На берегу реки Дремучей

Он прекрасно понимал, что муж Нади не любит его внука и не считает родным человеком, а потому приложит усилия, чтобы мальчик не жил с ним под одной крышей.

— Вы поймите, мой Серёжа будет рад, если они с сестрой чаще видеться будут. И никто детей дурачками не считает. Дядь Миш, детям просто помогают социализироваться. К ним ищут подход. Там хорошие специалисты, — продолжала убеждать она своего дядю.

Он отмахнулся и, высвободившись из объятий племянницы, подошёл к двери и остановился. Ему было ясно, что Лёшка, родившийся в поле в семье пьющих и беспутных родителей, вызывал у Сергея неприязнь.

— Витька его на прилавке подыхать бросил, а я не брошу! На ноги поставлю! Помирать не собираюсь, пасеку держу для того, чтобы внук не нуждался. А как вырастет, дальше сам решит. Меня ещё лет на десять хватит, своих детей нет, значит, даст Бог сил внука на ноги поставить!

Он хлопнул дверью и, закинув руки за спину, начал отмерять шаги, расхаживая по двору. Не преминув пнуть надоедливого старого кота. Надя вышла вслед за стариком и, немного улыбнувшись, сказала:

— Да вы не переживайте. Насильно его никто у вас не заберёт, — успокоила она хмурого дядьку, — просто если вдруг что будет нужно, вы звоните нам. Хорошо?

— Я всё контролирую! — буркнул он.

— Ладно, — вздохнула Надя, — пойду дальше готовить. А где, кстати, дети?

— По деревне болтаются небось, — отмахнулся старик и ушёл в мастерскую.

Глава 2. Пуговица

Маша была единственным другом Алёшки. Странным его считали. «Скучный он какой-то», — говорили дети своим родителям, когда речь заходила об их однокласснике. Бродил Лёха по округе. Сидел на берегу Дремучей да кидал в неё камни, а та сглатывала их в свою пучину и неслась дальше. Мальчик смотрел на своё отражение в ледяной воде, а в голове под копной чёрных, жёстких, как проволока волос, без конца созревали вопросы. «Почему всё вот так? — обращался он к реке. — Родителей нет, вокруг его странным считают».

Чтобы отстраниться от всего, он уходил далеко от дома и гулял среди щербатого редколесья, карабкался по оврагам и наблюдал, как грациозные косули пьют воду, озираясь по сторонам.

— Пойдём на таинственный остров, — предложил Лёха сестре, когда они вышли из калитки. Он ещё не успел объяснить зачем, но сразу увидел, как радостно заблестели глаза сестры, уставшей сидеть дома за учёбой. Перейти реку, чтобы оказаться в необычном месте! И то, и другое было строго запрещено!

День был в разгаре. Откуда-то доносился стук молотка. Мужичок, прикрыв голову здоровенным лопухом, поил из ведра телёнка на опушке. Женщина в белом платке копалась в огороде. У неё во дворе куры прятались от жары под тенью небольшого кустарника. Назойливые мухи докучали козе, которая отдыхала лёжа на траве, а привязь тянулась через тропинку, по которой шли брат и сестра.

По дряхлому мосту они переправились через шумную реку. От весны к весне лёд, сплавляясь по реке, вгрызался в берега, счищая слой ила и земли, из-за чего растений в реке и по её берегам было мало.

Скоро ребята оказались у таинственного острова с торчащими крышами. Кустистая ракита у пересохшего пруда закрывала обзор. Тот великолепный вид, что открывался издалека, вдруг обратился в хаотично возникшие там и сям разросшиеся кусты сирени и черёмухи. Местами они превращались в настоящие непролазные джунгли. Пришлось продираться сквозь эти заросли, чтобы выйти в Ершево.

Когда они оказались на поляне, поросшей полынью и лопухами, услышали, что откуда-то доносится грохот. Они пошли на шум через старый сад и вскоре оказались возле дома. Его стены, ловко орудуя ломом, разбирал мужик с выпученными глазами и пупком, который торчал из-под задравшейся на большом животе грязной майки.

