Полная версия
— Мне плохо, — прошептала она. — Тошнит.
Марк подбежал к ней, подхватил, не дал упасть. Она весила так мало, словно внутри неё не осталось плоти — одни кости и голос.
— Воды, — сказал он Харрису. — Пожалуйста.
Харрис принёс стакан воды. Алиса выпила, закашлялась. В горле у неё что-то хрустнуло — не так, как хрустят суставы, а так, как хрустит стебель, когда его переламывают.
— Я в порядке, — сказала она, отстраняясь. — Просто перенервничала.
— Мы уезжаем, — твёрдо сказал Марк. — Репетиции закончены. Ты будешь отдыхать до двадцатого.
— Но…
— Никаких «но». Ты не должна себя убивать до выступления.
Алиса не спорила. Она позволила увести себя со сцены, но на прощание оглянулась на зал. Её взгляд скользнул по креслам, по люстрам, по куполу, и Марку показалось, что она прощается не с театром, а с чем-то большим. С чем-то, что жило в ней и требовало выхода.
По дороге домой Алиса заснула прямо в автобусе, привалившись к плечу Марка. Она дышала тихо и ровно, но иногда вздрагивала, и тогда её губы начинали шевелиться, выговаривая беззвучные слова. Марк смотрел в окно на проплывающие фонари и думал о том, что сказал Гектор: «Слишком необыкновенные часто оставляют на сцене больше, чем планируют».
Что именно Алиса оставит? Голос? Память? Жизнь?
Он не знал. И боялся узнать.
Вернувшись, домой, Марк уложил её в постель, а сам пошёл в оранжерею. Чёрная орхидея стояла на своём месте — в центре комнаты, окружённая белыми лилиями. Фигурка внутри цветка теперь была отчётливо видна. У неё можно было различить голову, туловище, крошечные ручки и ножки, прижатые к животу. Она не была похожа на младенца — слишком скрюченная, слишком корявая. Она напоминала засохший корень, который случайно принял человеческую форму.
Марк протянул руку, чтобы потрогать лепестки, но в последний момент отдёрнул пальцы. Ему показалось, что цветок пульсирует — горячей, влажной пульсацией, как открытая рана.
— Что ты такое? — прошептал он.
Цветок не ответил. Но в тишине оранжереи Марку послышался смех. Тонкий, далёкий, похожий на звон стекла.
Или на голос Алисы, когда она брала самую высокую ноту.
Он вышел из оранжереи и плотно закрыл дверь. И дал себе слово, что двадцатого декабря, после выступления, он уничтожит этот цветок. Вырвет с корнем и сожжёт.
Потому что орхидея, выросшая на костях, не приносит ничего, кроме смерти.
Но Марк не знал, что кости — это не только прошлое. Это ещё и будущее, которое уже начало прорастать в темноте, питаясь его любовью и страхом. И оно не собиралось отпускать ни его, ни Алису.
Глава 4. Театр, где не нашли тела
Двадцатое декабря наступило серое и тяжёлое, как свинцовая плита.
Марк проснулся засветло, хотя солнца не было — за окнами висела та же молочная пелена тумана, что и всю последнюю неделю. Алиса спала рядом, свернувшись клубочком, и её дыхание было таким тихим, что Марк на секунду испугался — не умерла ли она во сне. Но нет, грудь мерно поднималась, и браслет на её руке слабо мерцал в предрассветных сумерках.
Он не стал её будить. Выскользнул из постели, накинул халат и пошёл в оранжерею. Ему нужно было увидеть чёрную орхидею — проверить, не случилось ли с ней чего-то за ночь. В последние дни он проверял цветок по нескольку раз за день, сам не зная, чего боится. Что орхидея завянет? Или, наоборот, распустится ещё больше, выпустив наружу ту странную фигурку, которая уже несколько недель росла в её сердцевине?
Когда он вошёл в оранжерею, воздух показался ему тяжелее обычного. Влажный, почти липкий, он пах не цветами и землёй, а чем-то сладковато-гнилостным — как фрукты, которые начали портиться изнутри. Марк включил свет и замер.
Чёрная орхидея стояла на своём месте в центре комнаты, окружённая кольцом белых лилий. Лилии за ночь распустились все до единой — хотя обычно они раскрываются постепенно, по несколько штук в день. Теперь они белели в полумраке, как черепа, и их тяжёлый, дурманящий запах смешивался с гнилостным ароматом орхидеи.
