, пошел навстречу грохоту шагов, доносящемуся с парадной лестницы.
Темнота потайных коридоров рвалась в клочья от её прерывистого дыхания. Шафранка бежала так, как не бегала никогда в жизни. Сердце бешено колотилось о ребра, грозя проломить грудную клетку, но в голове билась лишь одна пульсирующая мысль: «Только бы успеть. Главное — успеть».
Задыхаясь, она ворвалась в глубокое подземелье замка. Здесь, в центре сырого зала, возвышался гладкий ритуальный камень, на котором Шандор годами творил свое темное искусство. Не теряя ни секунды, Шафранка бросилась к деревянным стеллажам. От страха её руки тряслись, в глазах темнело, а волосы растрепались, падая на лицо черными волнами. Боясь потерять драгоценные секунды, она мертвой хваткой вцепилась в края тяжелого холста и бросилась обратно наверх.
Анфилады замка встречали её гулкой пустотой. Слуги разбежались. Но ей это было только на руку — для того, что должно было произойти, свидетели не требовались.
Она вбежала в пустую гостевую залу на третьем этаже и, запыхавшись, бросилась к высокому стрельчатому окну.
Внизу бушевал ад. Разъяренная толпа уже выволокла Шандора в центр двора и намертво привязала к высокому деревянному столбу, установленному поверх груды телег и хвороста. Воздух дрожал от ненависти. Сотни глоток сливались в единый кровожадный рев:
— Сжечь колдуна!
— Отправляйся в ад, дьявольское отродье!
Шафранка с ужасом смотрела, как человек в длинном одеянии местного священника, истово крестясь, подносит пылающий факел к наваленным у ног Шандора промасленным бревнам. Сухое дерево вспыхнуло мгновенно. Огонь жадно пополз вверх, обхватывая столб.
Но её муж не кричал. Он стоял на этом костре абсолютно неподвижный, гордый и пугающе величественный. В его глазах не было ни капли страха или паники. Он медленно поднял голову и посмотрел на башни своего родового замка, словно навсегда прощаясь с ним.
Шафранка поняла, что у неё остались секунды.
Одним резким, отчаянным движением она сорвала с длинного стола белоснежную льняную скатерть, смахнув на пол серебряные кубки, и наполовину высунулась из окна, отчаянно размахивая белой тканью на фоне черной каменной стены.
Эти мгновения показались ей вечностью. Но вдруг Шандор, сквозь дым и искры, заметил этот белый, трепещущий на ветру флаг. Он перевел взгляд на окно третьего этажа.
Они встретились глазами.
Шандор увидел жену. А затем увидел то, что она прижимала к груди свободной рукой. Свой портрет. Тот самый идеальный сосуд, который не позволит ему кануть в небытие.
Огонь уже добрался до его ног, с жадным шипением вгрызаясь в плоть. Физическая боль была невыносимой, жизнь стремительно покидала его сгорающее тело, но Шандор не отрывал горящего взгляда от холста в руках жены. Мир вокруг него начал дрожать и распадаться на части. Огонь, крики толпы, стены замка — всё смазалось, закружилось в безумной воронке, и сознание Шандора рухнуло в непроглядную, тугую тьму.
Ему казалось, что он падает в бесконечную пропасть. Не было ни звуков, ни боли — только стремительное падение. Но внезапно это движение начало замедляться. Тьма стала рассеиваться, и мир вдруг резко, с оглушительным щелчком, вернул свои краски.
Шандор открыл глаза.
Он больше не чувствовал огня. Он смотрел прямо перед собой и видел далеко внизу, сквозь странную, искажающую расстояния призму, как толпа ликует вокруг гигантского костра. Он видел в языках пламени обугленные остатки своего собственного физического тела. А прямо рядом с собой он слышал сдавленный, судорожный плач. Шандор скосил глаза и понял, что этот плач издает Шафранка, крепко прижимая портрет к себе. Портрет, в котором ему теперь придется провести не один день, а может даже и не один год.
Внизу пламя начало постепенно оседать. Ликующий рев толпы сменился деловитыми выкриками — крестьяне требовали выжечь скверну дотла и найти ведьму-жену.
Шафранка смахнула слезы. Убедившись, что костер сделал свое дело и физическое тело мужа мертво, она поняла, что толпа вот-вот хлынет в замок на её поиски. Оставаться здесь было смертельно опасно.
