Королева Камелота

– Ваше величество! – воскликнула Элейна, покраснев до корней волос, но глаза её смеялись.

– Надеюсь, мы обойдёмся без этих крайних мер, – с достоинством, но тоже со смешком ответила Гвиневра. Шутка мужа на миг развеяла её мрачные мысли, – Кажется, мы забыли, зачем сюда пришли, – сказала она, решая сменить тему и вернуть себе ощущение контроля, – Олени и зайцы от наших голосов точно не повыскакивают.

Артур кивнул, его лицо снова стало сосредоточенным, охотничьим. Он поднял руку, призывая к тишине. Все трое замерли, и в наступившую внезапную тишину ворвался лес – уже не дружелюбный, а настороженный, прислушивающийся. Гвиневра затаила дыхание, её слух, отточенный годами на охоте с отцом, улавливал малейшие звуки. И тогда она различила его – не шелест, а скорее мягкий, влажный шорох, будто что-то тяжёлое и пушистое продирается сквозь папоротник. Артур медленно, плавно повернул голову. Его взгляд был острым, как лезвие. Он не сказал ни слова, лишь молча указал пальцем вправо, вглубь чащи, где завеса из хмеля и колючей ежевики скрывала небольшой просвет.

И в этот момент природа будто сделала последний предупреждающий вдох. Ветер резко рванул, завыв на высокой ноте, срывая с ветвей молодые листья. Кроны закачались с грозным скрипом. Сверху, сквозь прореху в листве, на них упали первые редкие, тяжёлые капли – холодные и крупные, как слёзы. Они шлёпались о кожу Гвиневры, о плащ Артура, о гриву её коня.

– Под дуб, – коротко скомандовал Артур, уже поворачивая своего жеребца к массивному, раскидистому дереву, чья листва обещала хоть какое-то укрытие, – Быстро!

Он спешился с ловкостью, удивительной для человека в лёгких доспехах, и двумя шагами оказался у стремени Гвиневры, чтобы помочь ей сойти. Его лицо было сосредоточено, но спокойно, в глазах – привычная решимость встретить любую непогоду. Он протянул ей руку, сильную, с выдавленным на ладони узором от уздечки.

И тут мир взорвался.

Ослепительная, бело-голубая молния рассекла сгущающуюся тьму под кронами, ударив куда-то совсем рядом. Одновременно с ней обрушился оглушительный, всесокрушающий удар грома. Он был не звуком, а физической силой, встряхнувшей землю и воздух, от которого звенело в ушах и сжималось сердце.

Конь Гвиневры, обычно такой смирный и выезженный, взревел от животного ужаса. Он вздыбился так резко, что её откинуло назад в седле. Она инстинктивно вцепилась в его гриву, её пальцы погрузились в тёплую, влажную шерсть.

– Стой! – крикнул Артур, пытаясь ухватить повод, но было поздно.

Обезумевшее от страха животное рвануло с места, сметая кусты и низко висящие ветви. Мир превратился в мелькающий, зелёно-коричневый калейдоскоп, в грохот копыт по корням, в хлёсткие удары ветвей по лицу и рукам. Она слышала за спиной отчаянный крик Артура – не приказ, а вопль ужаса: «ГВИНЕВРААА!» – но он тут же был заглушён рёвом ветра, гулом в ушах и бешеным стуком её собственного сердца в висках.

Она пыталась натянуть поводья, пригнуться, слиться с конём, но он нёсся, не разбирая дороги, гонимый слепой паникой. В глазах мелькали стволы деревьев, несущиеся навстречу с пугающей скоростью. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что её догонят – Артур, Ланселот, кто угодно. Но когда она, превозмогая страх, рискнула оглянуться, в промозглом полумраке не было видно никого, только колеблющаяся завеса дождя и колышущийся лес.