Но не это было страшнее всего.
Фигурка внутри цветка исчезла.
Марк подошёл ближе, вгляделся. В центре орхидеи, там, где раньше находился тот скрюченный зародыш, теперь зияла маленькая чёрная пустота — как пуповина, от которой отрезали плод. Лепестки были целы, тычинки тоже, но то, что росло между ними, пропало. Исчезло. Растворилось.
— Нет, — прошептал Марк. — Этого не может быть.
Он осторожно раздвинул лепестки пальцами. Внутри было сухо и пусто. Только на самом дне цветка, в углублении чашелистика, блестела капля жидкости — тёмной, почти чёрной, похожей на загустевшую кровь. Марк поднёс палец, но не решился прикоснуться.
Из спальни донёсся звук — Алиса проснулась и звала его. Голос у неё был сонным, чуть хриплым, но обычным, без той металлической нотки, которая появилась в последние дни.
— Марк? Ты где?
— Здесь, — отозвался он, выходя из оранжереи и закрывая за собой дверь. — В цветах.
Он не стал рассказывать ей об орхидее. Не сегодня. Сегодня должен был быть её день — день, когда она впервые выйдет на большую сцену и споёт так, что весь город ахнет. Нельзя было омрачать этот день странными страхами и глупыми суевериями.
Алиса уже сидела на кровати, протирая глаза. Она выглядела отдохнувшей — впервые за последнюю неделю. Щёки порозовели, тени под глазами исчезли, и даже браслет на её руке, казалось, светился мягче и теплее.
— Доброе утро, — сказала она, потягиваясь. — Сегодня большой день.
— Огромный, — согласился Марк, садясь рядом и обнимая её за плечи. — Ты готова?
— Кажется, да. — Она помолчала. — Мне снился странный сон. Будто я стою на сцене, и в зале нет никого, кроме цветов. Тысячи цветов сидят в креслах, как люди, и смотрят на меня. И когда я запела, они начали распускаться. Все сразу. Весь зал стал одним огромным цветком.
— Красивый сон, — сказал Марк, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Я не знаю, красивый ли, — ответила Алиса. — В конце сцена провалилась, и я упала в темноту. А когда упала, оказалось, что я не падаю, а лечу. И вокруг меня — звёзды. Или споры. Я не поняла.
Марк поцеловал её в макушку.
— Сны — это просто сны, — сказал он. — Сегодня всё будет хорошо.
До вечера они готовились.
Марк отвёз в театр корзину с цветами — искусственными, как того требовали правила «Ройяла». Он долго спорил с Харрисом, можно ли принести настоящие, но старый директор был непреклонен: «Правило есть правило. Живые цветы на сцене запрещены с 1923 года». Марк не стал настаивать. Искусственные розы и лилии, сделанные из шёлка и бумаги, выглядели почти как настоящие, особенно издалека.
Алиса осталась дома, чтобы подготовиться. Она приняла долгую ванну с маслом жожоба, вымыла волосы, надела платье — то самое, синее, как вечернее небо, в котором Марк впервые увидел её по-настоящему красивой. Она почти не пользовалась косметикой — только чуть подвела глаза и нанесла бледно-розовую помаду. Когда она вышла из спальни, Марк забыл, как дышать.
— Ты прекрасна, — сказал он.
— Я знаю, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Ты тоже ничего.
Он был в чёрном костюме, который надевал всего дважды в жизни — на похороны матери и на свадьбу друга, который теперь жил в Австралии и не звонил. Костюм висел мешковато, но Алиса сказала, что так даже лучше — «ты похож на поэта, у которого нет денег на портного».
Они вышли из дома в сумерках. Туман немного рассеялся, но воздух оставался влажным и холодным. Горели фонари, и их жёлтый свет падал на мокрый асфальт, создавая ореолы, похожие на нимбы. Марк поймал себя на мысли, что всё происходящее похоже на сон — или на фильм, который он смотрит со стороны.
В театре уже собирались гости. Харрис разослал приглашения — не много, человек пятьдесят: старые друзья театра, знакомые музыканты, пара критиков из местных газет. Все сидели в фойе, пили шампанское и перешёптывались. Марк заметил среди них Гектора — старый гримёр пришёл в помятом пиджаке, но с идеально завязанным галстуком. Гектор поймал взгляд Марка и едва заметно покачал головой. Предупреждение? Или просто дурное настроение?