Она в последний раз посмотрела на дымящийся двор, отвернулась от окна и бросилась обратно к потайному ходу. Спустившись в темноту туннелей, которые вели далеко за пределы замка, к северным перевалам Карпат, она бережно, как величайшую святыню, прижимала к себе свою ношу: два портрета, написанные её мужем. В одном из них теперь жила его душа, а в другом таилась надежда на то, что однажды, они снова будут вместе.
ГЛАВА 5. Октябрь 2023 Год. Санкт-Петербург
Входная дверь закрылась за спиной Кирилла с мягким щелчком, отсекая гул лифта и напряжение бесконечного рабочего дня. Он устало прислонился к стене, стягивая галстук, но уже через секунду на его лице появилась теплая, искренняя улыбка.
Квартира пахла домом.
Не стерильным холодом дизайнерского ремонта, а потрясающими, уютными ароматами запеченного с розмарином мяса и свежего хлеба. С кухни доносился веселый звон посуды и негромкий голос Риты — она в своей милой, чуть фальшивой манере подпевала модному треку, играющему по радио.
Кирилл сбросил пиджак прямо на пуфик в прихожей, тихо разулся и на цыпочках прошел на кухню.
Рита стояла у плиты в простом домашнем платье, перевязанном забавным фартуком, и пританцовывала, помешивая соус. Кирилл подошел сзади, мягко обнял её за талию и уткнулся носом в теплую макушку, вдыхая запах её шампуня.
— Ой! — она вздрогнула, но тут же радостно рассмеялась, поворачиваясь в его объятиях. — Ты сегодня рано. Напугал меня!
— На запах летел, — Кирилл нежно поцеловал её в кончик носа, чувствуя, как вся усталость прошедшего дня растворяется в её улыбке. — Умираю от голода. Чем так вкусно пахнет?
— Твоей любимой говядиной в брусничном соусе. Мой руки, всё уже готово.
Ужин прошел в той удивительной, расслабленной атмосфере, которая бывает только у абсолютно счастливых людей. Они пили чай, болтали о пустяках, и Кирилл ловил себя на мысли, что готов слушать её голос вечно.
— Звонила Аленка, — Рита вздохнула, подперев щеку рукой. — Плакала полчаса. Олег снова загулял. Дома не ночевал, телефон отключен. Она уже с ума сходит от переживаний.
— Этот идиот совершенно неисправим, — Кирилл покачал головой, нарезая яблоко. — Я с ним на прошлой неделе серьезно говорил. Пытался вдолбить в его пустую башку, что он такую жену потеряет. Клялся, что завязал. И вот опять.
— Горбатого могила исправит, — философски заметила Рита. — Зато у нашей Ольги всё как всегда стабильно. Нашла себе очередного «папика», какого-то нефтяника, и укатила с ним на Мальдивы. Прислала мне фотку с яхты — счастливая, загорелая.
— Ну, каждому свое, — усмехнулся Кирилл, любуясь тем, как смешно Рита морщит носик, рассказывая сплетни.
Она вдруг замолчала, загадочно улыбнулась и начала пальцем водить по краю своей чашки.
— Кстати, о стабильности... Через неделю моя мама приезжает.
Кирилл картинно схватился за сердце и застонал. — О нет! Только не это. По какому поводу Антонина Павловна решила почтить нас своим визитом и выесть мой мозг десертной ложечкой? Мы же вроде недавно у нее были.
— Ну, — Рита опустила глаза, и её щеки залил густой, красивый румянец. — Повод очень даже весомый. Ей нужно помочь нам с выбором цвета обоев.
— Для гостевой спальни? Мы же вроде решили оставить её белой.
Рита подняла на него глаза. Они блестели так ярко, что у Кирилла перехватило дыхание.
— Не для гостевой, Кирюш. Для детской.
В кухне повисла звенящая тишина. Кирилл замер, чувствуя, как мир вокруг него на секунду остановился, а затем закружился с бешеной скоростью. Он смотрел на её порозовевшие щеки, на её сияющую улыбку, и не мог поверить своим ушам.
— Рита... — его голос дрогнул. — Ты серьезно? Мы... мы станем родителями?