И тогда конь, спасаясь от воображаемой погони, сделал резкий, почти под прямым углом поворот, чтобы объехать внезапно возникший перед ним склон, поросший мхом и папоротником. Но расчёт был неверен. Гвиневра, уже ослабевшая, с выбитыми из стремян ногами, не смогла удержаться. Её тело, как тряпичную куклу, выбросило из седла с силой, которой она не могла противостоять.

Полёт был коротким и странно безмятежным. Потом – удар. Не о землю, а о склон, усыпанный скользкой хвоей и острыми камнями. Она кувыркнулась, мир вращался: мелькало тёмное небо, зелёная стена, снова земля. Голова ударилась о что-то– корень или кочку. Яркая вспышка боли в виске, и затем – ничто. Тихое, тёмное, беззвёздное ничто, в котором утонули и крик Артура, и рёв грома, и страх, и весь этот проклятый, прекрасный день.

Сначала было ощущение. Холодная, липкая влага, просочившаяся сквозь ткань рубахи к коже спины. Потом – запах. Едкий, сырой аромат влажной земли, прелых листьев и чего—то медного, знакомого – крови. И только потом пришла боль. Не сразу, а волнами: тупая, пульсирующая в виске; острая, жгучая в лодыжке; сотня мелких, саднящих царапин на руках, спине, щеках.

Она застонала, и звук собственного голоса, хриплый и чужой, вернул её к реальности. Веки были тяжёлыми, будто приклеенными. Она заставила их открыться.

Над ней было не небо, а низкий, зелёный потолок из нависших ветвей ольхи, с которых капала вода. Она лежала на дне небольшого оврага, в грязи и хворосте. Дождь уже превратился в тонкую, назойливую морось, пробивающуюся сквозь листву.

И тогда она увидела его.

Ланселот сидел рядом, его лицо было так близко, что она могла различить каждую каплю дождя на его ресницах. Всё привычное – поэтическая отстранённость, лёгкая улыбка, благородная сдержанность – исчезло. Его черты были искажены таким страхом, неприкрытым ужасом, что у неё перехватило дыхание. Он был бледен, бледен как полотно, и его глаза, широко раскрытые, метались по её лицу, ища признаки жизни.

– Гвиневра... – его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он протянул руку, но замер, будто боялся прикоснуться и убедиться в худшем, – Жива... Слава Богу.

Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся. Потом его взгляд, профессиональный и цепкий, быстро осмотрел её с головы до ног, останавливаясь на неестественно вывернутой стопе и на тёмном, растущем пятне на светлой ткани её юбки выше колена. Его лицо исказилось новой гримасой – уже не страха, а сосредоточенной, холодной ярости на ситуацию.

– Нога... и здесь, – пробормотал он больше для себя. Его голос приобрёл металлический, командный оттенок, – Сейчас, потерпи. Только не смотри.

Он действовал быстро, без лишних слов. Его пальцы, сильные и удивительно нежные, обхватили её правую лодыжку. Гвиневра успела лишь увидеть неестественный угол, как он сделал резкое, точное движение. Раздался приглушённый, влажный щелчок, и волна острой, белой боли пронзила её снизу вверх. Она вскрикнула – коротко, как подстреленная птица.

– Вывих... был, – сказал он, его дыхание стало чуть тяжелее, – Прости. Сейчас перевяжу.

Он уже не смотрел ей в глаза. Его внимание было приковано к левому её бедру. Он робко, почти виновато, приподнял разорванный подол мокрой юбки. Гвиневра почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи, и попыталась дёрнуться, охваченная внезапным стыдом, но тело не слушалось. Боль парализовала.

– Не двигайся, – его приказ прозвучал тихо, но с непререкаемой силой.

Она приподнялась на локтях, игнорируя боль в спине, и сама увидела рану. На бледной коже бедра зияла глубокая, рваная царапина, из которой сочилась алая кровь, смешиваясь с дождевой водой и грязью. Картина была настолько отвратительной и противоестественной, что её желудок сжался спазмом. Закружилась голова.