— Всё будет хорошо, — прошептал Марк себе под нос, отводя Алису к служебному входу.
В гримёрной пахло пудрой и старым деревом. Алиса села перед зеркалом, окружённая лампочками, как кинозвезда. Марк стоял за её спиной и смотрел на их отражения — двое молодых людей, почти красивых, почти счастливых. «Почти» — это слово преследовало его в последние дни.
— Ты будешь сидеть в первом ряду? — спросила Алиса, поправляя браслет.
— В первом. Слева. Чтобы ты могла видеть меня.
— А я буду петь для тебя, — сказала она. — Для всех остальных — просто так.
Кто-то постучал в дверь. Это был Харрис.
— Через десять минут, — сказал он. — Вы готовы?
— Готова, — ответила Алиса.
Марк наклонился и поцеловал её в щёку.
— Удачи, — прошептал он.
— Мне не нужна удача, — улыбнулась она. — Мне нужен только ты.
Он вышел в зал и сел в первое кресло слева. Вокруг него рассаживались зрители. Кто-то кашлял, кто-то шелестел программками. Свет в зале притушили, занавес был ещё закрыт. Марк почувствовал, как колотится его сердце — гулко, тяжело, как кузнечный молот.
Занавес поехал вверх.
Сцена была пуста. Только в центре стояла корзина с искусственными цветами — теми самыми, которые Марк принёс днём. И Алиса. Она вышла из-за кулис медленно, плавно, как привидение. В синем платье, с распущенными волосами, без микрофона — Харрис сказал, что в этом зале микрофон не нужен, голос и так слышен в каждой точке зала.
Алиса поклонилась. Зал ответил жидкими аплодисментами — народ ещё не понял, чего ждать. Она закрыла глаза. Сделала тот самый глубокий вдох, который Марк уже видел на репетиции. И запела.
Сначала это была «Casta Diva» — та самая ария Нормы, которую Алиса любила больше всего. Голос вырвался из неё чистый и сильный, но не агрессивный — мягкий, как бархат, и в то же время пронзительный, как игла. Марк почувствовал, как по спине побежали мурашки. Рядом с ним кто-то всхлипнул — женщина в синем, средних лет, вытирала слёзы.
Цветы в корзине — искусственные, шёлковые — шевельнулись. Марк сначала подумал, что ему показалось. Но нет. Лепестки бумажных роз слегка колебались, хотя никакого ветра на сцене не было. Алиса пела, и шёлк отзывался на её голос, как настоящий.
«Это невозможно», — подумал Марк. Но понимал, что для Алисы нет ничего невозможного.
Ария закончилась. Зал взорвался аплодисментами. Алиса открыла глаза, улыбнулась и поклонилась. Затем посмотрела в зал — прямо на Марка. На секунду их взгляды встретились, и он увидел в её глазах не только радость, но и что-то ещё. Что-то тёмное, что росло в ней вместе с голосом.
— Спасибо, — сказала она в зал. Её голос, усиленный акустикой, звучал непривычно громко. — Следующая ария — старинная. Я не знаю её названия. Она пришла ко мне во сне.
Зал затих. Алиса закрыла глаза снова. И запела вторую арию — ту самую, которую Марк слышал на репетиции. Низкую, тягучую, на незнакомом языке. Воздух в зале сгустился. Кто-то из зрителей закашлялся — но не от простуды, а от странного, сладковатого запаха, который вдруг наполнил зал. Запах был такой, будто вокруг распустились тысячи цветов, хотя цветов в зале не было — одни искусственные.
Марк посмотрел на корзину с цветами. И у него перехватило дыхание. Бумажные и шёлковые лепестки наливались цветом — розы становились алыми, лилии — белоснежными, даже зелень стеблей казалась сочной и живой. Искусственные цветы превращались в настоящие. Прямо на глазах у всех.
— Боже мой, — прошептал кто-то в первом ряду.
Алиса пела, не замечая ничего вокруг. Её голос поднимался всё выше, выше, и люстры в зале начали звенеть — сначала тихо, потом громче, и вот уже все хрустальные подвески пели в унисон с ней, создавая какофонию звуков, от которой закладывало уши.
И тогда Марк увидел огонь.
