Полная версия
Марк не знал, стоит ли рассказывать о странных эффектах, которые сопровождают пение Алисы. Он решил пока промолчать.
— Она хочет спеть в главном зале, — сказал Марк. — Двадцатого декабря. Что для этого нужно?
— Не так много, как вы думаете, — ответил Харрис. — Зал свободен. Нужно только оплатить аренду и услуги звукорежиссёра. И, разумеется, продать билеты. Вы планируете брать плату за вход?
— Думаю, нет. Это будет… закрытый показ. Только для приглашённых.
Харрис кивнул, словно ожидал такого ответа.
— Хорошо. Тогда всё просто. Я выделю вам зал на вечер, с семи до одиннадцати. Свет, звук — всё включено. Мои ребята помогут. — Он сделал паузу. — Только скажите Алисе: пусть не перенапрягается. У голоса есть предел, и если его переступить…
— Я прослежу, — сказал Марк.
— Я надеюсь, — ответил Харрис, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Или на предчувствие.
Вернувшись в лавку, Марк застал Алису за странным занятием. Она стояла у стеллажа с кактусами — самыми нелюбимыми растениями Марка, колючими и угрюмыми — и что-то нашёптывала им. Марк прислушался.
— Растите, — шептала Алиса. — Вы такие одинокие. Все боятся ваших иголок, но вы просто защищаетесь. Я понимаю.
Один из кактусов — маленький, круглый, похожий на зелёного ежа — вдруг выпустил крошечный бутон на самом верху. Белый, с розовыми краями. Марк не видел такого ни разу за три года, что держал этот кактус.
— Ты говоришь с ними, — сказал он.
Алиса обернулась. Увидела Марка, улыбнулась — но улыбка была виноватой.
— Они отвечают, — сказала она. — Не словами, конечно. Но я чувствую. Кактусы очень терпеливые. Они ждут годами, чтобы кто-то их полюбил.
Марк подошёл и встал рядом.
— В театре всё в порядке, — сказал он. — Двадцатого декабря. У тебя будет сцена.
Алиса вздохнула — выдох был долгим и дрожащим.
— Спасибо, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, что это для меня значит.
— Тогда расскажи, — попросил Марк.
Они сели на пол прямо между стеллажами, как дети. Алиса обхватила колени руками и уставилась в одну точку.
— Моя бабушка, — начала она, — была не просто флористом. Она была… хранительницей. У неё был сад, которого никто не видел. Спрятанный в горах, за городом. Она водила меня туда, когда я была маленькой. И там росли цветы, которых нет больше нигде. Она говорила, что они слышат голоса. Что если спеть правильную ноту, можно заставить их раскрыться в любое время года.
— И что случилось с этим садом?
— Бабушка умерла, — голос Алисы дрогнул. — А я не смогла его найти. Горы изменились, тропинки заросли. Я искала несколько лет, но без неё… без её голоса сад закрылся.
Марк взял её за руку.
— Ты думаешь, если споешь в театре, сад откроется?
— Не знаю. — Алиса покачала головой. — Но чувствую, что должна попробовать. Это как незаконченное дело. Если я не спою на настоящей сцене, то никогда не смогу простить себя.
— Ты споёшь, — сказал Марк. — А я буду сидеть в первом ряду, и смотреть на тебя.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она улыбнулась — той улыбкой, которая делала её лицо почти прозрачным, как лепесток. И Марк подумал, что ни за что на свете не отдал бы этот момент.
Время до двадцатого декабря пролетело как одно мгновение. Марк и Алиса готовились. Она репетировала каждый день — в лавке, дома, иногда в парке, если было достаточно безлюдно. Марк замечал, что чем дольше она поёт, тем сильнее становится её влияние на цветы. Теперь даже сухие ветки, которые он хранил в «банке памяти», начинали зеленеть, когда Алиса брала особенно высокую ноту.
Чёрная орхидея тем временем менялась. Фигурка в центре стала отчётливее. Теперь Марк не мог отрицать: это был зародыш. Маленькое, скрученное существо с едва различимыми чертами лица. Оно не двигалось, но иногда, под вечер, Марку казалось, что оно слегка пульсирует — как сердце, бьющееся под тонкой кожей лепестка.