Он старательно ломал дом директора школы, некогда жившего здесь Ивана Толокно. Тот всю жизнь работал учителем. Был примерным человеком, интеллигентом местным. Детей своих не было, бабка тоже померла. Вышел на пенсию, а в школу ходил сторожем. Но школу закрыли, и ребятня пёхом или на попутных, а когда и на тракторе в соседнюю деревню на учёбу двинулись. Следом местного фельдшера сократили. Тут народец дрогнул, собрал детей в охапку и кто куда! Так весь генофонд и расплескался. Начал дед пить с горя да одиночества. Упивался, подходил к школе раздербаненной, махал кулачищем, сопли и слёзы грязным рукавом вытирал и кричал: «Скурочили, курвы! Скурочили!» В конце концов старик совсем опился и однажды сковородой убил собутыльника. Бывшего директора школы посадили. Незадолго перед освобождением у него обнаружили рак, и, вернувшись домой, он тихо умер.

— Что пришли, сорванцы? — спросил мужик и со свистом выдохнул. Это Почечуев Антон, дядя Лёхи и Маши. Дети переглянулись. Они его плохо знали, мужчина почти никогда не здоровался и казался совсем чужим человеком. Лёшка вспомнил, что видел в окно, как этот человек приезжал к деду и выпрашивал, чтобы тот по дешёвке продал ему пасеку. Старик отказал. После этого родственники общались мало, лишь иногда помогая друг другу. Теперь Лёха понял, что дед говорил как раз о Почечуеве как о человеке жадном, нахальном и злобном.

— Мы так просто, посмотреть… — ответил мальчик.

— Что тут смотреть? — протянул мужик и, вытерев пот со лба, продолжил выковыривать арматуру, торчащую между брёвен. — Вы лучше дальше отойдитя, а то в лоб чего отлетит.

Дети отошли.

— Ты бы глянул, где мать с батей жили! Вон в том доме. В бурьяне. А во-он там, — протянул он и указал на небольшой островок леса на горизонте, — родители твои схоронены. Ты сходи… Ох любили они у тебя заложить за воротник! — брякнул он, когда дети уходили.

— Что заложить за воротник? — спросил Лёха.

— Водку пить любили! — сказал Почечуев Антон, выпучив глаза. — Да! А как ты думал? Потому тебя мать в поле родила. А батя тебя до деревни на себе тащил. Тебя спасли, а сами... Повёл глазами вверх мужик и отмахнулся.

Дед всегда был категорически против того, чтобы внук хоть как-то сталкивался с памятью о своих непутёвых родителях. Сгинули они в небытие — и всё. Он словно опасался, что в мальчике вмиг проснётся дурная память, а потому всегда отмахивался от вопросов о родителях. Но чем больше дед избегал разговоров о родителях, тем чаще внук задумывался о них, о том, где и как они жили. Окружающие из уважения к старику тоже старались не касаться этих разговоров, но теперь мальчик вместе с сестрой узнал то, о чём раньше лишь догадывался.

Почечуев же, напротив, уловив интерес мальчика, смакуя подробности, продолжал рассказывать о непутёвой жизни родителей. Сначала он слушал россказни этого туповатого мужика с интересом, но с каждой минутой всё больше ощущал боль от тех открытий, которые слышал. Наконец Маша одёрнула брата, и они ушли, слыша как Почечуев что-то продолжал говорить.

Сквозь бузину и клёны чернела покрытая истлевшим рубероидом крыша. Продираясь через жгучую крапиву, они подошли ближе и оказались у ветхого дома. Раскурочив одну из ставен попавшейся под руку трубой, дети пролезли внутрь, в тёмное нутро холодного и безжизненного пространства. Через открытое окно солнечный свет ворвался в дом, разогнав затхлый и сырой воздух. Всюду зияли проломы в сгнившем полу, которые были заполнены осыпавшейся с потолка штукатуркой. Столы и стулья были завалены всяким хламом, обшивка дивана истлела, и опоясанные клоками коричневой ваты пружины торчали в разные стороны, гнилостная вонь пропитала жилище насквозь.

