Я не ведьма, я в МФЦ работаю!

Ташина «бюрократическая эмпатия» — та самая интуиция, которая помогала ей находить нужный пункт в законе и чувствовать, когда посетитель врёт, — звенела как пожарная сигнализация. Она пока не знала, что именно скрывает Чистяков. Но знала точно: он скрывает.

Она сделала пометку на полях протокола. Маленькую, незаметную. Просто вопросительный знак рядом с фамилией «Чистяков А.Л.»

— Позвольте мне, — тихо сказал Дорин Глубокорой.

Все замолчали. Когда говорит гном, которому триста восемьдесят лет, даже чиновники затыкаются. Есть в этом что-то первобытное — уважение к тому, кто видел больше, чем ты можешь представить.

Дорин сложил руки на столе. Руки были маленькие, но тяжёлые — как два булыжника, обтёсанных веками.

— Мы, гномы, чувствуем камень, — сказал он. — Камень — наш язык, наша память, наша кровь. И я говорю вам: камень дрожит. Под этим городом что-то проснулось. Не вода. Не магия. Что-то древнее. Что-то, что было здесь задолго до нас, задолго до эльфов, задолго до людей.

В зале стало очень тихо. Даже лужа под Шамилем перестала расползаться.

— Камень дрожит, — повторил Дорин. — Так бывает, когда земля хочет что-то сказать, а её не слушают.

Пауза длилась пять секунд. Потом семь. Потом Горохов кашлянул.

— Спасибо, Дорин... э-э-э... Глубокорой. Мы примем это к сведению.

— Вы не примете, — спокойно ответил гном. — Вы запишете в протокол, положите в папку и забудете. Люди всегда так делают. Но земля не забудет.

После этого все снова начали ругаться. Горохов предлагал создать комиссию. Краснов требовал финансирования. Чистяков настаивал на перекрытии. Представитель НЛМК повторял, что комбинат не несёт ответственности. Шамиль булькал. Дорин молчал, но так выразительно, что его молчание перевешивало все аргументы.

Таша писала протокол. И думала о том, что все эти люди и нелюди — каждый по-своему правы и каждый по-своему слепы. Никто не видел целой картины. Никто не хотел видеть.

Через два часа родилось решение. Как и все решения, принятые комитетом из семи человек (и одного водяного), оно было компромиссным, громоздким и почти бесполезным.

Создавалась «Межведомственная комиссия по стабилизации водоснабжения» — сокращённо МКСВ. В неё входили представители всех присутствующих организаций. Задача — «мониторинг ситуации и выработка рекомендаций». То есть, в переводе с бюрократического на человеческий, — собираться раз в неделю, ругаться и ничего не делать.

— Секретарём комиссии назначается... — Горохов посмотрел в список и остановился на единственной фамилии, рядом с которой стояла пометка «МФЦ». — Коржикова Н.П.

Таша подняла голову от блокнота.

— Я?

— Вы. Координация между ведомствами, сбор заявлений, подготовка аналитических справок. Техническим консультантом от Горводоканала назначается... Трубников С.С.

Семён, сидевший через три стула от Таши, молча кивнул. Их глаза встретились на секунду. В его взгляде она прочитала: «Держись, Наталья Петровна. Будет весело». В её взгляде он, вероятно, прочитал: «Весело — это не то слово, которое я бы выбрала».

После совещания Таша вышла на крыльцо администрации и села на скамейку. Ноги гудели. Голова гудела. Всё гудело, включая, вероятно, трубы под этим зданием тоже.

Она достала телефон (экран в трещинах, но держится) и позвонила Лёхе.

— Наташ! Ну что там?

— Лёха, меня только что назначили спасать город.

— Чего?!

— Я — секретарь Межведомственной комиссии по стабилизации водоснабжения. Это значит, что я буду делать всю работу, пока семь человек и один водяной будут спорить о том, кто виноват.

— Наташ, это же круто!

— Это не круто, Лёха. Я вешу семьдесят кило, у меня говорящий кот, ипотека и треснувший экран на телефоне. Я не гожусь в спасители мира.