– Моя нога... – выдохнула она, и её голос прозвучал тонко, по—детски беспомощно. Она зажмурилась, пытаясь отогнать и тошноту, и унизительное ощущение собственной хрупкости.

– Не смотри, – повторил он, и в его голосе появилась странная, успокаивающая мягкость, контрастирующая с решительными действиями, – Всего лишь царапина.

Она почувствовала, как он сорвал с подола своей рубахи полосу чистой ткани. Его прикосновения к её коже были осторожными, точными. Воин, знающий цену крови и боли. Он плотно, но не туго, обматывал рану, и каждый его пас забинтовывал не только плоть, но и её панику, заключая ужас в аккуратные, контролируемые границы. Она чувствовала тепло его пальцев сквозь холодную ткань, слышала его сосредоточенное дыхание. И сквозь боль и стыд в ней начала пробиваться другая, тревожная волна – осознание невероятной, вынужденной интимности этого момента.

– Пожалуй, это моя последняя охота, – проговорила Гвиневра, поглядев вверх. Небо совсем потемнело. Снова громыхнул гром, сверкнула молния.

Издалека раздался глухой, завывающий рёв рога, едва различимый под вой ветра в кронах.

– Это Артур, – констатировал Ланселот, и в его голосе прозвучало странное напряжение – смесь облегчения и досады, – Попробуй встать.

Он не спрашивал, а просил. Его руки, только что такие уверенные и твёрдые в перевязке, теперь, казалось, колебались, едва касаясь её. Гвиневра кивнула, стиснула зубы и попыталась опереться на здоровую ногу, хватаясь за его предплечье. Острая, обжигающая боль в лодыжке заставила её вскрикнуть и тут же обмякнуть. Мир поплыл перед глазами.

– Ничего не выйдет, – его голос прозвучал прямо у уха, низко и сдавленно, – Я вынесу тебя.

Он не стал ждать ответа. Одним плавным, но невероятно сильным движением он подхватил её на руки – не как рыцарь спасает сюзерена, а как человек бережёт что-то хрупкое и бесценное. Он прижал её к своей груди так плотно, что сквозь тонкую, промокшую насквозь ткань его рубахи она почувствовала жар его тела и бешеный, учащённый стук сердца. Оно билось в такт её собственному, сметая все мысли, кроме одной: он боится. Этот бесстрашный Ланселот, гроза турниров, боялся за неё.

Гвиневра инстинктивно обвила его шею руками, а лицо прижалось к влажной от дождя и пота ткани на его груди. Запах было не описать: дождь, лесная сырость, металл доспехов и что-то ещё, сугубо мужское, тёплое – его запах. Ей вдруг стало стыдно и страшно от этой близости, но оторваться было невозможно. Она была пленником его силы и своего бессилия.

Он замер, окидывая взглядом склон оврага, выискивая путь. Его дыхание было ровным, но напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. И в этот миг он посмотрел на неё – не как рыцарь на королеву, а пристально, глубоко, заглядывая прямо в душу. Его глаза, которые она всегда считала просто голубыми, оказались цветом грозового неба – пронзительными, с тёмными омутами зрачков, в которых отражалось её собственное бледное, испуганное лицо. В них не было ни капли привычной поэтической мечтательности, только страх, животная тревога и что-то, от чего у неё внутри всё оборвалось и ёкнуло. Его взгляд скользнул с её глаз на её губы, приоткрытые от быстрого дыхания, задержался там на мучительно долгое мгновение и с усилием, будто преодолевая невидимую преграду, вернулся обратно.

– Всё... всё нормально? – прошептал он. Шёпот был грубоват, сорван ветром и чем—то ещё, что висело в воздухе между ними гуще дождя.