Он не говорил об этом Алисе. Боялся, что она расстроится или, что ещё хуже, обрадуется. Он не знал, какой реакции ожидать. Но сам начинал испытывать неясную тревогу, смешанную с отвращением.
Однажды, за неделю до выступления, в лавку зашёл необычный клиент. Старик в чёрном пальто, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он долго ходил между стеллажами, не глядя на цветы — глядя куда-то в пол. Потом остановился у чёрной орхидеи и замер.
— Это ваша? — спросил он хриплым голосом.
— Да, — ответил Марк, подходя ближе. — Моя. Я вырастил её из семени.
— Из семени? — старик хмыкнул. — Семена чёрных орхидей не прорастают в неволе. Для этого нужна кровь.
Марк вздрогнул.
— О чём вы?
Старик повернулся к нему. В его глазах — жёлтых, с красными прожилками — мелькнула усмешка.
— Ни о чём, молодой человек. Просто старый ботаник. Я такие цветы видел только раз в жизни. В горах, в Эквадоре. У подножия вулкана, где много пепла. Там они и растут. На пепле. И на крови. — Он помолчал. — Девушка, которая поёт — она ваша невеста?
Марк удивился.
— Откуда вы знаете про девушку?
— Я слышал, — старик постучал пальцем по уху. — Весь город слышит. Она поёт каждую ночь. Люди думают, что это радио, но радио у нас нет.
Марк не знал, что Алиса поёт по ночам. Он спал крепко, как убитый, и не слышал.
— Берегите её, — сказал старик, направляясь к выходу. — Голос, который заставляет цвести, может заставить и увядать. Всё, что даёт жизнь, может её и отнять.
И он вышел, оставив после себя запах сырой земли и дешёвого табака.
Марк стоял, глядя на закрывшуюся дверь. В руке у него зазвенел браслет — тот самый, с чёрным бутоном, который он носил сам, сделанный на заказ по образу браслета Алисы. Она подарила ему его на день рождения, две недели назад.
— Всё будет хорошо, — сказал он вслух, чтобы заглушить голос тревоги. — Мы просто споём. И всё.
Но в ту ночь ему приснился сон. Он стоял в пустом театре «Ройял», на сцене, залитой красным светом. Алиса пела, но вместо неё из горла вылетали не ноты, а чёрные лепестки. Они кружились в воздухе, оседали на кресла, на пол, на Марка. А когда он поднял руку, чтобы стряхнуть их, то увидел, что его пальцы превратились в корни. Тонкие, коричневые, они уходили в пол и врастали в доски сцены.
Марк проснулся в холодном поту. Рядом, свернувшись калачиком, спала Алиса. Её лицо было спокойным, как у ребёнка. Браслет на её руке мерцал в темноте.
— Только бы ничего не случилось, — прошептал Марк. — Только бы этот вечер прошёл хорошо.
Он не знал, что вечер 20 декабря станет последним, когда он увидит Алису живой. Последним, когда он ещё верил, что голос может дарить только жизнь, а не отнимать её.
Чёрная орхидея в ту ночь раскрылась чуть шире. И фигурка внутри неё шевельнулась.
— Не могу. Это не включается по команде. Только когда я чувствую… что-то. Когда мне очень грустно или очень радостно.
— И сейчас? — спросил Марк. — Что ты чувствовала сейчас?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Её серые глаза потемнели, стали почти чёрными.
— Я чувствовала, что вы не боитесь, — сказала она. — Что вы не оттолкнёте меня. Этого достаточно.
Марк не оттолкнул. Вместо этого он подошёл к ней, взял её за руку — холодную, тонкую — и сказал:
— Никогда не бросай петь. Слышишь? Даже если цветы растут. Даже если мир сходит с ума. Твой голос — это дар.
Алиса улыбнулась. Впервые по-настоящему, без грусти. И в этот момент браслет на её запястье сверкнул так ярко, что Марку пришлось зажмуриться. А когда он открыл глаза, ему показалось, что бутон на браслете чуть-чуть раскрылся. Всего на миллиметр. Но он был в этом уверен.
Следующие два месяца стали лучшими в жизни Марка. Он и Алиса работали вместе, обедали вместе, иногда оставались после закрытия и пили чай, разговаривая о цветах, о музыке, о глупых вещах. Марк заметил, что влюбляется, но боялся признаться. Алиса была слишком необычной, слишком хрупкой и в то же время сильной. Он боялся спугнуть её.
