Я не ведьма, я в МФЦ работаю!

— Файл.

— Да?

— Заткнись.

— Не могу. Я говорящий кот. Это моя функция теперь — озвучивать неудобную правду. Кстати, паштет принесла?

— Принесла.

— С лососем?

— С лососем.

— Ладно. Тогда я помолчу. Минут пять. Из благодарности.

Он замолчал ровно на четыре минуты.

— Коржикова.

— Что, Файл?

— Он хороший.

— Кто?

— Мужик с ключом. Он тебе овсяную печеньку домовому оставил, помнишь? Нормальные люди так не делают. Только те, кто видит то, что другие не замечают.

Таша посмотрела на кота. Кот посмотрел на Ташу.

— Спасибо, Файл, — тихо сказала она.

— Не за что. Но корм всё равно поменяй.

Она легла на диван, накрылась пледом и закрыла глаза. На внутренней стороне век плыли голубые трещины, блестящие трубы и большая тёплая рука, которая держала её за локоть ровно на три секунды дольше, чем нужно.

За окном над Липецком мерцало голубое зарево. С каждым вечером чуть ярче. С каждой ночью чуть ближе.

А в подвале дома четырнадцать по улице Коммунистической синяя изолента на трещине тихо потрескивала. Она держала. Пока держала.

Но Источник дышал всё глубже.

Глава 7. «Гномы знают больше, чем говорят»

Глава 7. «Гномы знают больше, чем говорят»

Во вторник второй недели кризиса Таша и Семён поехали к гномам. Идея принадлежала Семёну. Он позвонил в семь утра, когда Таша ещё только пыталась договориться с Файлом о добровольной депортации кота с её подушки.

— Таша, нам нужны карты подземных коммуникаций. Не наши, городские — те дырявые, как швейцарский сыр. А настоящие. Гномьи. Они рыли тоннели под Липецком задолго до того, как тут появился первый водопровод.

— И они нам их просто так отдадут? — Таша зевнула, прижимая трубку к уху плечом. — Гномы народ прижимистый. Даже за копию свидетельства о рождении они требуют уважения, три печати и иногда — рецепт медовухи.

— Нет, не просто так. Но Бронк Железнозад мне должен. Я ему в прошлом году трубу в кузне чинил бесплатно. В той самой, нелегальной, на Соколе.

— Ты чинил трубу гному бесплатно? — удивилась Таша.

— Он тогда только переехал. Соседка-эльфийка затопила его кузню слезами восторга от какой-то там медитации, — усмехнулся Семён. — Вода пошла в вытяжку. Бронк был готов идти наверх с топором. Я починил трубу, поставил обратный клапан и взял с него клятву, что он не устроит в доме межрасовую резню. С тех пор он считает меня кровным братом.

Таша хмыкнула.

— Учитывая, что на прошлой неделе они с Эльриэль ушли с приёма в одном автобусе и даже не пытались друг друга убить, твой обратный клапан работает отлично.

Гномий квартал располагался в Новолипецке, вплотную к забору НЛМК. Это было место, где промышленный гигантизм комбината встречался с подземным прагматизмом подгорного народа. Район выглядел так, будто обычные панельные пятиэтажки прошли курс суровой мужской терапии: потолки в подъездах были срезаны до метра пятидесяти, подвалы углублены на три этажа вниз, а на балконах вместо белья сушились кольчуги и висели связки сушеного солода. Гномы обожали Новолипецк за близость к раскаленному металлу и специфический запах серы, который они считали «ароматом родины».

Бронк ждал их у входа в заведение с вывеской «Кувалда и Кружка». Вывеска была кованая, весом в полтонны, и крепилась к стене такими болтами, что могла бы выдержать прямое попадание метеорита.

— Трубников! — Бронк хлопнул Семёна по колену, поскольку выше не дотянулся. — И Коржикова! Бумажная душа Сокола! Заходите, пока эль не остыл. Дед ждёт. Только пригнитесь, тут потолки для уважаемых мастеров, а не для жирафов.

Внутри «Кувалды и Кружки» было темно, жарко и пахло так, будто здесь одновременно варили пиво и ковали мечи. Низкие потолки из грубого камня давили на психику, но Семён сложился в три погибели и уверенно продвигался вглубь зала. Таша чувствовала себя чуть комфортнее, но всё равно дважды задела плечом свисающие с потолка фонари.