В остальных комнатах они увидели то же самое. Разница была лишь в деталях — где-то лежал поваленный шкаф или кровать, доверху заполненная пухом. Печь, черневшая топкой, растеряла часть кладки и теперь казалась сгорбатившейся, словно ощутив свою ненужность.

Лёха стоял в прихожей и пытался представить, как здесь было раньше, когда здесь жили его родители. Но ничего не выходило. В уме рождалась лишь картина дедовского дома. В груди появилась какая-то тяжесть, которой он никогда раньше не ощущал. То ли страх, то ли тревога обуяла ум, нахлынули неразборчивые чувства. Алёшке захотелось и плакать, и бежать, и замереть — спрятаться хоть за печку, хоть за спину сестры. Он не мог понять, что с ним происходит прямо сейчас...

— Смотри, — Маша показала брату найденную в тумбочке пуговицу золотого цвета со звездой, — это, видимо, твоего папы… — Мальчик тяжело выдохнул. Увидев как он изменился в лице, сестра спросила:

— С тобой всё нормально, Лёш?

— Да, хорошо со мной всё... — произнёс Лёха, но сам понял, что голос его немного дрожит. Он взял пуговицу и, покручивая между пальцев, сказал:

— Да, отцовская, наверное, армейская. — Он положил её в карман. «Хоть какая-то память об отце...» — мелькнула в голове мысль.

— Пойдём на кладбище? — неуверенно спросила Маша.

— Конечно, пойдём, раз собрались, — сказал Лёха, но делать ему этого не хотелось.

«Домой, к деду!» — крутилось в голове. Сесть в уютной комнате напротив окна, через которое солнечный свет согрел бы его, избавив от этой сырости, которая теперь будто поселилась в нём... Впереди маячил холм, который, как и деревня, где жили родители, был сплошь покрыт растительностью. Но чем ближе дети подходили к нему, тем больше покосившихся крестов было видно.

Маша отставала всё сильнее. А потом она и вовсе остановилась и села на источенный водой песчаник, как бы намекая брату, что дальше она не пойдёт. Лёха махнул рукой и отправился дальше один.

Старые липы росли вдоль клочка земли, утонувшего в разномастных одичавших растениях и деревьях. Издалека казалось, что невозможно протиснуться при всём желании. Словно мёртвые не хотели видеть растерявших память о них живых.

Кладбище было окопано глубокой заросшей траншеей, в которой валялись изъеденные ржавчиной старые памятники и надгробья. Почерневшие искусственные цветы, лежавшие поверх них, выглядели зловеще. В узоры измятых оград вокруг могил вплетались лианы хмеля, покосившиеся кресты утопали в кустистом шиповнике. Бесплодные дикие груши тянулись к солнцу, выбираясь из поросли сирени, заполонившей собой всё возможное пространство. Люди густо сажали её на могилах родных, будто пытались наполнить смертный, неприятный воздух её густым ароматом, разбавить тяжкие думы о потере.

Пробравшись через бурьян, Лёха всматривался в надписи на поржавевших железных пластинках на крестах и памятниках. Местами они не читались вовсе, а кое-где вместо них лежали круглобокие валуны, давно вросшие в кладбищенскую мшистую землю. На другом краю погоста мальчик увидел старый облупившийся синий забор, железный крест с надписью «Миронины Виктор и Тамара». Они не были расписаны, но в своём последнем пристанище оказались под одной фамилией. Никто не хотел разбираться, нужно было скорее похоронить. Возня с неблагополучными — это всегда головная боль. Потому и разбираться с тонкостями не стали, чтобы не множить проблемы.