– Да, – выдохнула она в ответ, и её собственный голос прозвучал чужим, тихим и сдавленным. Она видела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на его шее. Его пальцы, обхватившие её под коленями и у лопаток, слегка впились в плоть – не больно, но ощутимо, властно. Это было не объятие – это было заявление, молчаливый и отчаянный жест обладания, которое никогда не должно было случиться.

Он кивнул, словно давая команду самому себе, и, не сводя с неё глаз, сделал первый тяжёлый шаг вверх по склону. Земля осыпалась под его сапогами, корни скользили, но его хватка не ослабевала ни на миг. Он нёс её, как величайшую ношу и величайшую тайну. Гвиневра, прильнув к нему, не могла оторвать взгляда от его профиля: от мокрой пряди светлых волос, прилипшей ко лбу, от резкой линии скулы, по которой скатывалась не то капля дождя, не то… Она не закончила мысль. Ей казалось, она чувствует каждое движение его мышц, каждый вдох, каждый удар его сердца у своей щеки. Лес, дождь, боль, страх – всё это отступило, растворилось в жарком коконе, который образовали его руки и его тепло. В мире остались только он, она и этот немой, напряжённый подъём из оврага, длившийся целую вечность.

Наконец, они были наверху. Его конь, верный и терпеливый, стоял под разлапистой елью, лишь изредка вздрагивая от раскатов грома. Ланселот, тяжело дыша, опустил её на ноги, но не отпустил, продолжая поддерживать, пока она не нашла точку опоры на здоровой ноге. Его руки нехотя разжались.

– Держись за седло, – сказал он, и голос его снова стал обычным, почти официальным, но в нём дрожала неуловимая хрипотца.

Он помог ей взобраться на коня, его пальцы, обхватывающие её талию, горели даже сквозь мокрую одежду. Заняв место в седле перед ней, он достал из сумки рог и его могучий, чистый звук разнесся по лесу, бросая вызов грому.

И потом наступила тишина. Они сидели на одном коне, её грудь почти прижималась к его спине, мокрые одежды сливались воедино. Он сидел неподвижно, вытянувшись в струну, вслушиваясь в лес, но Гвиневра знала – он чувствует каждый её вздох, каждое движение. Она смотрела на его спину, на прядь волос на его затылке, на то, как напряжены его плечи под промокшей рубахой. В этом вынужденном, интимном молчании, под стук дождя по листьям, что-то сломалось и перестроилось навсегда. Граница между королевой и рыцарем, между другом и... кем-то ещё – испарилась, оставив после себя только тревожное, запретное понимание. Она видела не легендарного Ланселота Озёрного. Она видела мужчину, который только что держал её так, как не держал даже её муж. И он, наверняка, чувствовал за своей спиной не королеву Логрии, а женщину, которая только что смотрела на него так, как не должна была смотреть ни на кого, кроме короля.

Это молчание было громче любого признания. И когда вдалеке послышались наконец голоса и топот копыт коней Артура и других, это прозвучало не как спасение, а как грубое, неизбежное вторжение в хрупкий, только что родившийся мир, который уже никогда не будет прежним.

Глава 9. Новости

Среди ночи королеву разбудил стук в дверь. Первое, что она ощутила – тревога, подкатившая к горлу. Затем сухость во рту и в горле. Захотелось утолить жажду, но было не время.

– Войдите, – хрипло сказала женщина, прикрывшись одеялом до подбородка. Словно это могло спасти её от пугающей неизвестности, ждавшей приглашения за дверью.

В королевские покои вошла леди Элейна с сэром Ронаном. Наперсница была с заспанным лицом, но с тревогой в глазах. Гвиневра подумала, что случилось что-тострашное. Однако, идеальное спокойствие на лице рыцаря передалось и королеве.

– Сообщение от короля Леодегранса, – оповестил Ронан. Он не посмел поднять глаз на королеву, которая тут же встала с постели, облачённая в одну лишь ночную рубашку. Послание от отца действительно стоило её прерванного сна.