Она счастливо, сквозь выступившие слезы, кивнула.
Кирилл вскочил из-за стола так резко, что стул с грохотом отлетел назад. Он подлетел к Рите, сгреб её в охапку и поднял на руки, закружив по кухне.
— Господи! Ритка! Девочка моя! — он целовал её лицо, волосы, смеясь как мальчишка. В груди разрывался настоящий фейерверк абсолютного, чистого счастья. Он чувствовал себя всемогущим.
— Пусти, сумасшедший, голова закружится! — смеялась она, крепко обнимая его за шею.
Кирилл не пустил. Бережно, словно она была сделана из самого хрупкого хрусталя, он понес её из кухни в спальню, не переставая шептать о том, как сильно он её любит и какой невероятной будет их жизнь дальше.
В ту ночь в их доме не было места страхам и теням. Это была ночь чистого света.
Утро выдалось типично петербургским — за окном висела серая, моросящая хмарь, но внутри квартиры царило абсолютное тепло.
Кирилл стоял у кофемашины, уже одетый в строгий костюм, но пока без галстука. Когда Рита, кутаясь в пушистый халат, вошла на кухню, он развернулся и шутливо, но безапелляционно выставил перед собой ладонь.
— Так, гражданка будущая мать, попрошу минуточку внимания, — официально заявил он, подавая ей чашку свежезаваренного чая. — Мною принято волевое решение. С сегодняшнего дня объявляется строгий мораторий на любые хозяйственные подвиги. Никаких уборок, готовок и мытья полов. Твоя единственная задача теперь — гулять, дышать свежим воздухом и заботиться о нашем наследнике. Я завтра же найму домработницу на полный день.
— Кирюш, ну я же не больная, я беременная! — со смехом возмутилась Рита, грея руки о горячую чашку. — Мне даже полезно двигаться.
— Двигаться будешь по бутикам и паркам, — отрезал Кирилл, нежно целуя её в макушку. — И, кстати, насчет движения. У тебя сегодня по плану автосервис. Съезди, пусть они полностью проверят твою машину. Особенно тормозные колодки — мне на прошлой неделе показалось, что они скрипят. Отгони к ребятам на окраину, где мы всегда обслуживаемся, они сделают всё по высшему разряду.
— Слушаюсь, мой генерал, — улыбнулась Рита.
Спустя пару часов она вырулила со двора своего элитного жилого комплекса. Дождь заметно усилился, превратившись в плотную водяную стену. Дворники ритмично, с легким скрипом смахивали воду с лобового стекла, но видимость всё равно оставляла желать лучшего.
Рита включила негромкую музыку, стараясь сосредоточиться на дороге, но привычная тревога, которую она вчера вместе с мужем так успешно прогнала, начала медленно, липкой змеей заползать обратно в душу. Она бросила мимолетный взгляд в зеркало заднего вида.
Сердце пропустило болезненный удар.
Сквозь пелену дождя и брызги из-под колес, ровно в двух машинах позади нее, ехал черный седан. Тот самый. Обычный, безликий, с наглухо тонированными стеклами. Рита сглотнула вязкую слюну. Она специально свернула в узкий переулок, удлиняя маршрут — седан повернул следом. Выехала на проспект — он всё еще был там, держа ровную дистанцию.
«Господи, надо было соглашаться на того огромного телохранителя», — с отчаянием подумала она, до побеления костяшек вцепившись в оплетку руля. Страх холодными мурашками побежал по спине. Но на очередном светофоре черный автомобиль вдруг мигнул поворотником и растворился в потоке встречных машин, уходя на эстакаду.
Рита шумно, прерывисто выдохнула. Возможно, это всё-таки просто совпадение. Таких машин в Питере тысячи. Нельзя поддаваться панике, особенно сейчас, когда внутри нее зародилась новая жизнь.
Добравшись до автосервиса, она оставила ключи угрюмому мастеру-приемщику, который бегло осмотрел автомобиль и пообещал, что всё будет готово только к раннему вечеру. Делать было нечего. Вызвав такси, Рита отправилась в ближайший крупный торговый центр, чтобы убить время и заодно отвлечься.