За стойкой стоял гном с бородой, заплетенной в сложный узел, напоминающий схему липецких теплосетей. Он молча поставил перед ними две кружки эля. Эль был тёмный, густой и такой плотный, что в нём, кажется, могла стоять ложка.

— Пейте, — скомандовал Бронк. — Это традиция. Кто не пьёт наш эль, тот не достоин слушать наши тайны.

Таша сделала глоток. Мир на мгновение замер, а потом в желудке взорвалась маленькая, но очень уютная сверхновая. Эль был крепче любого напитка, который она пробовала, но Таша не дрогнула. Она мысленно поблагодарила каждый съеденный эклер. Семьдесят килограммов — это не просто вес, это огромный биологический фильтр. Масса тела позволяла ей переваривать гномий эль с той же невозмутимостью, с какой она принимала жалобы на ТСЖ.

— Ничего так, — сказала Таша, вытирая пену.

Бронк уважительно крякнул. Семён допил свою кружку наполовину и даже не поморщился. Гномы за соседним столом одобрительно загудели.

В этот момент дверь «Кувалды и Кружки» распахнулась. В полумрак, пропахший дымом и металлом, шагнуло нечто совершенно чужеродное.

Эльриэль.

В изумрудно-зелёном эко-платье, с идеально уложенными светлыми волосами и выражением лица женщины, которая случайно зашла в общественный туалет на вокзале.

В пивной мгновенно повисла тишина. Пара гномов за соседним столом поперхнулась элем. Эльфийка брезгливо огляделась, нашла взглядом Бронка и, не обращая внимания на повисшие челюсти, грациозно подошла к их столу.

— Железнозад, — мелодично, но с угрозой произнесла она. — Ты забыл выключить свою адскую печь на балконе. Моя лоза сохнет от твоих тепловых выбросов.

Бронк покраснел так, что стал сливаться с цветом своей бороды.

— Ушастая, ты что тут забыла?! Это гномье заведение! Тут приличные мастера отдыхают! И вообще, я горн на минимум поставил!

— Твой «минимум» плавит пластик на моих окнах, — парировала Эльриэль. Затем она перевела взгляд на Ташу и слегка приподняла идеальную бровь. — Коржикова? А вы что здесь делаете? Инспектируете санитарные условия?

— Пью эль, Эльриэль, — спокойно ответила Таша, отодвигая пустую кружку. — И приобщаюсь к подземной культуре.

Эльфийка посмотрела на кружку так, словно в ней плавала дохлая жаба. Потом перевела взгляд на Семёна, который молча наблюдал за сценой.

— Сантехник, — констатировала она. — Понятно. Бронк, если через полчаса температура на балконе не упадет, я вызову муниципальную пожарную охрану. И натравлю на тебя пчел. Тех самых, магических.

Она развернулась и направилась к выходу. Гномы расступались перед ней, как перед ледоколом. У самых дверей Эльриэль остановилась и бросила через плечо:

— И купи по дороге нормального чая. Тот сушеный мох, что ты пьешь, воняет старыми носками.

Дверь закрылась. Бронк вытер пот со лба.

— Невыносимая женщина. Просто невыносимая. То ей жарко, то ей холодно... но чай я куплю. Она когда злится — у меня рассада вянет.

Из задней комнаты вышел старик. Это был Грунт Железнозад — дед Бронка, которому недавно исполнилось триста восемьдесят лет. Он был маленький, ссохшийся, как старый корень, но его глаза-угольки светились таким умом, от которого Таше стало не по себе.

Он сел за стол, приложил ладони к столешнице и замолчал.

— Так, — сказал Грунт спустя минуту. Голос у него был как треск ломающегося камня. — Вы те, кто хочет знать про слёзы Сердца.

— Мы хотим знать, почему Липецк превращается в аквапарк для призраков и говорящих животных, — уточнила Таша, доставая блокнот.

— Молодильная вода — это не вода, девка, — Грунт посмотрел на неё так, будто видел сквозь её кардиган, рюкзак и семьдесят килограммов прямо в душу. — Это слёзы Сердца Земли. Древний магический узел, запечатанный тысячи лет назад. Гномы нашли его, когда Липецка ещё и в планах не было. Мы поняли: это не наше. Это чужое. Страшное. И мы запечатали его ещё крепче.