– Письмо? – спросила королева.

– Его человек, – ответил рыцарь.

– Отведи его в кабинет… хотя лучше приведи сюда, – распорядилась Гвиневра. Ронан быстро покинул покои, – Элейна, помоги мне одеться.

Наперсница вытащила из сундука тёмное шерстяное платье, и королева натянула его за долю секунды. Так же быстро причесала волосы, не собрав их в прическу или косу. Только после того, как привела себя в порядок, Гвиневра позволила себе несколько глотков воды. Прохладная влага прогнала из головы остатки сна.

В двери снова тихо постучали и, не дождавшись ответа, вошли сэр Ронан и молодой мужчина в тёмном плаще. Гвиневра вгляделась в его лицо. Тёмные волосы до плеч, густые тяжёлые брови, шрамы на щеке и шее.

– Уолтер! – она вскинула брови от удивления. Посланник из Камелиарда встал в почтении на одно колено.

– Приветствую вас, госпожа, – сказал он, опустив голову.

– Элейна, принеси ему что—нибудь поесть. Ронан, жди за дверью, – отдала она приказы и, дождавшись, когда рыцарь и фрейлина покинут покои, обратилась к своему гостю, —Оставь эти формальности, – она подошла к нему ближе, – Встань. Дай, посмотрю на тебя.

Он выполнил её приказ, выпрямился, став на голову выше королевы и поглядел прямо ей в глаза. На лице его промелькнула улыбка. Не та озорная, которую помнила Гвиневра. Эта улыбка была сдержанной, осторожной. Он теперь не был несмышлёным мальчишкой, который всюду таскался за ней по замку. Он стал воином, рыцарем, давшим обет защищать своего сюзерена.

– Как ты возмужал, – с тёплой улыбкой сказала Гвиневра, – Наверняка родители тобой гордятся.

– Они уже покинули этот мир, – выдохнул он и улыбка его пропала, а взгляд уткнулся в пол, – Но они и правда гордились мной.

– Мне жаль, – Гвиневра посерьёзнела, – У тебя послание от моего отца?

– Да, – он достал из сумки небольшой запечатанный свиток, – Я ехал почти без остановок. Король дал мне неделю на дорогу до Камелота. А на рассвете я уже должен буду уехать с вашим ответом.

– Тогда тебе нужно отдохнуть, Уолтер, – она указала на кресло, – Присядь.

Молодой мужчина присел в кресло, на которое она указала и замер, как изваяние. Он не мог позволить себе принять расслабленную позу в присутствии королевы. Их детская дружба навсегда осталась в прошлом.

Сама Гвиневра устроилась в другом кресле и распечатала письмо от отца. Она провела пальцами по шершавому пергаменту, почувствовала запах чернил и застывшего воска. На бумаге ровным, даже филигранным почерком её отца были выведены слова:

«Дочь моя, до меня дошли печальные вести о твоём муже за день до твоего письма. Не будем тратить время на сантименты. Я распорядился подготовить отряд в пятьсот человек под командованием барона Гормана для помощи тебе. К моменту, как ты получишь это письмо, отряд будет стоять в трёх днях пути от Камелота, в старой крепости у границы.

Ты молодец, что не тратила время впустую и смогла взять власть в свои руки. Но я обеспокоен твоим шатким положением. Путь, по которому ты решила пойти – тернист и опасен. В Двуречье есть мои люди. Они предоставляют мне информацию каждые пять дней. Поэтому я в курсе всего, или почти всего, что происходит в Камелоте.

Пока ситуация, которая складывается, мне не особо нравится. Слишком много чужих вокруг тебя. Интересные слухи ползут среди народа. Тебе стоит позаботиться о том, чтобы заткнуть рты тех, кто эти слухи пускает.