Трава была высокой и густой, такой, что гробница терялась в ней. Лёха повис на заборе и всматривался в имена, словно это были не полуистёршиеся буквы, а живые люди, которые молча смотрели в ответ. Ветер шелестел травой, на мгновение Лёшке показалось, что это родители шёпотом разговаривали с ним. Может, извинения просили, а может, просто были рады увидеть его. А как же ещё могут обратиться родители к своему кровинушке? Может, и в самом деле, обернувшись покрывалом разнотравья, поцеловать его свежим дыханием полевых цветов. Под синим небом убаюкать ласковым прикосновением нежных листьев. Защитить его от злого одиночества они не могли, лишь утешить тихим шёпотом безымянных былинок. Лёха упал в траву и снова уставился на буквы: «М-И-Р-О-Н-И-Н-Ы».

Кто они? Просто пьющие люди? Но если Почечуев не врёт, то почему они его спасли в день его рождения? А ведь могли просто оставить. Теперь он сидел у заброшенной могилы родителей, продуваемый оголтелыми полевыми ветрами, плакал. Горькое чувство одиночества нахлынуло с непреодолимой силой. Один посреди этой безнадёги.

— Лёш, Алёшка!!! — прокричала Маша откуда-то с окраины кладбища. — Мне страшно, пойдём домой!

— Идём! — в ответ крикнул он, и вся атмосфера странного контакта с родителями исчезла, и перед ним вновь появилась ограда среди шиповника, сирени и бурьяна, а над всем этим та же надпись: «М-И-Р-О-Н-И-Н-Ы». Какое это странное место — кладбище. Он вдруг почувствовал тепло в груди от ясного понимания: родителей-то здесь, под слоем прелой земли, нет. Они где-то в нём, где-то вокруг — они его не бросили, просто не могут быть рядом. Быть здесь, с ним…

Он вытер слёзы и вышел к Маше.

Глава 3. Пастьба

Михаил Петрович был человеком упёртым, что порой раздражало всю его родню. Вот и с хозяйством было так. Старику за семьдесят, но он упорно продолжал держать корову, свинью — до ноябрьских, кур на яйца. Большим грузом это было и для Лёхи. Если рано утром дед управлялся сам, то вечером основная работа возлагалась на мальчика. Таскать говно из-под скотины в корыте на навозную кучу, воду, чтобы напоить животных. Но больше всего он не любил поросёнка, благо, что чистить сарай приходилось не каждый день. Лёхе казалось, что вонью поросячьего дерьма он пропитывался насквозь и этот мерзкий запах преследовал его долгое время. Даже отсидевшись и напарившись в бане, ему порой чудилось, что от него так и воняет говном. А за корову нужно было пасти стадо, и как раз подошла очередь Добриковых.

В этом году июнь был сухим, на небе не было ни облачка, народ роптал на погоду, призывая хоть маленький дождичек. Жизнь в деревне замедлилась, никому не хотелось жариться под солнцем, поэтому домашние дела переносили на вечер.

— Так, — сказал Михаил Петрович и, кряхтя, уселся на лавку у края стола, пока все ели окрошку на улице за круглым столом в тени высокой старой рябины, — завтра пасём коров. Мне некогда, с пчёлами возни много. — Поэтому я попрошу Почечуева, а вы, — указал он пальцем сначала на Лёху, а потом на Машу, — будете ему помогать. Ясно?

— Помогут, помогут, — озабоченно закивала тётя Надя, — всё равно без дела болтаются. Пусть поработают.

— Ма-а, — протянула Машка, — это же рано вставать…

— Конечно, в стадо коров собирать будем, — вздохнул Лёха, снимая тонкую кожицу с картошки в мундире.

Он тоже не хотел пасти этих бестолковых коров, тем более что в такую жару они носились по полю как сумасшедшие. Дело это непростое, тяжкое. Но было и то, ради чего можно пойти на жертвы. Нравилось ему скакать на гнедом жеребце, который, будто с цепи сорвавшись, гнал в галоп по полю, храпя и задирая голову, а потом и поесть яиц варёных, сальца свежего с огурчиком. Дед в такие моменты позволял себе выпить стопочку, а потом в теньке часок вздремнуть.

