Тетрадь любви

Она отбросила тетрадь и снова подошла к зеркалу. Стянула блузку через голову, оставшись в одном белье. Пятна были везде. На плечах, на животе, на ребрах. Они спускались к бедрам и, вероятно, шли дальше. Розовые, кое-где с лиловым отливом, они покрывали ее тело, как шкуру экзотического зверя. Она выглядела как картина сумасшедшего импрессиониста. Или как жертва неизвестной болезни, от которой отшатываются врачи.

Но боли не было. Был только зуд. Тихий, глубинный, словно под кожей ползали муравьи. И еще — страх. Впервые за долгое время Настя почувствовала что-то похожее на эмоцию. Это не был полноценный страх, скорее его бледная тень, слабый электрический разряд в позвоночнике. Ее тело, единственное, что у нее осталось, начало меняться. И она не контролировала этот процесс. Она не могла написать желание, чтобы пятна исчезли. Тетрадь не работала против собственных правил. Тетрадь не лечила. Она только брала и давала, но никогда не отдавала назад то, что уже было изъято.

Она накинула плащ прямо на голое тело и села в свое кресло. В приемной, она знала, ждали еще двое клиентов. Жена олигарха хотела, чтобы ее муж перестал смотреть на молодых секретарш. Молодой певец мечтал, чтобы в него влюбилась знаменитая топ-модель, которая сейчас встречалась с футболистом. Обычные желания. Обычные сделки. Но впервые за все время работы Волшебницей Настя почувствовала отвращение. Не к клиентам — к процессу. К бесконечному потоку чужих хотелок, которые она исполняла, теряя себя по капле.

Она вызвала ассистентку — молчаливую женщину по имени Инга, которую наняла несколько месяцев назад для организационных вопросов. Инга вошла, держа в руках планшет с расписанием. Она была единственным человеком, который видел Волшебницу регулярно, но никогда не задавала лишних вопросов. Она не знала о тетради. Она думала, что работает на экстрасенса-затворницу, и ее вполне устраивала зарплата.

— Прием отменяется, — сказала Настя. — Сегодня я больше никого не принимаю.

Инга удивленно моргнула, но спорить не стала. Она лишь кивнула и вышла, чтобы сообщить клиентам об отмене. Настя слышала, как за дверью раздались возмущенные голоса. Жена олигарха что-то кричала про срочность, певец угрожал связями. Но Инга была профессионалом. Через пять минут в приемной стало тихо.

Оставшись одна, Настя зажгла все свечи, какие были в комнате. Их понадобилось много — она хотела рассмотреть свои новые отметины как можно детальнее. Она сбросила плащ и встала перед огромным зеркалом, которое раньше занавешивала черным бархатом. Теперь она отдернула ткань и посмотрела на себя во весь рост.

Зрелище завораживало. Розовые пятна на бледной коже напоминали цветение сакуры. Или разводы акварели на мокрой бумаге. Они были почти красивы, если забыть о том, что означали. Настя провела ладонями по своему телу — по плечам, по животу, по бедрам. Кожа была гладкой, но под пальцами ощущалось странное тепло, неравномерное, пульсирующее. Словно пятна жили своей жизнью.

Она вспомнила слова Димы. «Она питается одиночеством. А когда одиночество заканчивается, заканчивается и владелец». Но что, если одиночество не заканчивается? Что, если оно, наоборот, становится настолько абсолютным, что начинает пожирать тело? Ведь она была одна. Она была одна с того самого дня, как взяла в руки тетрадь. Все, кто ее окружал, — актеры, политики, шейхи, клиенты — были лишь декорациями. Они любили не ее. Они любили тени, которые она создавала. А настоящих чувств к ней не испытывал никто. Кроме, возможно, Димы, которого она прогнала.

Она села за стол и открыла тетрадь. Ей нужно было понять, как остановить пятна. Если тетрадь не лечит, может быть, она может дать что-то другое? Знание? Подсказку? Она написала вопрос, впервые адресуя желание не вовне, а внутрь самой тетради:

«Я хочу знать природу этих пятен и способ избавиться от них».

Чернила впитались мгновенно, но страница осталась пустой. Тетрадь молчала. Такого еще не было. Обычно она либо исполняла желание, либо сообщала о плате. Здесь — ничего. Пустота. Настя перевернула страницу и увидела новую запись, явно не ей сделанную:

«Твои вопросы не имеют силы. Ты больше не хозяйка. Ты — носитель. Тетрадь растет внутри тебя. Когда она зацветет полностью, ты станешь ее обложкой. И тогда появится новый владелец».

Внутри все оборвалось. Она не хозяйка. Она носитель. Инкубатор. Тетрадь использовала ее, как использовала всех предыдущих владельцев. Она не давала силу — она паразитировала. И пятна были не симптомом болезни. Они были прорастанием. Тетрадь пускала корни в ее теле, готовясь к финальной трансформации. Настя станет обложкой. Буквально. Ее кожа превратится в тот самый винный бархат, а сознание растворится в чернилах, пополнив архив украденных сущностей.

Она отшвырнула тетрадь в угол. Впервые за все время она почувствовала не ломку, не азарт, не голод, а настоящую, животную ярость. Она поднялась так резко, что кресло опрокинулось. Схватила со стола тяжелый канделябр и бросилась к тетради, намереваясь разорвать ее, сжечь, уничтожить.