Огромный молл гудел голосами тысяч людей. Яркий свет витрин, музыка из динамиков и бесконечные ряды бутиков подействовали как хорошее успокоительное. Рита несколько часов бродила по этажам. Она даже не удержалась и зашла в детский отдел, купив крошечные, забавные пинетки нейтрального желтого цвета и спрятав их на самое дно фирменного бумажного пакета.
К обеду ноги начали гудеть от усталости. Рита решила передохнуть и направилась в сторону фуд-корта, где находилась её любимая кофейня.
Она шла по широкой, сверкающей галерее, лавируя в плотной толпе покупателей. До спасительного столика с кофе оставалось всего несколько метров, когда идущая навстречу девушка — высокая, в стильном бежевом плаще, лицо которой скрывали широкие поля модной осенней шляпы, — внезапно вильнула в сторону.
Удар был неожиданным и сильным. Девушка жестко столкнулась с Ритой плечом.
— Ой! — Рита не удержала равновесие. Бумажные пакеты выскользнули из рук и с громким шуршанием полетели на скользкий кафельный пол. Вещи рассыпались.
— Извините, — глухо, даже не поднимая головы, бросила незнакомка и, не останавливаясь ни на секунду, быстро зашагала дальше, растворяясь в людском потоке.
— Ничего страшного... — пробормотала Рита, наклоняясь, чтобы собрать разлетевшиеся покупки.
Она потянулась к выпавшему пакету с пинетками и внезапно замерла. Рука так и повисла в воздухе.
Вместе с потоком воздуха от стремительно прошедшей мимо девушки на Риту обрушился запах. Сладковатый, удушающий цветочный парфюм.
Кровь мгновенно отхлынула от лица Риты, в ушах зазвенело. Ошибиться было невозможно. Это были те самые духи. Тот самый въедливый, пугающий аромат, которым несколько дней назад пропахла её наглухо запертая прихожая.
Она резко вскинула голову, судорожно вглядываясь в людское море. Сердце билось где-то в горле, перекрывая кислород.
— Стойте! — хрипло крикнула она, вскакивая на ноги и забыв про разбросанные вещи.
Но бежевый плащ и широкая шляпа уже бесследно исчезли, поглощенные равнодушной, спешащей толпой торгового центра. Рита осталась стоять посреди сверкающей галереи, дрожа всем телом. Леденящее душу осознание накрыло её с головой: это не паранойя. Та, кто тайно проникал в её дом, только что прошла в одном сантиметре от нее.
Дождь не прекращался, превратив город в серую, размытую акварель.
Рита сидела в салоне такси, возвращаясь в автосервис на окраине города. Её трясло. После той страшной встречи в торговом центре она забежала в туалет, закрылась в кабинке и долго умывалась ледяной водой, пытаясь унять колотящееся сердце и подкатывающую тошноту. В носу до сих пор стоял этот приторный, удушающий цветочный запах.
Мастер выгнал её машину из бокса и дежурно улыбнулся, вытирая руки ветошью.
— Всё проверили, Маргарита Николаевна. Ходовая в норме, колодки идеальные, тормозную жидкость долили. Машина как швейцарские часы. Катайтесь смело.
— Спасибо, — глухо отозвалась Рита, забирая ключи.
Сев в прогретый салон своего кроссовера, она тут же заблокировала все двери. Ей хотелось позвонить Кириллу, услышать его уверенный, спокойный голос, но она знала, что у него сейчас важнейшее совещание совета директоров. Он отключил личный телефон еще час назад.
Оставалась Алена. Рита набрала номер подруги по громкой связи.
— Да? — голос Алены звучал хрипло и жалко, на фоне слышалось прерывистое всхлипывание.
— Аленка, ты плачешь? Олег так и не объявился?
— Нет... — подруга снова громко всхлипнула. — Телефон недоступен. Я тут одна в этом огромном загородном доме, схожу с ума от мыслей. Рит, я так больше не могу...
Решение пришло мгновенно.
— Так, вытирай слезы. Ставь чайник. Я сейчас приеду к тебе на дачу.
— В такую погоду? Рит, там на трассе ливень стеной, может, не стоит?
— Стоит, — твердо сказала Рита, выруливая со стоянки автосервиса. — Мне самой сейчас жизненно необходимо не быть одной. Ален... со мной сегодня произошло кое-что страшное. Я должна тебе рассказать. Жди, буду минут через сорок.