— Но в две тысячи пятом... — начал Семён.

— В две тысячи пятом люди решили, что они умнее камня, — перебил дед. — Бурильщики с НЛМК пробили верхнюю корку запечатки. Не саму печать — только её тень. И потекли слёзы. Вы, люди, двадцать лет пили эти слёзы, мазали их на лица и строили на них бизнес. А давление внутри росло.

— И сейчас печать разрушается? — Таша быстро записывала.

— Она трещит, — Грунт ударил кулаком по столу. — Слёзы превращаются в кровь. Твой водопровод — это просто царапина на поверхности. Когда Сердце откроется полностью, магия хлынет наверх. Весь город изменится. Всё живое станет другим. Камень станет живым. Железо — мягким. Время — жидким. Ваши дома вспомнят, что они были деревьями. Ваши люди вспомнят, что они были... кем-то другим.

— Это конец света? — тихо спросила Таша.

Грунт хмыкнул.

— Это конец нормальности, девка. А вы, люди, без нормальности жить не умеете. Вам нужны ваши справки, ваши очереди и формы 7-М. Без них вы просто лысые обезьяны в одежде.

— И как выглядит эта... ненормальность на практике? — Таша машинально щёлкнула ручкой, готовясь конспектировать апокалипсис.

Грунт поскрёб бороду узловатыми пальцами.

— Видела, как твои трубы поют? Это детский лепет. Вода — самая гибкая часть магии, она просто отражает то, что слышит. Но когда проснётся камень... Твой дом на Соколе может решить, что ему не нравится стоять на перекрёстке, и уйти к реке. Твой холодильник может вспомнить, что он был железной рудой, и расплавиться прямо на кухне. А животные... — старик хмыкнул. — Вы думаете, говорящие коты — это забавно? Подождите, пока они вспомнят, что когда-то были священными животными, и потребуют вернуть им храмы и жертвоприношения.

Семён нахмурился, обхватив кружку обеими руками.

— Должен быть предохранитель. Если те, кто запечатал Источник, были такими мудрыми, они не могли оставить бомбу замедленного действия без инструкции по обезвреживанию.

— Инструкция есть, — кивнул Грунт. Его чёрные глаза сверкнули в полумраке пивной. — Я же сказал: Сердце Земли не монстр. Это Хранитель. Он держит баланс. И он подчиняется Правилам. Древним, суровым, выбитым в самом основании мира.

— Правилам? — переспросила Таша, и её профессиональное чутьё вдруг встрепенулось. — Вы имеете в виду... законы? Законы магии?

— Хуже, — гном наклонился над столом так низко, что его борода мазнула по деревянной столешнице. — Регламент. Вы, люди, думаете, что придумали бюрократию, чтобы мучить друг друга в очередях. Глупцы. Бюрократия — это попытка смертных скопировать то, как устроено Мироздание. У всего есть свой порядок, своё место, свой срок и своя печать. Сердце просыпается, потому что договор аренды на тишину и покой был нарушен вашими бурами.

Таша сидела, приоткрыв рот.

— Вы хотите сказать... что с древним магическим источником, который может уничтожить город, нужно передоговориться? Юридически?

— Магически-юридически, — поправил Грунт. — Нужно составить новый Договор. Согласовать его со всеми коренными жителями этой земли. Собрать подписи. Найти Печать Основания в старых катакомбах. И спуститься к озеру слёз, чтобы вручить этот Договор Сердцу. Лично в руки... ну, или во что там оно его примет.

— А если мы просто зальём трещины бетоном, как предлагает Чистяков? — спросил Семён.

Дед посмотрел на инженера с такой искренней жалостью, с какой взрослые смотрят на ребёнка, собирающегося сунуть пальцы в розетку.

— Попробуй заткнуть пробкой извергающийся вулкан, парень. Если вы попытаетесь запереть Сердце силой — оно разорвёт город на куски. Бетон станет пылью за секунду. Только Договор. Только добровольное согласие.

— Как это остановить? — Семён подался вперед.

— Нужно спуститься вниз. К самому Сердцу. И договориться с ним. Но помните: Сердце Земли не любит, когда его обманывают. Оно бюрократичнее любого вашего МФЦ. Оно понимает только Договор. И только Печать.

На обратном пути Семён и Таша долго молчали. В 315-м автобусе пахло бензином и гномьим элем — последний определенно исходил от них.