Но тетрадь лежала на полу, раскрытая, и от ее страниц исходило мягкое, золотистое свечение. Оно успокаивало. Приглушало гнев. Настя замерла с занесенным канделябром, чувствуя, как ярость утекает, словно вода в песок. Тетрадь не давала себя уничтожить. Она защищалась. Усыпляла. Делала беспомощной.

Руки опустились. Канделябр выпал из ослабевших пальцев. Она бессильно опустилась на колени. Розовые пятна на ее руках, казалось, стали ярче, насыщеннее. Одно из них, самое крупное, на запястье, вдруг зачесалось нестерпимо. Она почесала его, и под ногтями осталась тонкая, почти прозрачная чешуйка. Не кожа. Что-то другое. Что-то, похожее на лепесток.

Тетрадь цвела. И до полного цветения оставалось совсем немного. Настя подняла голову и посмотрела в зеркало. На нее смотрела женщина, покрытая розовыми узорами, с глазами, в которых больше не было ни власти, ни холода. Только усталость. И где-то на самой глубине зрачков — слабый, едва теплящийся огонек желания жить.

Она должна была что-то сделать. Найти способ разорвать связь. Но единственный человек, который мог ей помочь, был тот, кого она прогнала. Дима. Он знал что-то о тетради, что-то о прежних владельцах. Возможно, он нашел способ, о котором не успел рассказать.

Она поднялась с колен, шатаясь. Накинула плащ, скрывающий ее изменившееся тело. В приемной было тихо, Инга ушла. За окнами сгущались сумерки. Где-то там, в городе, жил парень, который любил ее настоящую. И теперь он был ее единственной надеждой. Она вышла в ночь, впервые за долгое время покинув свой будуар не ради сделки. Возможно, впервые за все время — чтобы спастись.

Глава 6. Цвет сакуры

Ночной город встретил ее равнодушием витрин и редкими огнями фонарей. Настя шла, кутаясь в плащ, хотя холода не чувствовала — она вообще давно не чувствовала температуру, эта способность была утеряна где-то между третьим и четвертым десятком желаний. Прохожие попадались редко, а те, что попадались, не обращали на нее внимания. Высокая фигура в черном, скользящая вдоль стен, — мало ли в большом городе странных людей. Никто не видел ее лица, спрятанного под капюшоном. Никто не видел розовых пятен, расползающихся по коже, как лишайник по старому камню.

Она не знала, где искать Диму. У нее не было его номера, адреса, каких-либо контактов. Последний раз она видела его в своем будуаре, когда он предлагал себя в жертву, а она его прогнала. Тогда он казался просто назойливым напоминанием о прошлой жизни, от которого нужно избавиться. Теперь он казался единственной ниточкой, связывающей ее с реальностью, где еще можно что-то исправить. Она шла наугад, в сторону старого университетского района, словно надеясь, что память приведет ее к нему сама.

Город менялся. Улицы становились уже, фонари — тусклее. Она проходила мимо парка, где нашла тетрадь, но даже не повернула головы в ту сторону. Та скамейка под дубом теперь казалась ей не местом судьбоносной находки, а западней, ловушкой, расставленной неведомым охотником на глупую блондинку с амбициями. Она попалась. Она заплатила всем, что имела. И теперь расплачивалась последним — собственным телом.

На углу улицы, где раньше была ее любимая кофейня, она остановилась. Что-то изменилось. Она не сразу поняла, что именно. Ветер дунул сильнее, капюшон соскользнул с головы, и прядь волос упала на лицо. Настя машинально подняла руку, чтобы убрать ее, и замерла. В свете уличного фонаря она увидела то, отчего ее пальцы сжались в кулак. Прядь, лежащая на ладони, была розовой. Не пепельной, не выцветшей, не больной. Розовой. Как лепестки сакуры в апреле. Как дорогой краситель из салона, о котором она когда-то мечтала в своей прошлой, нормальной жизни.

Она поднесла прядь ближе к глазам, не веря увиденному. Ее волосы, всегда бывшие платиново-белыми, предметом ее гордости и ухода, изменили цвет. Но не так, как меняются седые или больные волосы. Они были живыми, блестящими, шелковистыми. И при этом совершенно розовыми. Оттенок был неравномерным — где-то гуще, где-то прозрачнее, словно дорогое омбре, сделанное рукой мастера. Корни отливали персиковым, кончики уходили в пыльно-розовый, почти сиреневый. Это было красиво. Неестественно, жутковато, но красиво.

Она откинула остальные волосы из-под плаща. Они рассыпались по плечам длинными волнами, и в тусклом свете фонаря засияли, как розовое золото. Розовый цвет сакуры. Цветения. Того самого цветения, о котором говорила тетрадь. Она зацветала. Сначала пятна на коже, теперь волосы. Трансформация продолжалась, и остановить ее не получалось.

В витрине закрытого магазина она увидела свое отражение и застыла. На нее смотрела незнакомка. Высокая, бледная, с розовыми пятнами на лице, которые теперь не скрывал капюшон, и с копной розовых волос, светящихся в темноте. Она была похожа на персонажа фэнтези-фильма. На лесную нимфу, заколдованную злым волшебником. На призрак девушки, которая когда-то была Настей.

Она потрогала волосы. Они были мягкими, послушными, точно такими же на ощупь, как всегда. Но от них исходил слабый аромат. Не сандала, как от тетради. Что-то другое, едва уловимое. Цветочное. Сладкое. Так пахнут лепестки роз, когда их растираешь между пальцев. Или вишневый цвет ранней весной. Запах был приятным, но чужим. Он не принадлежал ей. Он принадлежал тетради.