А она всё чаще пела. Негромко, как бы про себя, но цветы в лавке отзывались. Розы становились пышнее, лилии — белее, даже старый фикус, который Марк почти похоронил, выпустил новые листья. Клиенты удивлялись и спрашивали, какое удобрение он использует. Марк улыбался и говорил: «Секрет фирмы».
Чёрная орхидея тем временем росла. У неё появилось четыре листа, и в центре показался крошечный бутон. Чёрный, как уголь. Марк каждый день подходил к нему, трогал пальцем и шептал: «Расти, малышка». Алиса смеялась над ним.
— Ты говоришь с цветами, как с детьми, — сказала она однажды.
— А ты поёшь им, — ответил Марк. — Мы оба сумасшедшие.
Она засмеялась — звонко, по-настоящему. Марк подумал, что этот смех он готов слушать вечно.
В тот вечер, когда орхидея, наконец, распустилась — а случилось это в середине ноября, под холодным дождём, стучавшим в окно — Марк понял, что больше не может молчать. Бутон раскрылся за одну ночь. Марк пришёл утром и замер. Перед ним стоял идеальный цветок. Чёрный, но не мёртвый. Внутри, в глубине лепестков, горел тёмно-фиолетовый огонь, словно в цветке застыл кусочек ночного неба.
— Алиса! — закричал Марк. — Иди сюда!
Она прибежала из подсобки, вытирая руки о фартук. Увидела орхидею и ахнула.
— Боже, — прошептала она. — Она прекрасна.
— Я люблю тебя, — сказал Марк.
Слова вырвались сами, без подготовки, без красивых предисловий. Просто воздух в комнате стал таким густым и тёплым, что ложь или молчание были бы кощунством.
Алиса повернулась к нему. Её лицо побелело.
— Не надо, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Не надо этого говорить.
— Почему?
— Потому что всё хорошее заканчивается. Потому что цветы вянут. Потому что я… — Она замолчала, сжала браслет на руке. — Я приношу несчастье.
Марк шагнул к ней и взял её за плечи.
— Ты приносишь жизнь, — сказал он. — Посмотри на орхидею. Посмотри на все цветы вокруг. Они живы только потому, что ты здесь.
— Нет, — покачала головой Алиса. — Они живы, потому что я… забираю жизнь из другого места. Так всегда работает. Равновесие. Где-то что-то умирает, когда я пою. Я чувствую это. Я чувствую пустоту.
Марк не понял, о чём она говорит. Но ему было всё равно. Он притянул её к себе и поцеловал. Сначала она сопротивлялась — слабо, скорее символически — а потом обмякла и прижалась к нему. Браслет на её руке врезался Марку в шею, и на секунду ему показалось, что бутон стал горячим. Но он списал это на кровь, прилившую к лицу.
Они стояли так посреди цветочной лавки, под дождём, стучащим в окна, и чёрная орхидея раскрывалась всё шире, выпуская тонкий, сладковатый запах — запах, который Марк потом будет помнить всю жизнь. Запах, который через два года вернётся к нему в оранжерее вместе с Эддой.
Но в тот момент он был просто счастлив. И не знал, что счастье — это самый опасный цветок из всех. Потому что оно цветёт недолго. А его увядание оставляет в сердце такую пустоту, которую не заполнить даже чёрными орхидеями, выросшими на пепле.
На следующий день Алиса пришла на работу с новым платьем — синим, как вечернее небо — и сказала:
— Марк, у меня есть предложение. Давай устроим выставку. Покажем людям чёрную орхидею. Я спою.
— Споешь? — удивился он. — Ты же боялась, что люди увидят… ну, как цветы реагируют.
— Я спою в театре, — сказала она. — Не здесь. Там другие акустика, другой свет. И никто не заметит, что цветы… ну, ты понимаешь.
Марк сомневался. Ему не нравилась идея выставлять Алису на публику, показывать её дар всему миру. Но она так смотрела на него — с надеждой, почти с мольбой — что он не смог отказать.
— Хорошо, — сказал он. — Какой театр?
— «Ройял», — ответила Алиса. — Я уже договорилась. Директор — старый друг моей бабушки. Он разрешил нам провести вечер через месяц. Двадцатого декабря.