Отряд барона Гормана выдвинется к тебе в Камелот, когда сэр Уолтер поедет обратной дорогой с твоим письмом ко мне. Будь готова. Старайся не обострять ситуацию до тех пор, пока наследник не появится на свет. Будь осторожней в своих действиях и словах. Сейчас к тебе обращены все взоры Логрии. Лорды, Моргана, будут ждать момента, когда ты оступишься.

И главное. Если всё-таки случится так, что твоя жизнь и жизнь моего внука окажутся под угрозой, ты должна покинуть Камелот. С боем или тайно, тут уж действуй по ситуации. Сэр Ронан отвечает головой за твою сохранность, поэтому доверяй ему. Если он скажет, что нужно бежать – беги. Трон Логрии можно захватить, если тебе так важно носить корону Пендрагонов. Но твоя жизнь и жизнь твоего ребёнка – это самое важное.

Отряд Гормана в стенах Камелота напомнит лордам Логрии, что ты – дитя короля Камелиарда. Они не посмеют действовать открыто, но стоит бояться скрытых заговоров. Ещё раз повторю: будь внимательна. Предателями могут оказаться даже те, кто казались друзьями. Через сэра Ронана ты сможешь связаться с моим доверенным информатором в Двуречье.

Любящий отец король Леодегранс.»

Гвиневра дважды перечитала письмо. Отец готов помочь, но беспокоится за неё. И он, так же, как другие, усомнился в её способности удержать трон. Это осознание больно укололо её самолюбие. Способен хоть кто-то поверить в её силы?

«Ланселот, отец, епископ, Меллигенс… Все хотят, чтобы я бежала. Чтобы я сдалась», – она едва заметно покачала головой, и в её зелёных глазах вспыхнул огонь протеста.

«Артур верил в мои силы», – сказала она себе. Неужели её муж единственный, кто верил в неё? – «Нет. Даже лорд Кадваллон признал во мне силу, хоть и пытается теперь заставить играть по его правилам. Но я не стану. Я – единственный человек в Логрии, который может и будет диктовать условия. И однажды все это поймут».

Она кивнула, согласившись со своими мыслями, королева смяла письмо и бросила в камин.

Уолтер, который уже ел принесённый Элейной ужин, удивлённо вскинул широкие брови, поглядев на сгорающий пергамент, но не осмелился что-тосказать. Гвиневра же достала из ящика тумбы письменные принадлежности и принялась писать ответ королю Леодегрансу.

«Дорогой отец, почтенно целую вашу руку, как любящая дочь.

Ваше письмо я получила и рада вашей поддержке. Вопреки вашим опасениям, смею заверить вас в том, что ситуацию с лордами я держу под контролем. С нелепыми грязными слухами я планирую покончить в ближайшее время. Но в случае непредвиденной ситуации я непременно воспользуюсь помощью сэра Ронана и твоих тайных агентов.

Присутствие барона Гормана с воинами Камелиарда успокоит и меня и лордов, которые сомневаются в моих силах. Благодарю почтенно.

Любящая дочь, королева Гвиневра Пендрагон»

Когда она дописала письмо и скрепила его своей печатью, то наконец, обратила внимание на Уолтера. Он быстро покончил с трапезой и теперь наблюдал за её действиями.

– Я и представить не могла, что ещё когда—нибудь встречусь с тобой, – она меланхолично улыбнулась, – Сколько тебе было, когда я покинула замок отца?

– Мне было десять, – быстро ответил Уолтер. Гвиневра заметила, что напряжение постепенно покидало его. Был этому виной эль, принесённый Элейной, или непринуждённость собеседницы, оставалось загадкой. И всё же, её интересовал вопрос, куда делся тот дерзкий мальчишка, который когда-то нахваливался всем, что спас принцессу от зверя? Гвиневра перевела взгляд с щеки на шею мужчины. Там виднелся бледный рваный шрам.