— Он серьёзно? — наконец спросил Семён, глядя в окно на трубы НЛМК.

— Гномы не шутят о камне, Семён. Это как если бы я шутила о сроках подачи заявлений. Немыслимо.

— Значит, нам нужно спускаться вниз. В катакомбы.

— Похоже на то. Но сначала мне нужно проверить одну теорию. Чистяков на совещании слишком нервничал. Он предложил «забетонировать» Источник. Грунт говорит, что печать разрушается. Сложи один плюс один.

Семён нахмурился.

— Ты думаешь, Чистяков бурил там, где нельзя?

— Я думаю, он задел печать. И теперь пытается замести следы бетоном. И мне нужны документы. Если АкваВита проводила бурение под видом «реконструкции» — бумаги должны быть в архиве МФЦ.

— Таша, — Семён понизил голос. — Чистяков — не дурак. И не бедный. Если он что-то скрывает, он будет защищаться.

— Пусть защищается. У меня есть доступ к архиву, печать и Василий Петрович, который знает, где лежит каждая бумажка в этом здании с пятьдесят третьего года.

— А ещё у тебя есть семьдесят килограммов и привычка лезть в неприятности, — добавил Семён.

— Шестьдесят восемь, — машинально поправила Таша. И тут же прикусила язык. — Ладно, семьдесят. Но это рабочий вес. Боевой. Устойчивый к гномьему элю и критике начальства.

Семён почти улыбнулся. В полумраке салона 315-го автобуса его профиль казался резким, высеченным из того самого камня, о котором так уважительно говорил Грунт. Автобус тряхнуло на выбоине, и Ташу качнуло вправо, прямо на инженера. Их плечи столкнулись.

Семён не отодвинулся. Таша тоже.

Она чувствовала тепло его куртки, запах озона и металла. Это было странное, пугающе комфортное ощущение — сидеть рядом с человеком, который не пытался казаться кем-то другим. Он был просто Семёном. С разводным ключом, мозолями и синей изолентой в кармане.

— Знаешь, — негромко сказал он, глядя на проносящиеся мимо огни вечернего Липецка. — Моя бывшая жена ушла от меня к эльфу. Три года назад.

Таша удивлённо повернула к нему голову. Откровение было внезапным, как снег в июле.

— К эльфу?

— Ага. Сказала, что я слишком... заземлённый. Что во мне нет поэзии, что я пахну ржавыми трубами, а не утренней росой. И что со мной её чакры закрываются.

— Чакры, — фыркнула Таша. — Какое модное оправдание для банального побега.

— Может быть, — он пожал плечами. — Но с тех пор я как-то привык считать, что женщины вроде тебя... ну, умные, с образованием, работающие в чистых кабинетах... тоже ищут кого-то более возвышенного. С арфой. И без грязи под ногтями.

Таша посмотрела на свои руки, сжимающие лямки рюкзака.

— Семён. Я работаю в окне номер двадцать шесть. Ко мне каждый день приходят сумасшедшие, скандалисты, тролли и призраки. Я перекладываю бумажки и выслушиваю крики. Во мне поэзии меньше, чем в должностной инструкции. А эльфы... — она вспомнила надменное лицо Эльриэль в пивной. — Эльфы слишком много требуют. С ними нельзя просто сидеть в автобусе и молчать, не думая о том, как выглядит твоя аура.

Она сделала паузу и добавила:

— Так что твоя бывшая жена была дурой. Трубы, которые не текут, гораздо важнее утренней росы.

Семён повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то очень тёплое.

— Боевые семьдесят килограммов, значит? — тихо спросил он.

— И ни граммом меньше, — твёрдо ответила Таша.

Пока они ехали, Таша не знала, что на другом конце города, в управлении экономической безопасности, инспектор Марго Ледова уже открыла папку с земельными сделками АкваВиты.

— Коля, — Марго прижала трубку к уху. — Мне нужны выписки по всем фирмам-прокладкам, которые скупали землю вокруг водохранилища за последние две недели. Кто-то очень богатый готовится к тому, что в городе появятся новые источники. И этот кто-то, кажется, точно знает, где именно рванет.