Марк кивнул.
— Двадцатое декабря, — повторил он. — Запомню.
Он не знал, что запомнит эту дату навсегда. Но совсем по другой причине.
Чёрная орхидея тем временем цвела и пахла. Её лепестки становились всё темнее, а в центре, вместо привычных тычинок, росло что-то странное — маленький, твёрдый бугорок, похожий на зародыш. Марк не придал этому значения. Он думал, что это особенность редкого вида.
Если бы он знал правду, он бы вырвал орхидею с корнем и сжёг. Но он не знал. Он был влюблён. А любовь, как известно, делает людей слепыми к самым очевидным предупреждениям.
Глава 3. Оранжерея на костях
За десять дней до выступления Алиса начала просыпаться по ночам.
Сначала Марк не замечал этого — спал слишком крепко, утомлённый дневными заботами. Но однажды, в четвёртом часу утра, его разбудил холод. Кто-то открыл окно в спальне, и декабрьский воздух ворвался внутрь, влажный и колючий. Марк сел на кровати, поёжился. Рядом было пусто — Алиса ушла.
Он нашёл её в оранжерее. Она стояла босиком на холодном каменном полу, в одной ночной рубашке, и смотрела на чёрную орхидею. Цветок в темноте светился — слабо, едва заметно, как тлеющий уголёк.
— Алиса? — позвал Марк.
Она не обернулась. Её губы шевелились, но звука не было — она что-то шептала цветку.
— Ты замёрзнешь, — сказал Марк, подходя и накидывая ей на плечи одеяло. — Иди в постель.
— Он зовёт меня, — ответила Алиса, не отрывая взгляда от орхидеи. — Ты не слышишь?
— Кто?
— Цветок.
Марк прислушался. В оранжерее было тихо, только трубы гудели где-то в подвале, да за окном шуршал дождь. Но если стоять совсем близко к горшку, казалось, что из центра цветка — из той самой скрюченной фигурки — доносится едва уловимая вибрация. Не звук даже, а пульсация. Как сердцебиение плода в утробе.
— Это твоё воображение, — мягко сказал Марк. — Или моё. Нам обоим нужно выспаться.
Алиса, наконец, повернулась к нему. Её глаза в темноте казались двумя тёмными провалами — зрачки расширились так, что почти скрыли радужку.
— Моя бабушка говорила, что орхидеи — самые древние цветы на земле, — сказала она. — Они появились ещё до динозавров. Они видели, как континенты расходились, как горы поднимались из моря. В их ДНК записана память о мире, которого больше нет.
— Это красиво, — сказал Марк, хотя внутри у него всё сжалось. Её голос звучал не так, как обычно. В нём появилась металлическая нотка — жёсткая, холодная.
— Она говорила, что чёрные орхидеи — самые опасные. Потому что они питаются не землёй и водой, а чем-то другим. Чем-то, что люди носят внутри себя.
— Чем именно?
Алиса посмотрела на свои руки. Кончики её пальцев побелели от холода.
— Я не знаю, — сказала она. — И, наверное, не хочу знать.
Они вернулись в спальню, и Алиса долго не могла уснуть. Она лежала на спине, глядя в потолок, и иногда вздрагивала, словно кто-то звал её по имени. Марк лежал рядом, чувствуя, как между ними растёт что-то невидимое — тонкая, но прочная перегородка, сделанная из страха и недомолвок.
На следующий день Марк решил навестить Гектора.
Старый гримёр жил в маленькой квартирке на окраине, в доме с вечно сломанным лифтом и пахнущем кислой капустой подъезде. Гектору было под семьдесят, но он сохранил ясность ума и остроту языка, которые пугали молодых и раздражали старых. Он работал в «Ройяле» сорок пять лет, гримировал всех — от никому не известных статистов до звёзд, чьи имена вырезали на мемориальных досках. И он знал о театре больше, чем любой директор.
— А, цветочный мальчик, — сказал Гектор, открывая дверь. Он был в старом халате, с небритой щетиной и сигаретой в углу рта. — Проходи. Только не наступай на порог — нечисть затащишь.
Марк шагнул внутрь. Квартира Гектора напоминала склад театрального реквизита: всюду висели костюмы, на стульях лежали парики, стены были увешаны фотографиями в рамках — актёры в гриме, актёры без грима, сцены из спектаклей, закулисные снимки. Воздух пах пудрой, клеем и старыми сигаретными окурками.
