Хребты безумия

«Поднялись с Кэрроллом над гребнями самых высоких предгорий. При нынешней погоде не решаюсь штурмовать величайшие пики, но сделаем это позже. Подъем дается с чудовищным трудом, на этой высоте дышать и двигаться тяжело, но оно того стоит. Главный хребет тянется сплошной стеной, за которой ничего не видно. Главные вершины выше Гималайских и выглядят крайне причудливо. Порода напоминает докембрийский сланец с явными признаками тектонических поднятий. В гипотезе о вулканизме я ошибся. Цепь уходит в обе стороны за пределы видимости. Выше 21 000 футов горы совершенно выметены от снега.

На склонах высочайших гор наблюдаются странные образования. Исполинские низкие глыбы с абсолютно вертикальными стенами и прямоугольные линии низких заграждений, подобные очертаниям древних азиатских твердынь на полотнах Рериха. Издали зрелище ошеломляющее. Пролетали вплотную: Кэрролл полагает, что они сложены из отдельных камней, но, вероятнее всего, это плод выветривания. Кромки их по большей части осыпались и округлились, словно они миллионы лет противостояли бурям и сменам эпох. Некоторые фрагменты, особенно навершия, кажутся светлее основной породы склонов – очевидно, они имеют кристаллическое происхождение.

При сближении видно множество устьев пещер, причем некоторые имеют необычайно правильную форму – квадратную или полукруглую. Вы непременно должны прибыть сюда и приступить к исследованиям. Кажется, я видел рукотворную на вид стенку прямо на вершине одного из пиков. Высота здесь достигает 30 000–35 000 футов. Я достиг отметки 21 500 – холод здесь грызущий, дьявольский. Ветер свистит и поет, проносясь сквозь пещеры, но пока опасности для полета нет».

В течение последующего получаса Лейк вел непрерывную передачу замечаний, выражая намерение взойти на некоторые пики пешком. Я ответил, что присоединюсь к нему, как только он пришлет за мной самолет, и добавил, что мы с Пибоди разработаем наиболее эффективный план снабжения – решим, где и как сосредоточить запасы бензина, учитывая изменившийся характер нашей миссии. Было очевидно, что буровые работы Лейка, равно как и его авиационные маневры, потребуют доставки огромного количества грузов на новую базу, которую он намеревался устроить у подножия гор; вполне вероятно, что восточный перелет в нынешнем сезоне вообще не состоится. В связи с этим я связался с капитаном Дугласом и просил его выгрузить с судов всё, что возможно, и поднять это на барьер единственной собачьей упряжкой, которую мы там оставили. Нам надлежало проложить прямой маршрут через неисследованные области между лагерем Лейка и проливом Мак-Мёрдо.

Позднее Лейк сообщил мне, что решил оставить лагерь в той точке, где самолет Моултона совершил вынужденную посадку и где ремонтные работы уже заметно продвинулись. Ледяной покров там был крайне тонок, кое-где проступала темная земля, и он намеревался начать бурение и взрывы прямо на месте, прежде чем предпринимать санные вылазки или восхождения. Он говорил о невыразимом величии представшей картины и о странном смятении чувств, охватившем его в подветренной тени исполинских безмолвных игл, чьи ряды вздымались, точно стена, к самому небу на краю мира. Теодолитные наблюдения Аттвуда определили высоту пяти высочайших пиков в пределах от 30 000 до 34 000 футов. Обдуваемый ветрами ландшафт явно тревожил Лейка, ибо намекал на возможность чудовищных бурь, яростью своей превосходящих всё, с чем мы сталкивались прежде. Его лагерь лежал чуть более чем в пяти милях от места, где начинался резкий подъем предгорий. В его словах – доносившихся через ледяную пустоту в семьсот миль – я отчетливо улавливал нотку подсознательной тревоги, когда он настаивал, чтобы мы поспешили с делами и как можно скорее «разобрались» с этим странным новым районом. Затем он намеревался отойти ко сну после непрерывного трудового дня – почти беспримерного по своей стремительности, напряжению и результатам.