Сначала маленький язычок пламени лизнул край занавеса. Потом второй — у самого пола. Через несколько секунд занавес горел уже вовсю, и огонь быстро распространялся на кулисы, на деревянные декорации, на балки под потолком.
— Пожар! — закричал кто-то в зале.
Люди повыскакивали с мест. Кто-то побежал к выходу, кто-то пытался тушить огонь пиджаками. Но пламя росло слишком быстро — казалось, оно питается не только деревом и тканью, но и голосом Алисы, который становился всё громче и пронзительнее.
Марк вскочил и рванул к сцене.
— Алиса! — закричал он. — Алиса, остановись!
Она не слышала. Или не хотела слышать. Она стояла в центре сцены, окружённая огнём, и пела. Её лицо было бледным, как полотно, но глаза горели — тёмным, безумным огнём, отражением пламени вокруг. Браслет на её руке сверкал так ярко, что на него больно было смотреть.
Марк вбежал на сцену. Жар ударил в лицо, как из открытой печи. Он закашлялся, зажмурился, но продолжал идти вперёд, протягивая руки к Алисе.
— Возьми меня за руку! — крикнул он. — Пожалуйста!
Алиса открыла глаза. На секунду в них вернулась осмысленность — она увидела Марка, узнала его. Её губы шевельнулись, пытаясь произнести его имя. Но вместо слов из горла вырвалась всё та же ария — громкая, жуткая, невозможная.
Потолок над сценой затрещал. Огромная балка, объятая пламенем, рухнула вниз, перегородив путь Марку. Он отшатнулся, прикрывая лицо от искр. А когда поднял голову, Алиса исчезла.
— Алиса! — закричал он, бросаясь вперёд, но чьи-то сильные руки схватили его сзади и потащили прочь.
— Уходи! — орал Харрис, волоча Марка к выходу. — Всё сгорит! Уходи!
— Алиса там! — Марк вырывался, но старик держал крепко. — Она там, я видел!
— Её там нет, — сказал Харрис, и голос его был странно спокоен. — Посмотри. На сцене никого.
Марк повернул голову. Сквозь дым и пламя он увидел пустую сцену. Алиса исчезла. Не упала, не убежала — просто растворилась в воздухе, как будто её и не было никогда.
Пожар тушили три часа.
Приехало пять машин, полтора десятка пожарных. Театр «Ройял» выгорел почти полностью — уцелели только каменные стены и фасад с кариатидами. Внутри всё превратилось в чёрное месиво из обгоревшего дерева, расплавленного металла и пепла.
Марк сидел на противоположной стороне улицы, укутанный в одеяло, которое дала какая-то женщина из соседнего дома. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел, как пожарные выносят из здания обугленные обломки.
— Тело не нашли, — сказал старший пожарный, подходя к нему. — Ни в зрительном зале, ни на сцене. Никаких останков. Ваша девушка могла выбраться через запасной выход до того, как огонь перекрыл пути.
— Она не выбралась, — тихо сказал Марк. — Я видел. Она исчезла.
Пожарный переглянулся с коллегой. Они думали, что у парня шок, что он говорит несуразности. Марк не стал спорить.
Ему дали стакан воды, отвели в участок, задали вопросы. Он отвечал односложно, не глядя на полицейских. В голове у него была только одна картинка — Алиса в центре сцены, окружённая огнём, и её глаза, горящие чёрным светом.
Под утро его отпустили. Он вернулся домой пешком — шёл по пустым, мокрым от тумана улицам, не чувствуя ног. Дверь в лавку была открыта — он забыл запереть её, уезжая в театр. В оранжерее горел свет.
Чёрная орхидея стояла на своём месте. Лепестки её были раскрыты полностью, и на них блестели капли воды — или слёз. А в центре, там, где раньше была пустота, снова росла фигурка. Но теперь она была больше. Гораздо больше. У неё появились черты лица — тонкие, неестественно правильные. Она напоминала…
Марк отшатнулся. Фигурка напоминала Алису.
Он схватил горшок, выбежал из оранжереи и швырнул его об стену в переулке. Горшок разбился, земля рассыпалась, чёрные корни орхидеи извивались на мостовой, как черви. Марк наступил на цветок каблуком, растёр в грязь. Потом ещё раз. Потом ещё, пока от лепестков не осталось мокрое пятно.
Он вернулся в дом, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений.