Когда Гвиневре было четырнадцать, на неё набросился охотничий пёс. Сама виновата. Дразнила и шпыняла бедолагу. Пёс накинулся на неё, но сын королевского ловчего защитил её. Сам остался покусанным, но принцессу защитил. Король Леодегранс тогда чуть не посвятил мальчишку в рыцари, но всё же решил сначала отдать его на обучение благороднейшим воинам при дворе.

– Ты теперь в королевской гвардии? – поинтересовалась королева. Рыцарь кивнул и на миг в его глазах промелькнуло знакомое королеве самодовольство. Это вызвало на её лице новую улыбку, – Почему отец послал именно тебя?

– Я быстрее других, – он пожал плечами, – И король был убеждён, что вы будете рады мне, – Гвиневра увидела, как он смутился и отвёл глаза в сторону. А раньше не смущался. Даже хотел биться на турнире за её руку. Бедный глупый паренёк, который провожал её слёзным взглядом из Камелиарда, стал рыцарем и, быть может, уже нашёл свою принцессу.

– Он угадал. Я и правда рада была тебя встретить, – королева проникновенно поглядела ему в глаза. Она встретила в них радость и толику тоски.

– Благодарю, королева, – теперь он одарил её улыбкой, похожей на ту, из детства.

Пришёл сэр Ронан, прервав их диалог.

– Пора, – вздохнул Уолтер и поднялся с кресла. Гвиневра отдала ему письмо.

– Береги себя, Уолтер, – попросила она, положив ладонь ему на плечо.

– И вы, берегите себя, королева, – искренне ответил он. Их взгляды встретились в последний раз, и сэр Ронан вывел гостя из королевских покоев. Гвиневра снова осталась одна. Наедине со своими мыслями и тревогами.

***

Ещё несколько дней прошли в тихом напряженном ожидании. Гвиневра предупредила сэра Бедивера, что вскоре в Камелот прибудет союзное войско Камелиарда для поддержки. Он против не был, в отличие от герцога Олдреда Меллигенского.

– Это не совсем уместный жест со стороны вашего отца, – проворчал он.

– Это более, чем уместно, – настаивала она.

– Логрия ослаблена. Солдаты устали от войны и залечивают раны. Новички ещё не обучены. Отряд воинов Камелиарда поможет нам в случае, если Моргана соберёт новые силы для наступления.

– Близится осень. Моргана не выползет из своих болот до следующего лета, – парировал Меллигенс, – А Камелот будет вынужден кормить ещё пятьсот голодных ртов.

– Для вас не существует других врагов кроме Морганы? Шотландия, Нормандия, Фландрия, Норвегия. Для вас это пустой звук? Я думаю, что короне будет не затруднительно прокормить ещё пятьсот голодных ртов, если все должники выплатят в казну свои долги, – твёрдо сказала она, – К тому же до войны Камелот кормил и большее число солдат. А если вас смущает, что эти солдаты чужестранцы, то может предоставите отряд из своего герцогства? Кто-то из лордов Логрии способен отобрать солдат со своей земли и прислать сюда для охраны Камелота?

Все промолчали.

– На этом, я думаю, наш разговор может и закончится. Сэр Бедивер, лорд Меллигенс, найдите в казармах места для отряда из Камелиарда.

Бедивер склонил голову быстро, Меллигенс – не спеша, пытаясь прожечь королеву взглядом. Она не обратила более на герцога внимания. Они оба покинули тронный зал.

– Впустите просителей, – распорядилась Гвиневра и в тронный зал ввели небольшую группу простолюдинов. Королева быстро окинула взглядом вошедших, оценивая их количество, и замерла.

В толпе людей стоял высокий, гладковыбритый мужчина средних лет. Он был одет неброско, в потёртый дорожный костюм с шерстяным плащом. Через плечо была перекинута потрёпанная сумка. Но Гвиневру заинтересовал не внешний вид мужчины. А его взгляд. Этот взгляд, хранящий в себе вековую мудрость, она узнала бы среди миллионов других.