Утром у меня состоялся трехсторонний радиодиалог с Лейком и капитаном Дугласом; было решено, что один из самолетов Лейка прилетит за Пибоди, пятью помощниками и мной, захватив столько топлива, сколько сможет поднять. Прочие вопросы снабжения могли подождать несколько дней, поскольку у Лейка имелся достаточный запас для обогрева и бурения. Со временем старую южную базу следовало бы пополнить; однако, если восточный перелет будет отложен, она не понадобится нам до следующего лета. Пока же Лейку предстояло отправить самолет для разведки прямого пути между его горами и проливом Мак-Мёрдо.

Мы с Пибоди приготовились свернуть нашу базу на неопределенный срок. Если бы нам пришлось зимовать в Антарктике, мы, вероятно, полетели бы прямым рейсом от Лейка на «Аркхэм». Некоторые из наших конических палаток уже были укреплены блоками твердого снега; теперь мы решили довести дело до конца, возведя подобие постоянной эскимосской деревни. Благодаря щедрому запасу снаряжения у Лейка было всё необходимое даже с учетом нашего прибытия. Я передал по радио, что мы будем готовы к отбытию на северо-запад после дня трудов и ночи отдыха.

Однако после четырех часов пополудни работа наша разладилась, ибо в это время Лейк начал присылать сообщения самого необычайного и возбужденного свойства. Его рабочий день начался неудачно: аэрофотосъемка обнаженных скальных поверхностей выявила полное отсутствие тех архейских пластов, которые он столь упорно искал и которые составляли основную массу колоссальных пиков, маячивших в отдалении. Большинство видимых пород оказались юрскими и команческими песчаниками, а также пермскими и триасовыми сланцами; местами попадались глянцевито-черные выходы, напоминавшие твердый сланцеватый уголь. Это обескуражило Лейка, ведь весь его замысел строился на поиске образцов возрастом более чем в пятьсот миллионов лет. Ему стало ясно: дабы вновь добраться до жилы архейского сланца со странными метками, потребуется долгий санный переход к самим подошвам гигантских гор.

Тем не менее он решил провести местное бурение и поручил пятерым людям работу, в то время как остальные обустраивали лагерь и чинили самолет. Для первой пробы выбрали мягкую породу – песчаник в четверти мили от лагеря; бур шел превосходно, почти не требуя взрывных работ. Примерно через три часа, после первого по-настоящему мощного взрыва, раздались крики буровой команды, и молодой Гедни – исполнявший обязанности бригадира – вбежал в лагерь с ошеломляющей вестью.

Они наткнулись на пещеру. На раннем этапе бурения песчаник уступил место жиле команческого известняка, переполненного крошечными ископаемыми головоногими, кораллами и спириферами, с редкими включениями костей морских позвоночных – вероятно, ганоидов и акул. Само по себе это было важным открытием – первыми позвоночными окаменелостями экспедиции; но когда вскоре буровая головка внезапно провалилась в пустоту, среди людей поднялась новая волна возбуждения. Мощный заряд взрывчатки раскрыл подземную тайну; и теперь через рваный проем, футов пять шириной, перед искателями разверзлась известняковая полость, выточенная более пятидесяти миллионов лет назад водами исчезнувшего тропического мира.

Полость была глубиной не более восьми футов, но уходила во все стороны без видимого конца; из нее веяло свежим, движущимся воздухом, что указывало на принадлежность к обширной системе подземелий. Свод и дно ее были украшены сталактитами и сталагмитами, но важнее всего было гигантское скопление раковин и костей, местами почти полностью забивавшее проход. Снесенная сюда из неведомых джунглей мезозойских папоротников, из лесов третичных саговников и веерных пальм, эта мешанина костей содержала больше меловых, эоценовых и иных видов, чем величайший палеонтолог смог бы классифицировать за целый год. Моллюски, панцири ракообразных, рыбы, амфибии, рептилии и ранние млекопитающие – от известных науке до совершенно диковинных. Неудивительно, что Гедни помчался в лагерь с криками; и неудивительно, что все остальные, бросив дела, сломя голову кинулись сквозь пронзительную стужу туда, где буровой копер отмечал новую калитку в тайны внутренней земли и исчезнувших эпох.