Она бросила взгляд на доску с прикреплёнными распечатками. В центре висел портрет Чистякова — улыбающегося, лощёного, на фоне рекламного баннера «АкваВиты». От него тянулись красные нитки к десяткам ООО с названиями вроде «Ромашка-Инвест» и «Водные ресурсы Плюс». Все они были зарегистрированы пару недель назад. Все скупали пустыри, заброшенные склады и старые гаражи на Тракторном и Соколе. Ровно по тем адресам, откуда сейчас шёл шквал звонков о сладкой молодильной воде.

— Ты не провидец, Артур Леонидович, — пробормотала Марго, опираясь руками о стол. — Ты не угадываешь точки прорыва. Ты их планируешь. Или, по крайней мере, точно знаешь карту подземных разломов. Карту, которую скрыл от геодезистов.

Она взяла красный маркер и обвела одну из точек на распечатанной карте города. Здание МФЦ на проспекте Победы, 6а.

По оперативным данным, там сегодня тоже зафиксировали аномалию. И именно там находился городской архив. Место, где хранились подлинники всех строительных разрешений за последние тридцать лет.

— Если я права, — тихо сказала Марго пустом кабинету, — то документы о твоём нелегальном бурении лежат именно там. И если я это понимаю, то и ты это понимаешь. Вопрос лишь в том, кто доберётся до них первым: ОБЭП или твои "чистильщики".

Она сняла куртку со спинки стула и проверила табельное оружие. Ночь обещала быть долгой.

В это время на другом конце города, в стеклянном офисе компании «АкваВита» на улице Космонавтов, Артур Леонидович Чистяков сидел за столом из орехового дерева и разговаривал по телефону.

— Да, я слышал. Нет, они пока ничего не знают. Но эта... Коржикова из МФЦ. Голос в трубке что-то ответил.

— Нет, она обычная чиновница. Толстая тётка с бумажками.

Ещё пауза.

— Да, я уже распорядился. Земельные участки вокруг новых точек выхода воды скупаются через подставные фирмы. К пятнице будет готово. Если давление продолжит расти, через месяц вода полезет в десяти новых точках. И мы будем владеть землёй над каждой из них.

Чистяков откинулся в кресле и посмотрел в окно. За окном лежал Липецк — город, который он намеревался доить до последней капли. В прямом и переносном смысле.

— И ещё одно, — добавил он. — Проверьте, есть ли у нас кто-нибудь в МФЦ. Среди сотрудников. Мне нужно знать, что эта Коржикова копает. Заранее.

Он повесил трубку и потянулся к стакану воды на столе. Вода была кристально чистая, из личной скважины АкваВиты. Ни грамма молодильной примеси. Чистяков пил только фильтрованную. Он слишком хорошо знал, что делает с людьми неконтролируемая магия.

Он взял фотографию со стола и посмотрел. На фотографии была Таша.

— Коржикова Наталья Петровна, — прошептал он, потирая подбородок. — Ведущий специалист по сложным случаям. Пожалуй, ты — самый сложный случай в моей карьере. Но даже для тебя у меня найдется подходящий регламент.

Таша вышла из автобуса на Соколе. Голова кружилась — то ли от новостей, то ли от эля. Она посмотрела на свои руки. Пальцы казались необычайно тонкими, а кожа — гладкой.

— Только не это, — прошептала она. — Только не молодеть.

Она зашла в подъезд, споткнулась о порог и привычно задела бедром косяк. Боль была острой и совершенно настоящей.

— Слава богу, — выдохнула Таша. — Болит, значит, еще не дерево.

Дома Файл ждал её, сидя на кухонном столе.

— Ты пахнешь как пивной завод в Новолипецке, — сообщил кот. — И подвалом пахнешь. Твой сантехник тебя за локоть держал?

— С чего ты взял? — Таша открыла холодильник.

— У тебя на рукаве кардигана след от мазута. А Семён твой весь в мазуте. И не красней, Коржикова. У тебя и так лицо после эля как помидор. Паштет давай. С лососем. И не забудь — завтра среда. Время собирать камни. Или, в твоем случае, — папки в архиве.

Таша вздохнула, положила паштет в миску и уставилась в окно. Город засыпал, но под ним, в глубокой тьме, ворочалось огромное, обиженное Сердце. И оно явно не собиралось ждать, пока Наталья Петровна найдет нужный бланк.

Глава 8. «Липецк цветёт и пахнет (в основном пахнет)»

Глава