А утром, когда проснулся, пошёл в оранжерею — засохшие цветы, пустые горшки, тишина. И на подоконнике, там, где раньше стояла чёрная орхидея, лежал браслет. Золотая цепочка с чёрным бутоном.
Браслет Алисы.
Тот самый, который был на её руке, когда она пела в театре.
Марк взял браслет в руки. Металл был холодным, а бутон — сухим и твёрдым, как камень. Он поднёс его к лицу и понюхал. Пахло гарью. И ещё чем-то сладким, знакомым — духами «Чёрный лотос».
Он сел на пол оранжереи, обнял колени и заплакал. Впервые за много лет. Плакал долго, навзрыд, как ребёнок. А когда слёзы кончились, осталась только пустота. Та самая пустота, которую не заполнить даже самыми красивыми цветами.
Тело Алисы так и не нашли. Ни тогда, ни через год, ни через три. Полиция закрыла дело за отсутствием состава преступления. В театре «Ройял» так и не восстановили — здание стояло заброшенным, пока через пять лет его не снесли, построив на том месте парковку.
Но Марк знал правду. Алиса не сгорела. Она проросла. Где-то в темноте, под землёй, среди корней и пепла, она ждала своего часа. Ждала, когда Марк снова начнёт поливать браслет кровью.
И он начал.
Спустя три года, когда боль притупилась настолько, что стала терпимой, он взял иглу и проколол палец. Капля упала на чёрный бутон. Бутон шевельнулся.
И в ту же ночь ему приснилась оранжерея, полная чёрных цветов, и голос, поющий без слов.
Голос Алисы.
Или не её.
Глава 5. Кровь вместо воды
Первые три месяца после пожара Марк прожил как в тумане.
Он почти не выходил из дома. Занавесил окна в спальне чёрной тканью, чтобы не видеть дневного света. Не брился, не мылся, не ел — только пил воду и иногда жевал сухой хлеб, когда живот начинало сводить от голода. Он сидел в оранжерее среди засыхающих цветов и смотрел на пустой подоконник, где раньше стояла чёрная орхидея. Браслет он спрятал в ящик комода — не мог на него смотреть. Золотая цепочка и чёрный бутон напоминали ему о том, чего он лишился. О том, кого он не смог спасти.
Ему снились одни и те же сны. Алиса стояла в центре горящего театра и пела. Марк бежал к ней, но расстояние не сокращалось — чем быстрее он бежал, тем дальше она становилась. А потом сцена проваливалась, и он падал в бесконечную чёрную пустоту, где не было ни звука, ни света, только запах гари и сладких духов «Чёрный лотос».
Иногда он просыпался с криком. Иногда — с мокрым от слёз лицом. Иногда не просыпался вовсе — просто лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждал, когда наступит утро.
Клиенты звонили. Сначала каждый день — спрашивали, когда откроется лавка, когда можно будет забрать заказы. Марк не отвечал. Потом звонки стали реже — раз в два-три дня. Потом раз в неделю. Потом смолкли совсем. Люди быстро забывают тех, кто исчезает из их поля зрения.
Гектор пришёл через месяц. Старый гримёр постучал в дверь, и когда Марк не открыл, просунул под дверь записку: «Ты не виноват. Её голос был сильнее огня. Приходи в себя, мальчик». Марк прочитал записку и сжёг её на газовой плите, глядя, как бумага скручивается в пепел.
Харрис прислал письмо с соболезнованиями. Он писал, что театр не будут восстанавливать — страховка не покрыла ущерб, а городские власти решили снести здание и построить на его месте парковку. «Алиса была талантливейшей певицей, какую мне доводилось слышать, — писал Харрис. — Её голос останется в моей памяти навсегда. Примите мои искренние соболезнования». Марк не ответил на письмо. Он вообще перестал отвечать кому-либо.
К концу третьего месяца он понял, что если так продолжится, он умрёт. Не от голода — от безволия. Он просто перестанет существовать, растворится в тоске, как аспирин в стакане воды. И тогда — может быть, впервые за всё это время — он подумал о цветах.
Он встал, пошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрел чужой человек — с впалыми щеками, чёрными кругами под глазами, отросшей щетиной и тусклым, мёртвым взглядом. Марк долго разглядывал себя, потом включил воду, побрился, принял душ. Надел чистую одежду. Вышел в оранжерею.