— Дед Миш, тогда чур я на лошади, а Лёха пешком пусть походит…. — сказала Машка и отвернулась к окну, давая понять, что к компромиссам не готова.

Тот хитро улыбнулся и сказал, хлопнув себя по коленкам: — Разберёмся…

Тяжёлая от холодной росы трава неприятно ластилась к ногам. Штаны сразу вымокли насквозь до колен, и зябкий воздух быстро пронзил хрупкие детские тела. «Надо было сапоги натягивать...» — подумал Лёха и вздохнул, хлюпая сырыми калошами. Ледяная влага выгнала из головы тяжесть недосыпанных часов. Машка плелась сзади и что-то напевала. Из тумана появился Почечуев. На губе висела сигарета без фильтра, а на плече кнут.

— Так, вы идитя на тот край и гонитя коров к дубам, там соберём их в стадо и лощинкой, не спеша, погоним их на пруд. Ясно? — спросил он и, не ожидая ответа, опять растворился в тумане.

Со стороны деревни тянулся народ, погоняя своих коров. Доносился бодрый мужицкий свист да бабья болтовня — нужно было выговориться обо всём, что за ночь надумалось. Изредка был слышен лай собак. Над лесополосой оранжевая сфера утренней зари подняла грачей на облёт, которые с беспорядочным гвалтом взмыли над просыпающейся деревней.

Коров становилось всё больше. Откуда-то со стороны деревни послышался крик Почечуева:

— Лёха! Лёха! Иди сюда! — орал он из кисельного тумана.

Мальчик пошёл на голос. Густая пелена рассеивалась, и скоро у сараев он увидел троих мужиков в компании дяди, который под уздцы держал двух скакунов.

— Так, давай, седлай их и к стаду. Я сейчас подойду, — озадачил он пацана и продолжил о чём-то болтать с друзьями.

Лёха едва удержался, чтобы не заорать от счастья. Целых две лошади! То ли ещё будет!

Рыжий старый мерин Никсон стоял возле сарая, уткнувшись носом себе под ноги, он уже был запряжён. Рядом стоял вороной жеребец Гриня. Лёха знал этих коней, уже сотню раз гонял на каждом из них. Оба отличались нравом. Никсон был меланхоличным коренастым мерином. Обычно в деревне он был любимцем детей и всех, кто учился ездить верхом. Его все обожали, а потому прощали его старческие недостатки. Если он долго стоял на месте, то скоро мог улечься вместе с седоком. Неопытные всадники порой выпадали из седла, что вызывало смех у окружающих.

Лёха подошёл к вороному Грине. Этот жеребец пылал энергией и доставлял хлопот своим тяжёлым нравом. Вот и теперь он топтался на месте, фырчал и мотал головой, отчего блестящая грива рассыпалась по мощной шее. Пыжась и кряхтя, Лёха подтащил тяжёлое седло и вскинул его на коня, тот недовольно повёл спиной, но продолжил смирно стоять. Закрепив разлохмаченный подпузник, мальчик запрокинул уздечку и просунул леденец в рот, который загремел между лошадиных зубов. Молодой пастух ловко запрыгнул на коня, что вызвало одобрение у мужиков.

Когда он оказался в седле, то сразу почувствовал мощную энергию коня, сердце в груди заколотилось, прилив сил мгновенно наполнил его утомлённое недосыпом тело. Хотелось тут же ударить в галоп, но нужно было вести за собой Никсона, который предназначался для Маши.

Конь и всадник чувствуют друг друга, будто связаны на непознаваемом уровне. Несмотря на всю свою мощь, лошадь — нежное существо. Дед учил, что со всеми живыми тварями, за которых берём ответственность, нужно разговаривать, любить. Он был уверен, что они его понимают, не дословно, а иначе. Как — он и сам не знал, но видел, что это работает. Потому разговаривал с пчёлами: ругал их, хвалил, рассказывал сказки, считая их разумными и нисколько в этом не сомневаясь. Может, от того и в хозяйстве всё спорилось и водилось.