Когда Лейк утолил первый приступ любопытства, он набросал сообщение и отправил Моултона в лагерь – передать его по радио. Это было первое известие об открытии, дошедшее до меня; в нем сообщалось об обнаружении костей плакодерм, остатков лабиринтодонтов, фрагментов черепов мозазавров, позвонков динозавров, костей птеродактилей и обломков археоптерикса. Ничего столь позднего, как останки мастодонта или оленя, найдено не было; посему Лейк заключил, что полость пребывала в своем нынешнем мертвом состоянии по меньшей мере тридцать миллионов лет.

С другой стороны, преобладание древнейших форм жизни выглядело в высшей степени странно. Хотя известняковая толща была бесспорно команческой, среди обломков в полости находилась удивительно большая доля остатков организмов, считавшихся свойственными куда более древним периодам – вплоть до силура или ордовика. Вывод напрашивался сам собой: в этой части света существовала поразительная непрерывность жизни на протяжении трехсот миллионов лет. Насколько далеко она простиралась за пределы олигоцена, оставалось лишь гадать. Во всяком случае, грозное наступление плейстоценовых льдов около пятисот тысяч лет назад – сущий вчерашний день по сравнению с возрастом этой пещеры – должно было положить конец любым примитивным формам, коим удалось пережить свои сроки.

Лейк не удовлетворился первым сообщением и велел отправить еще один бюллетень. Моултон остался у рации, передавая мне и на «Аркхэм» частые приписки, которые посыльные доставляли одну за другой. Те, кто следил за газетами, помнят, какое брожение в умах ученых вызвали те донесения – донесения, которые спустя годы привели к организации экспедиции Старквезера-Мура, от которой я ныне столь отчаянно пытаюсь всех отговорить. Лучше всего будет привести эти сообщения буквально так, как их отправлял Лейк и как наш оператор Мактай заносил их в свою стенограмму.

«Фаулер совершил открытие исключительной важности в обломках песчаника и известняка из взрывных шахт. Несколько отчетливых треугольных исчерченных отпечатков, идентичных найденным в архейском сланце, доказывают: данный биологический вид существовал в период от 600 миллионов лет назад до команческого времени, не претерпев при этом более чем умеренных морфологических изменений или уменьшения средних размеров. Команческие отпечатки кажутся даже более примитивными или, если угодно, упадочными в сравнении с более древними.

Следует подчеркнуть важность открытия в прессе. Для биологии это будет значить то же, что Эйнштейн значил для математики и физики. Это перекликается с моей прежней работой и подтверждает мои выводы. По-видимому, Земля видела целый цикл или циклы органической жизни до того, который известен нам и берет начало с археозойских клеток. Высокоспециализированная жизнь существовала не позднее, чем миллиард лет назад, когда планета была еще молода и, казалось бы, непригодна для каких-либо форм протоплазматического строения. Возникает вопрос: когда, где и как происходило это развитие?»

«Позднее. Рассматривая костные фрагменты крупных наземных и морских ящеров, а также примитивных млекопитающих, нахожу странные прижизненные раны или повреждения костной структуры, необъяснимые действием ни одного известного хищника какого-либо периода. Наблюдается два типа повреждений: прямые проникающие проколы и, по-видимому, рубящие надсечки. В одном-двух случаях кость чисто перерублена. Пораженных экземпляров немного. Посылаю в лагерь за электрическими фонарями. Намерен расширить область поисков под землей, скалывая сталактиты».

«Еще позднее. Обнаружил странный фрагмент талькового камня, около шести дюймов в поперечнике и полутора дюймов толщиной, совершенно не похожий ни на одно местное образование. Камень зеленоватый, лишен признаков, позволяющих определить его возраст. Отличается странной гладкостью и правильностью форм. Представляет собой пятиконечную звезду с обломанными лучами и следами расколов во внутренних углах и центре. В центре неповрежденной поверхности – маленькая гладкая впадина. Находка возбуждает сильнейшее любопытство; вероятно, это каприз водной эрозии. Кэрролл, используя лупу, полагает, что различает дополнительные отметины: группы крошечных точек, расположенных в регулярном узоре. Собаки становятся крайне беспокойными и, кажется, испытывают ненависть к этому камню. Надо проверить, нет ли у него специфического запаха. Сообщу снова, когда Миллс вернется со светом и мы начнем подземные изыскания».