— Чем обязан? — спросил Гектор, усаживаясь в кресло, которое скрипнуло под его весом, как живое.
— Я хочу поговорить об Алисе, — сказал Марк, садясь напротив.
— О девушке с голосом, — кивнул Гектор. — Да, я слышал. Она будет петь в «Ройяле»?
— Двадцатого декабря.
Гектор выпустил клуб дыма и долго смотрел, как он тает под потолком.
— Знаешь, сколько людей погибло в этом театре? — спросил он вдруг.
Марк опешил.
— Что? Я не…
— Три пожара. Один в 1912-м, сгорела костюмерная, погибла девушка-гардеробщица. Второй в 1944-м, во время бомбёжки, хотя бомбы упали за три квартала, а театр загорелся сам по себе. И третий — в 1987-м, уже при мне. Погиб старый осветитель. Говорили, что он был пьян и уронил свечу на занавес. Но свечей в театре не было.
Марк не понимал, к чему клонит Гектор.
— Ты хочешь сказать, что театр проклят?
— Я хочу сказать, что у сцены есть своя память, — ответил Гектор. — И своя жадность. Она пьёт голоса, эмоции, пот и кровь. Хорошие певцы отдают ей частицу себя, а плохие — всё без остатка. Твоя Алиса — она хорошая?
— Она не просто хорошая, — сказал Марк. — Она необыкновенная.
— Вот это и страшно, — вздохнул Гектор. — Слишком необыкновенные часто оставляют на сцене больше, чем планируют.
Он встал, подошёл к шкафу, достал оттуда пыльную коробку. Внутри оказался старый, потрёпанный блокнот с пожелтевшими страницами.
— Это дневник моей бабушки, — сказал Гектор. — Она работала в «Ройяле» уборщицей в двадцатые годы. Тут она записывала странные вещи. Театральные легенды, слухи, сплетни. Одна из них — о певице, которую называли «Орхидея».
Марк взял блокнот. Страницы были исписаны мелким, витиеватым почерком, почти нечитаемым.
— Что за певица?
— Итальянка. Выступала в «Ройяле» в 1923 году. Говорили, что её голос заставлял цветы распускаться прямо на сцене — их приносили в корзинах, как реквизит, но они были закрытыми. А когда она начинала петь — раскрывались. Публика была в восторге. — Гектор сделал паузу. — А потом, во время одной из арий, занавес загорелся. Пожар потушили быстро, но певица пропала. Не нашли ни её, ни её платья, ни украшений. Только на сцене, в том месте, где она стояла, выросла чёрная орхидея.
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— И что с ней случилось?
— Директор театра приказал выбросить цветок. Но он вырос снова. И снова. Каждый раз на одном и том же месте — в центре сцены. В конце концов, кто-то из рабочих срубил доски и заменил их новыми, а старые сжёг. Цветок исчез.
— Но это просто легенда, — сказал Марк, откладывая блокнот. — Сказка, которую рассказывают новичкам.
— Конечно, — усмехнулся Гектор. — Конечно, сказка. Но почему тогда в театре до сих пор запрещено ставить живые цветы на сцену? Почему все букеты, которые дарят артистам, должны быть искусственными? Это правило действует уже сто лет.
Марк не знал. Он никогда не был в театре достаточно долго, чтобы заметить такие детали.
— Ты предупреждаешь меня, чтобы я отговорил Алису от выступления? — спросил он.
— Я просто рассказываю тебе истории, — ответил Гектор, туша сигарету о дно пепельницы. — А ты уж сам решай, что с ними делать.
Марк ушёл от старика в тяжёлом настроении. В кармане лежал блокнот — Гектор позволил взять его на время, сказав: «Прочитай, может, что-то поймёшь». Но Марк не был уверен, что хочет что-то понимать. Игнорировать предупреждения было легче.
Вернувшись в лавку, он застал Алису за необычным занятием. Она переставляла горшки с цветами — не просто так, а по какой-то своей системе. Марк заметил, что чёрная орхидея теперь стояла не на подоконнике, а в центре комнаты, окружённая кольцом из белых лилий. Как король на троне.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Создаю порядок, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Раньше цветы стояли хаотично. Они не чувствовали себя в безопасности. Теперь у каждого есть своё место.