— Семьдесят? — удивился Лёха. — Ты же говорила шестьдесят восемь.

— Эклеры, Лёха. Стрессовые эклеры. Четыре штуки в понедельник. Плюс бутерброды с двойным сыром. Плюс говорящий кот, который считает калории вслух и комментирует каждый мой укус.

— У тебя кот считает калории?!

— У меня кот делает всё, кроме того, что от него требуется. То есть молча лежать и мурлыкать.

Лёха помолчал секунду.

— Наташ, ты справишься.

— С чего ты взял?

— С того, что ты из тролля сделала поэта, из Бронка и Эльриэль — мирных соседей... ну, почти мирных. И из синей лужи в подвале — входящий документ с регистрационным номером. Если кто и может заставить магию соблюдать регламент — это ты.

— Лёха.

— Что?

— Спасибо.

— Не за что. Но если ты реально спасёшь город, я хочу эксклюзивное интервью для тикктока.

— До свидания, Лёха.

— И фото с котом!

Таша повесила трубку и посмотрела на небо над Липецком. Вечернее, сентябрьское, с первыми звёздами. И с едва заметным голубоватым свечением на горизонте, которого раньше не было.

К скамейке подошёл Семён. Молча сел рядом. Достал из кармана куртки термос и два пластиковых стаканчика. Налил чай. Протянул ей.

— Без сахара, — сказал он. — Но с мятой. Мать заваривает.

— Спасибо, — Таша приняла стакан.

Они сидели рядом на казённой скамейке у крыльца администрации и пили чай. Молча. И это молчание было уютнее, чем все слова, сказанные за два часа совещания.

— Наталья Петровна, — наконец сказал Семён.

— Да?

— Мы справимся.

— С чего вы взяли?

— С того, что у вас блокнот исписан на двадцать страниц. Человек, который так ведёт протокол, не сдаётся.

Таша посмотрела на него. Он смотрел вперёд, на вечерний проспект, на фонари, на город, который медленно, незаметно, неотвратимо менялся.

— Семён Семёнович.

— Можно просто Семён

— Тогда просто Таша. — Она кивнула. Отпила чай.

Чай был горячий, мятный и совершенно нормальный. Без привкуса магии. Без голубого свечения. Просто чай.

Иногда этого достаточно.

— Знаешь, что самое смешное в этой комиссии? — Семён откинулся на спинку скамейки и вытянул длинные ноги. Рабочие ботинки были испачканы синей грязью.

— То, что Шамиль Водяной оставил после себя лужу на персидском ковре Горохова? — предположила Таша.

— Нет. То, что они искренне верят, будто можно управлять стихией с помощью бумажек. Они думают, что если напишут постановление «Запретить воде омолаживать граждан», то вода возьмет под козырек и перестанет.

— Бумажки имеют огромную силу, Семён, — серьезно ответила Таша, грея руки о пластиковый стаканчик. — Ты не представляешь, сколько жизней может сломать или спасти одна неправильно поставленная печать.

— Верю. Но когда трубу рвет под давлением в триста атмосфер, печатью её не заткнешь.

— Зато изолентой можно? — Таша позволила себе легкую улыбку.

Семён хмыкнул.

— Синяя изолента, Таша, это не инструмент. Это религия. Она держит на себе половину коммунальной инфраструктуры этой страны.

Они помолчали. Мимо проехала поливальная машина, оставляя за собой запах мокрого асфальта.

— Этот Чистяков... — Таша посмотрела на свой чай. — Тебе не кажется, что он слишком суетится?

Семён повернул голову. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах зажегся интерес.

— Заметила?

— Сложно не заметить. У него на лбу бегущей строкой написано «я что-то скрываю, но у меня хорошие адвокаты». Что Краснов имел в виду про бурение три года назад?

Семён вздохнул, закрывая термос.

— Три года назад АкваВита расширяла производство. Им не хватало объемов. Они просили разрешение на новые скважины ближе к Нижнему парку. Геодезисты были категорически против — сказали, что там порода нестабильная, можно нарушить древний барьер. Администрация им отказала.

— А они?