Солнце всё выше карабкалось по крышам домов, а туман сползал к земле. Близилась жара, от прежней зябкости не осталось следа. Работа началась. Ребята дружно объезжали стадо, собирая наиболее вредных коров, что норовили юркнуть в ближайший лес. Скоро Лёха заметил, что Маша устала. Она полулёжа устроилась на широкой спине мерина и заплетала косички из рыжей гривы. Брат улыбнулся и не стал беспокоить сестру, вздёрнув узду, он помчался за очередной рогатой хитрицей, которая сунула нос в стог сена.

— А ну пошла, бестолочь! — крикнул Лёха и взмахнул длинным кнутом, который взвился в воздухе на всю длину и звонко хлопнул, отозвавшись эхом в лесочке, корова испуганно взбрыкнула и рванула в стадо. В деревне многие кнуты плели, и тем он считался лучше, чем громче и звонче звучало оконечье. Порой делали такие, что звонкий щелчок слышался по всей округе. Лупить скотину кнутом было делом нехорошим, но такое бывало. Дед Алёшке объяснил, что громкого щелчка кнута вполне хватит, чтобы усмирить корову и заставить её вернуться в стадо.

Гриня звука кнута не боялся и лишь слегка повёл ушами — привычный. Было время, судьба этого коня висела на волоске. Когда обнаружили, что он косит на один глаз, его хотели выбраковать, и ждала животину дорога на скотобойню. Но в последний момент его себе выпросили пастухи. Местное начальство пошло на уступку. Так жеребец и стал пастушьим конём, которого все любили, несмотря на его вздорный нрав и непокорность.

Туман рассеялся, бурёнки собрались в стадо. Почечуев сказал, чтобы они не спеша шли в сторону пруда. Деревня оставалась позади, самые ленивые хозяева бегом их догоняли, подхлёстывая рогатую хворостиной. Когда пастухи скрылись за холмом, коровы успокоились и перестали тоскливо смотреть в сторону дома, мирно пощипывая травку. Лёха ехал сзади и слегка подгонял увлёкшихся коров. Маша, покачиваясь на мощном крупе Никсона, мирно спала, а тот, опустив голову, брёл вслед за всеми.

Ещё через час животные стали ложиться в тени перелеска. Лёха спрыгнул с коня и плюхнулся на траву, потянувшись под нежными, ещё не размаривающими лучами летнего солнца. Где-то возле уха стрекотали кузнечики, по земле носились чудноватые ящерицы, а высоко в небе заливался жаворонок. Глаза начали слипаться, вернулась утренняя усталость сна. Он прикрыл глаза и даже на какое-то время увидел сон.

— Лёха! Ты чо дрыхнешь там, что ли?!! — раздался голос дяди Антона.

Лёха вскочил и, не успев стряхнуть с себя дремоту, сначала ляпнул какую-то чушь, но быстро поправился:

— Я… нет… просто прилёг вот… — сбивчиво ответил он.

Почечуев выковыривал какую-то железяку из-под земли в перелеске.

— Иди сюда, малый, поможешь, — не отрываясь от дела, сказал он.

Вдвоём они подручными палками откапывали какой-то толстый железный лист. Чем больше они работали, тем шире становилась находка.

— Та-а-к, — протянул дядька и почесал затылок, — тут дело не на пять минут. — Ещё с минуту помолчав, он сказал: — Лёш, ты тут за старшего остаёшься, а я поеду, найду кого-нибудь подмогнуть. Надо эту железяку вывезти, пока кто другой не нашёл.

Он вытер грязные руки о штаны и оглядел пастбище.