Марк оглядел оранжерею. Действительно, всё было расставлено иначе: высокие растения позади, низкие — впереди, цветущие — ближе к свету, зелёные — в полутени. В этой симметрии было что-то тревожное, как в саду, который слишком правильный, чтобы быть живым.
— Алиса, — осторожно начал Марк. — Ты не думала, что нужно… ну, провериться у врача? Ты мало ешь, почти не спишь, говоришь с цветами.
— Цветы слушают лучше, чем люди, — отрезала она. — И я не больна. Я никогда не чувствовала себя лучше.
Она повернулась к нему, и Марк увидел, что её глаза изменились. В них появился блеск — лихорадочный, нездоровый. Зрачки снова были расширены, хотя в оранжерее горело достаточно ламп.
— Иди сюда, — позвала она, протягивая руку.
Марк подошёл. Она взяла его ладонь и прижала к своей груди — там, где сердце. И он почувствовал, что сердце бьётся не ритмично, а странно — то замирая, то ускоряясь, как птица в клетке.
— Чувствуешь? — спросила она. — Оно поёт.
— Сердце не поёт, — тихо сказал Марк. — Сердце качает кровь.
— Моё поёт. Оно всегда пело. Просто раньше я не слышала.
Она отпустила его руку и вернулась к цветам. Марк стоял и смотрел на неё, чувствуя, как между ними снова вырастает та невидимая стена — холодная, плотная, как стекло оранжереи. Он вспомнил слова Гектора: «Слишком необыкновенные часто оставляют на сцене больше, чем планируют». И ему стало страшно.
На следующий день они поехали в театр на первую репетицию.
Зал «Ройяла» пустым выглядел огромным и враждебным. Красные бархатные кресла стояли ровными рядами, как солдаты перед боем. Сцена была тёмной, занавес опущен. Харрис встретил их в фойе и провёл за кулисы.
— Мы оставили вам центральный круг, — сказал он, указывая на отмеченное мелом место на сцене. — Отсюда лучший звук. Акустика здесь уникальная: голос не теряется, а отражается от купола и возвращается с усиленной громкостью.
Алиса вышла на сцену. Она была в простом сером платье, без косметики, с распущенными волосами. Но как только она ступила на доски, её фигура изменилась. Она выпрямилась, подняла голову, и в ней появилась та самая сценическая стать, которую Марк видел только у настоящих артистов.
— Можно попробовать? — спросила она у Харриса.
— Разумеется, — кивнул тот. — Звукорежиссёр уже на месте.
Алиса закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И запела.
Звук, который вырвался из её горла, был таким мощным, что Марк инстинктивно пригнулся. Это была не знакомая ей колыбельная — нет, что-то другое, чужое и древнее. Она пела на языке, которого Марк никогда не слышал, но который казался ему почему-то знакомым, словно он знал его во сне.
Стены театра задрожали. Люстры зазвенели — тысячи хрустальных подвесок запели в ответ. Алиса пела, и её голос поднимался всё выше, выше, пока не достиг такой ноты, что у Марка заложило уши.
— Хватит! — крикнул Харрис. — Пожалуйста, хватит!
Алиса замолкла так же внезапно, как и начала. Открыла глаза и посмотрела в зал. На её лице было выражение удивления — такое, будто она сама не ожидала, что сможет издать этот звук.
— Что это было? — спросил Марк, выходя из-за кулис. У него звенело в ушах.
— Это была «Ave Maria», — сказал Харрис, медленно приближаясь. — Но не Шуберта. Гораздо более старая. Средневековая, наверное. Откуда вы её знаете?
Алиса покачала головой.
— Я не знаю, — прошептала она. — Она просто… пришла. Как будто кто-то вложил её мне в голову.
— Это голос, — сказал Харрис, и в его голосе звучало благоговение, смешанное с ужасом. — Такой голос рождается раз в столетие. Но он никогда не приходит один.
— Что значит «не приходит один»? — спросил Марк.
Харрис посмотрел на него долгим взглядом.
— За таким голосом всегда следует что-то тёмное. Муза и демон — две стороны одной медали.
Марк хотел спросить, что именно следует, но Алиса вдруг пошатнулась и схватилась за грудь. Лицо её побледнело, губы посинели.