«10:15 вечера. Важное открытие. Оррендорф и Уоткинс, работавшие под землей в 9:45 при искусственном освещении, нашли чудовищное бочкообразное ископаемое совершенно неизвестной природы; вероятно, растительное, если это не разросшийся экземпляр неизвестного морского лучистого. Ткань сохранена минеральными солями. Прочна как кожа, но местами удержана поразительная гибкость. Видны следы обломанных частей на концах и по бокам. Шесть футов в длину, три с половиной фута в центральном диаметре, сужается до одного фута на концах. Напоминает бочку с пятью выпуклыми ребрами.

По экватору, в середине этих ребер, находятся боковые обломы, похожие на тонкие стебли. В бороздах между ребрами – странные выросты: гребни или крылья, складывающиеся подобно веерам. Всё сильно повреждено, кроме одного крыла, дающего почти семифутовый размах. Анатомия напоминает чудовищ из первобытных мифов, в особенности легендарных Старших Существ из „Некрономикона“. Крылья мембранные, натянуты на каркас из железистых трубочек, на концах которых видны мельчайшие отверстия. Концы тела сморщены. Необходима препаровка. Не могу решить, растение это или животное. Многие признаки невероятно первобытны. Велел искать новые экземпляры. Собаки не выносят находку, их приходится держать на расстоянии».

«11:30 вечера. Внимание, Дайер, Пэбоди, Дуглас. Дело высшей – я бы сказал, трансцендентной – важности. „Аркхэм“ должен немедленно ретранслировать это на станцию Кингспорт-Хед. Странный бочкообразный организм – это та самая архейская сущность, что оставила отпечатки в породах. Миллс, Будро и Фаулер нашли кластер из тринадцати штук в сорока футах от проема. Они смешаны с округлыми фрагментами талькового камня – звездчатыми, как найденный прежде. Восемь экземпляров кажутся вполне целыми, со всеми придатками. Вынесли их на поверхность, собаки в ярости. Слушайте описание внимательно:

Объекты по восемь футов длиной. Шестифутовый пятиборозчатый бочкообразный торс. Тёмно-серый, гибкий и бесконечно прочный. Семифутовые мембранные крылья выходят из борозд. Вокруг экватора находятся пять систем светло-серых гибких щупалец, раздвигающихся до 3 футов. Сходны с руками морской лилии. Один ствол ветвится на пять подстволов, каждый из которых дает по пять усиков – итого 25 щупалец на ствол.

Наверху торса – бугристая шея с намеком на жабры, венчающаяся желтоватой пятиконечной „головой“, покрытой трехдюймовыми ресничками призматических цветов. Голова вздутая, с гибкими трубками на концах. Щель в центре вершины – вероятно, дыхало. На концах трубок – шаровидные утолщения, скрывающие глаза с красной радужкой. Из внутренних углов „звезды“ выходят красноватые трубки, оканчивающиеся мешковидными вздутиями с белыми зубами. Вероятные рты.

Внизу торса – аналоги устройств: псевдошея и зеленоватая пятиконечная схема. Прочные мускулистые руки 4 фута длиной заканчиваются мембранными треугольниками – лопастями или псевдоногами, оставлявшими те самые отпечатки возрастом в миллиард лет.

Пока склоняюсь к животному царству. Это невероятно продвинутая эволюция лучистых. Симметрия странно растительная: „сверху-вниз“, а не животная „вперед-назад“. Сходство со Старшими Существами из мифов пугающее. Дайер и Пэбоди, вы читали „Некрономикон“ и видели картины Кларка Эштона Смита – вы поймете, о чем я. Это те, кто якобы создал земную жизнь как шутку. Похоже и на фольклорные штуки, о которых говорил Уилмарт – культ Ктулху и прочее.

