Великий Инквизиторий

Ребёнок. В колыбели, укрытый жалким, истончившимся до прозрачности одеяльцем. Мальчик. Ему месяцев пять-шесть. Его лицо не по-детски серьёзно и спокойно. Он не плачет. Плач требует сил, а их нет. Он лишь тихо, прерывисто постанывает на каждом выдохе. Его дыхание поверхностное, частое. Большие, слишком большие для маленького личика глаза смотрят куда-то в потолок, но, кажется, уже ничего не видят. Он просто лежит и ждёт. Ждет конца. Ждет, когда прекратится это странное, томительное чувство пустоты внутри, которое он не может осознать, но которое заполнило собой всё его крошечное существо.

Леонид и другие арбитры не просто наблюдали. Они чувствовали. Холод, пробирающий до костей. Слабость в мышцах от голода. Ту самую леденящую пустоту в желудке, которая уже перестала быть болью и стала частью бытия. И самое страшное – они чувствовали два потока сознания, вернее, то, что от них осталось.

От матери исходила волна апатичного, безнадёжного вопроса, обращённого в никуда: «Зачем? Зачем я его родила? Чтобы он вот так… тихо угас? Чтобы я смотрела и не могла ничего сделать? Где Ты был, когда я молилась? Где Ты сейчас?» Но вопросы эти были беззвучными, плоскими, как стук капель о камень. В них не было надежды на ответ. Только констатация предательства.

От ребёнка исходило нечто ещё более простое и оттого невыносимое. Чувство холода. Чувство слабости. Смутное, инстинктивное ожидание тепла, пищи, прикосновения, которое не наступает. И постепенное, медленное угасание этого ожидания. Затухание самого желания жить. Это был не крик. Это было умирание тихого, доверчивого вопросика, который так и не был задан.

Картину дополнили звуки: скрип половицы под ногой матери, её прерывистое, шумное дыхание, тихий, сухой звук, который издавал ребёнок на вдохе. И тишина за стенами. Глубокая, безжалостная деревенская тишина зимней поры.

Прошло несколько минут. Мать поднялась, подошла к колыбели. Она посмотрела на сына. Её рука дрогнула, потянулась к нему, но не коснулась. Она боялась. Боялась почувствовать, как холоднеет его кожа. Боялась признать то, что уже знала. Она отвернулась, подошла к маленькому окошку, упёрлась лбом в холодное стекло и замерла. Её спина, худая, с выпирающими позвонками под тонкой тканью, выражала такую бездну безысходного горя, что Мария, арбитр, тихо вскрикнула и сжала свой тряпичный свёрток так, что кости на её пальцах побелели.

А в колыбели тишина стала ещё глубже. Прерывистые вздохи стихли. Один. Два. Три… Дыхание стало едва уловимым, плавным, глубоким. Личико ребёнка, искажённое неосознанной гримасой голода, вдруг разгладилось. Совсем. На нём появилось выражение удивления, затем – странного, отрешенного покоя. Большие глаза медленно закрылись. Не так, как засыпает здоровый младенец – вздрагивая ресницами. А тихо, плавно, словно опускается занавес.

Мать у окна почувствовала перемену. Она обернулась. Застыла. Потом медленно, как в тяжёлом сне, подошла к колыбели. Её рука на этот раз опустилась на лоб младенца. Она дёрнулась назад, будто обожглась. Не от холода. От покоя. От той абсолютной, нерушимой тишины, которая исходила теперь от маленького тельца.

Она не закричала. Не упала. Она медленно опустилась на колени рядом с колыбелью, положила голову на её край и замерла. Её плечи не тряслись. Из её глаз не текли слёзы. Она просто лежала, прижавшись щекой к грубому дереву, глядя в пустоту перед собой. Её душа, казалось, последовала за сыном в эту новую, беззвучную тишину.