Большинство растений засохли. Лилии превратились в коричневые скелеты, розы осыпались, оставив только голые шипастые стебли. Кактусы ещё держались — они вообще живучие, — но даже они съёжились и пожелтели. Марк обошёл оранжерею, трогая сухие листья, и вдруг почувствовал странное спокойствие. Смерть цветов была ему понятна. Она была честной. Она не обманывала, как жизнь.
Он взял лейку, налил воды и начал поливать уцелевшие растения. Его руки двигались автоматически, без мысли, как у механической куклы. Он полил кактусы, потом фикус, потом увядшую герберу. И когда он уже собирался поставить лейку на место, его взгляд упал на ящик комода — тот самый, где лежал браслет.
Он не собирался его доставать. Он поклялся себе, что никогда больше не прикоснётся к этой вещи. Но руки зажили своей жизнью. Они открыли ящик, нащупали холодный металл, вытащили браслет на свет.
Бутон на цепочке выглядел мёртвым. Чёрным, сухим, сморщенным — как мумия цветка. Марк провёл по нему пальцем, и чешуйка высохшего лепестка отвалилась и упала на пол. Он поднял её, растёр между пальцами — она рассыпалась в пыль.
— Зачем ты мне это оставила? — прошептал он, обращаясь к пустой оранжерее. — Чтобы я мучился?
Браслет не ответил. Конечно.
Марк положил его на подоконник — туда, где раньше стояла чёрная орхидея. Он не знал, зачем это сделал. Может быть, чтобы напоминание о ней всегда было перед глазами. Может быть, чтобы наказать себя. А может быть, из глупой, детской надежды, что если посадить бутон в правильное место, он снова прорастёт.
В тот же вечер он порезался.
Он готовил ужин — впервые за долгое время — и нарезал помидоры тупым ножом. Лезвие соскользнуло с твёрдой шкурки и полоснуло по подушечке указательного пальца. Марк выругался, сунул палец в рот, чтобы остановить кровь. Кровь была тёплой и солёной.
Он не знал, почему подошёл к подоконнику. Какая-то неведомая сила толкнула его. Он вынул палец изо рта — кровь всё ещё сочилась, капала на пол. И Марк, не думая, протянул руку над браслетом. Капля упала на чёрный бутон.
Бутон шевельнулся.
Марк замер, не веря своим глазам. Ему показалось, или сухой, мёртвый цветок действительно дрогнул? Он наклонился ближе, вглядываясь. Бутон лежал неподвижно — чёрный, сморщенный, как и раньше. «Показалось», — решил Марк. Усталость, недосып, галлюцинации.
Но на следующий день бутон изменился.
Он стал чуть-чуть крупнее. Всего на миллиметр, но Марк заметил. И цвет его из мёртво-чёрного превратился в тёмно-бордовый, почти фиолетовый — как засохшая кровь. Марк провёл пальцем по поверхности бутона. Она была уже не сухой, а влажной. Чуть липкой. Как свежая рана.
С этого дня начался ритуал.
Сначала Марк поливал бутон своей кровью раз в неделю. Он делал маленький надрез на пальце, выдавливал две-три капли на чёрный лепесток и ждал. Бутон впитывал кровь, как губка — не оставляя следов. И после каждого кормления он становился чуть больше, чуть живее, чуть ярче.
Через месяц бутон раскрылся.
Это случилось ночью. Марк проснулся от странного запаха — сладкого, приторного, похожего на запах разлагающихся фруктов. Он вскочил с кровати и побежал в оранжерею. Браслет лежал на подоконнике, и бутон на нём распустился в крошечный цветок — не больше ногтя, но уже узнаваемый. Чёрные лепестки, фиолетовая сердцевина. Миниатюрная копия той орхидеи, которую Марк уничтожил.
— Алиса, — прошептал он, прикасаясь к цветку. — Это ты?
Цветок, конечно, не ответил. Но Марку показалось, что лепестки под его пальцами потеплели, стали почти горячими. Как живое тело.
Он больше не мог остановиться.
Ритуал стал ежедневным. Каждое утро и каждый вечер Марк брал иглу — тонкую, стерильную, купленную в аптеке — и прокалывал палец. Три капли крови падали на цветок. Цветок раскрывался всё шире. Лепестки его росли, становясь длиннее и тоньше. А в центре начала формироваться та самая странная фигурка — зародыш, похожий на скрюченного младенца, которого Марк видел в первой чёрной орхидее.