Открыто величайшее поле исследований. Состояние сохранности чудесное. Теперь задача – доставить четырнадцать туш в лагерь без собак. Девять человек справятся с тремя санями, несмотря на ветер. Я должен препарировать одну из этих штук, прежде чем мы отдохнем. Дайер, зря вы пытались остановить мою поездку. Мы сделали науку. Поздравляю, Пэбоди, с вашим буром. „Аркхэм“, повторяйте описание!»

Чувства, овладевшие Пэбоди и мною по получении этого донесения, едва поддаются описанию; впрочем, и наши спутники мало уступали нам в своем восторге. Мактай, в спешке переводивший наиболее поразительные пассажи по мере того, как они доносились из монотонно гудящего приемника, подготовил полный текст радиограммы на основе своей стенограммы сразу же, как только оператор Лейка завершил сеанс. Каждый из нас осознавал эпохальное значение открытия, и я направил Лейку свои поздравления, стоило лишь оператору «Аркхэма» по нашей просьбе повторить описательную часть сообщения; моему примеру последовали и Шерман со своей станции у складского депо в Мак-Мёрдо-Саунд, и капитан Дуглас с борта «Аркхэма». Позднее, в качестве главы экспедиции, я добавил несколько замечаний для передачи через «Аркхэм» во внешний мир. Разумеется, в обстановке подобного возбуждения о сне не могло быть и речи; единственным моим желанием было как можно скорее достичь лагеря Лейка. Я был глубоко разочарован, когда он сообщил, что усиливающийся горный шквал делает немедленный перелет невозможным.

Однако в течение полутора часов интерес вспыхнул с новой силой, вытеснив разочарование. Лейк присылал все новые вести, сообщив о благополучной доставке в лагерь четырнадцати громадных экземпляров. Транспортировка далась нелегко, ибо находки оказались поразительно тяжеловесными, но девять человек справились с этой задачей весьма сноровисто. В настоящий момент часть отряда спешно возводила снежную загородку на безопасном удалении от лагеря, куда предполагалось загнать собак для удобства кормления. Сами же экземпляры были разложены на плотном снегу подле лагеря, за исключением одного, над которым Лейк предпринял попытку грубого препарирования.

Сие вскрытие оказалось куда более затруднительным, нежели ожидалось: вопреки жару бензиновой плитки в только что установленной лабораторной палатке, обманчиво гибкие ткани избранного экземпляра – мощного и неповрежденного – нисколько не утратили своей сверхъестественной, более чем кожистой прочности. Лейк ломал голову над тем, как совершить необходимые разрезы, избегнув при этом сокрушительной грубости, способной нарушить те тончайшие структурные особенности, кои он стремился изучить. В его распоряжении, правда, имелось еще семь превосходно сохранившихся особей, однако их было слишком мало, дабы расходовать безрассудно – если только пещера в дальнейшем не обеспечит их неограниченный запас. Посему он отложил этот экземпляр и внес другой, который, невзирая на остатки морскозвездных образований на обоих полюсах, был сильно раздавлен и частично разрушен вдоль одной из глубоких борозд торса.

Результаты, спешно переданные по радио, были воистину ошеломляющими и интригующими. Невозможно было достичь ни тонкости, ни точности с инструментами, едва способными рассекать столь аномальную плоть; однако даже то немногое, что удалось выяснить, повергло нас в благоговейный трепет и смятение. Существующую биологию надлежало подвергнуть полному пересмотру, ибо сие творение не являлось продуктом какого-либо клеточного роста, известного науке. Признаков минерального замещения почти не наблюдалось, и, вопреки возрасту, исчисляемому, возможно, в сорок миллионов лет, внутренние органы пребывали в полной сохранности. Кожистая, не подверженная тлению и почти неразрушимая природа тканей была врожденным свойством организации этого существа и восходила к некоему палеогеанскому циклу эволюции беспозвоночных, лежащему абсолютно вне пределов наших догадок. Поначалу ткани у Лейка оставались сухими, но когда в прогретой палатке началось оттаивание, на неповрежденной стороне проступила органическая влага – едкая и омерзительная на запах. То была не кровь, но густая темно-зеленая жидкость, судя по всему, выполнявшая ту же функцию. К этому времени все тридцать семь собак уже были согнаны в недостроенный загон вблизи лагеря; даже на таком расстоянии они подняли яростный лай, выказывая беспокойство, вызванное резким, расползающимся зловонием.