— Коров никуда не гони. Пусть идут, как шли, жрут траву, дорогу к пруду они знают. Так, вороти в стадо самых дурных, но в кучу их не сбивай, а то побегут. Пущай разойдутся немного вдоль лощины, чтобы не мешались друг другу. — Он посмотрел на спящую Машу. — Девку буди, на мерине спать не надо, а то он сам может залечь, свалится и покалечится, отвечай потом за неё. Ну, вроде всё. Я поехал.

Когда машина, загремев бортами, выползла из лощины и, подвывая, двинулась в сторону дороги, Лёха вздохнул с облегчением. Ему нравилось, что он стал хозяином положения и всё было в его руках. Да к тому же Почечуев был невыносимым, тяжёлым человеком. В деревне его никто не любил, но и не ссорился. Влезал Антон всюду, где маячила хоть какая-то нажива. Потому, хочешь того или нет, приходилось общаться. Любое барахло, которое присматривал он, тут же оказывалось у него. Армия местных пьянчуг и уголовников целыми днями болталась у его дома, выполняя различные указания. Даже когда кто-то из мужиков травился его дрянным самогоном, доказать, что виноват был именно Почечуев, было невозможно. Всё местное милицейское начальство регулярно приезжало к нему на шашлыки.

Машина скрылась, Лёха поскакал к Машке и, свистнув, разбудил. Мерин меланхолично шлёпал себя хвостом по крупу и равнодушно побрёл после того, как девочка оказалась в седле. Коровы мирно паслись, лишь некоторые, особо рьяные, иногда срывались в бег в сторону леса, куда строго-настрого было запрещено гонять скот. На другой стороне росла кукуруза, и если стадо до неё дорвётся, то выгнать оттуда его будет непросто. Тем более что, обожравшись кукурузы, коровы могли сильно пострадать, скотина не может вовремя остановиться и жрёт, покуда не станет плохо.

Когда стадо успокоилось и коровы улеглись, ребята присели под старым дубом, достали из старого зелёного рюкзака термос и бутерброды с котлетой. Изрядно помотавшись вокруг стада, они нагуляли хороший аппетит, а потому тут же принялись за скромный, но очень вкусный завтрак.

— Маш, а давай разок наперегонки, а? — предложил Лёха, и в его глазах мелькнул азартный огонёк.

— Ну, не знаю, — ответила сестра, пожимая худыми плечами, — у тебя вон какой конь шустрый, а у меня он старый.

Ребята рассмеялись, глядя, как Никсон, будто обидевшись, отвернул голову.

— Давай в одну сторону поедем каждый на своей лошади, а обратно поменяемся.

— Давай, так будет честно…

— Только, Маш, Гринька-то он же как бешеный летит! Ты не грохнешься?

— Нет, делов-то! — Девочка встала и погладила жеребца по носу, тот замотал мордой, а Машка быстро взобралась на него.

— А давай-ка я туда на нём. А обратно поменяемся.

— Я не против, — пожал плечами мальчик и, подойдя к Никсону, почесал ему голову между ушей и быстро уселся в седло.

Они были готовы, стоя на грунтовой дороге. «Раз, два, три-и-и!!!» — прокричал Лёха, и дети рванули вперёд. Поначалу Гриня явно выходил вперёд, быстро перейдя с рыси на галоп. Никсон никак не мог набрать скорость, но постепенно его шаг становился увереннее, и скоро мерин выровнялся с жеребцом, ровным стуком копыт об пересохшую землю перешёл на галоп. Какое-то время скакуны шли вровень. Перед глазами открывался горизонт. Разбухшие облака, казалось, остаются позади. Быстро менялся пейзаж, и скоро лесополосы и бесконечные пастбища сменились уклоном к Дремучей.

Здесь река съёживалась до размеров ручья, будто её теснили широкие спины полей, давили своим могуществом на русло. Казалось, вот-вот и совсем прекратит своё долгое течение скрытная Дремучая, но дальше она вновь набиралась водами родников и, будто раздвигая тучные пастбища, вновь становилась полноводной.