Этот предварительный разрез, вместо того чтобы пролить свет на природу странной сущности, лишь углубил ее загадку. Все предположения касательно внешних членов подтвердились, и вряд ли стоило колебаться, признавая в существе животное; однако внутренний осмотр выявил столько растительных признаков, что Лейк окончательно потерял опору для выводов. Существо обладало системами пищеварения и кровообращения, а продукты жизнедеятельности выводило через красноватые трубки своего морскозвездного основания. Беглый осмотр позволял предположить, что его дыхательный аппарат поглощал кислород, а не углекислый газ; также обнаружились странные признаки воздушных камер-накопителей и механизмов переключения дыхания с внешнего отверстия на по меньшей мере две иные, вполне развитые системы – жабры и поры.

Очевидно, существо было земноводным и, вероятно, приспособленным к длительным периодам анабиоза в безвоздушном пространстве. Голосовые органы, по-видимому, были связаны с основным дыхательным устройством, однако они представляли собой аномалию, не поддающуюся немедленному объяснению. Членораздельная речь в значении произнесения слогов представлялась едва ли возможной; зато музыкальные свистящие ноты в широком диапазоне были весьма вероятны. Мышечная система была развита почти сверхъестественно.

Нервная система существа оказалась столь сложной и высокоразвитой, что Лейк был истинно потрясен. Будучи в некоторых отношениях чрезмерно примитивным и архаичным, организм обладал системой ганглиозных центров и связей, свидетельствовавшей о высочайшей степени специализации. Его пятилопастный мозг был развит поразительно; обнаружились и признаки сенсорного аппарата, действовавшего отчасти через жесткие реснички на голове и включавшего факторы, чуждые любому иному земному организму. По всей видимости, оно обладало более чем пятью чувствами, так что его повадки невозможно было предсказать, опираясь на какие бы то ни было существующие аналогии. Лейк полагал, что в своем первобытном мире это существо отличалось утонченной чувствительностью и изящно дифференцированными функциями – подобно современным муравьям или пчелам. Размножалось оно на манер споровых растений, в особенности папоротникообразных: споровые коробочки располагались на концах крыльев, а развитие, очевидно, происходило из слоевища или проталлиума.

Однако давать ему имя на данной стадии было бы чистым безумием. Оно напоминало иглокожее, но явно представляло собой нечто большее. Частично растительное по природе, оно тем не менее обладало тремя четвертями основных признаков животного строения. Морское происхождение неоспоримо доказывалось симметрией контуров и рядом иных свойств; однако пределы его позднейших адаптаций не поддавались точному определению. В конце концов, наличие крыльев упорно наводило на мысль о воздушной среде. То, как столь чудовищно сложная эволюция могла завершиться на новорожденной Земле в столь раннюю пору, оставив отпечатки в архейских породах, – всё это настолько выходило за границы воображения, что Лейк с горькой усмешкой вспомнил первобытные мифы о Великих Древних, кои снизошли со звезд и состряпали земную жизнь ради шутки или по ошибке; вспомнились ему и дикие предания о космических холмовых тварях Извне, пересказанные одним фольклористом – его коллегой по филологическому факультету Мискатоника.

Разумеется, он допускал вероятность того, что докембрийские отпечатки были оставлены менее развитым предком нынешних особей; однако он быстро отверг эту удобную теорию, вспомнив о совершенстве структурных качеств более древних окаменелостей. Напротив, позднейшие образцы демонстрировали скорее упадок, нежели прогресс эволюции. Размер псевдоподий уменьшился, а вся морфология казалась огрубленной и упрощенной. Более того, только что изученные нервы и органы таили в себе странные намеки на регрессию от форм еще более сложных. Атрофированные и рудиментарные части встречались с пугающей частотой. В целом можно было заключить, что загадка не разрешена ни в малой степени, и Лейк, дабы обрести временное наименование, обратился к мифологии – шутливо окрестив свои находки «Старшими».