— А они, судя по всему, пробурили втихую. Под видом реконструкции старых труб. Никто ничего не доказал, бумаг нет. Но Краснов уверен, что именно их буры дали микротрещины в породе. А теперь, когда давление Источника выросло, эти трещины поползли дальше. До водопровода.

Таша крепче сжала стаканчик.

— То есть он сейчас сидит в комиссии по спасению города от проблемы, которую сам же и создал? И при этом предлагает городу платить ему за чистую воду?

— Добро пожаловать в реальный мир, Таша.

— Это не реальный мир. Это подсудное дело, — жестко сказала она. — У него не может не быть документов. Бурение — это техника, это люди, это согласования, пусть даже фиктивные. Они должны были где-то осесть.

— Где? — Семён с интересом посмотрел на нее.

— В архиве. У нас. В окне двадцать шесть оседает всё, что не вписывается в нормальную логику. Если он проводил это как реконструкцию — бумаги шли через МФЦ.

Семён долго смотрел на нее.

— Ты ведь полезешь искать эти бумаги, да?

— Я координатор комиссии, — невозмутимо ответила Таша. — В мои обязанности входит сбор аналитических данных.

— Там в подвале небезопасно. Синий конденсат уже разъедает сталь.

— Я вешу семьдесят килограммов, Семён. Меня не так просто разъесть.

Где-то под ними, глубоко в земле, Сердце сделало ещё один удар. Тяжёлый. Гулкий. Нетерпеливый.

Но они допили чай и разошлись по домам. Потому что завтра будет новый день. И в этом новом дне Наталья Петровна Коржикова, семьдесят килограммов стратегического спокойствия, планировала навести порядок.

Как обычно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: «АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ» Глава 6. «Полевые работы (каблуки не предусмотрены)»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: «АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ»

Глава 6. «Полевые работы (каблуки не предусмотрены)»

Понедельник второй недели кризиса начался с того, что Таша надела кроссовки.

Это было событие. Наталья Петровна Коржикова на работу в кроссовках не ходила никогда. Даже когда Зарина Маратовна объявляла санитарный день и весь МФЦ мыл полы — Таша мыла их в туфлях на низком каблуке, потому что у ведущего специалиста есть стандарты. Но сегодня ей предстояло лезть в подвал жилого дома на Тракторном, и туфли для этого подходили примерно так же, как вечернее платье для разгрузки вагонов.

Файл наблюдал за сборами с холодильника.

— Кроссовки, — констатировал он. — Серьёзно?

— Полевая работа, — Таша завязывала шнурки, сидя на табуретке. Табуретка скрипела.

— Ты и поле — понятия несовместимые, Коржикова. Ты офисное животное. Как я, только крупнее.

— Файл, я тебя когда-нибудь утоплю.

— В чём? В молодильной воде? Тогда я стану котёнком и буду ещё наглее.

Таша сунула в рюкзак планшет с бланками, ручки, печать (на всякий случай — ведущий специалист без печати, как рыцарь без меча) и два бутерброда с сыром, завёрнутые в фольгу.

— Бутерброды в подвал? — Файл проследил взглядом за фольгой. — Ты идёшь обследовать аварию или на пикник?

— Я иду работать. А бутерброды — это рабочий инструмент.

— Логика уровня «я не толстая, я стратегический запас». Впрочем, мне нравится. Принеси мне паштет.

— Вечером.

— С лососем.

— Посмотрим.

— С лососем, Коржикова. Или я расскажу соседской таксе, что ты разговариваешь сама с собой в ванной.

— Груша и так это знает. Она подслушивает через вентиляцию.

— Вот именно. У неё отличная память и склонность к сплетням.

Таша вышла из дома и спустилась на остановку. Утро было серым, прохладным, с запахом мокрых листьев и лёгким привкусом тревоги.

Семён ждал её у входа в подвал дома четырнадцать по улице Коммунистической. Тракторный район, панельная девятиэтажка, построенная в семьдесят третьем году и с тех пор ремонтировавшаяся ровно полтора раза. Вокруг дома росли тополя, которые за последнюю неделю заметно позеленели, хотя на дворе стоял конец сентября и им полагалось желтеть.

— Доброе утро, — сказал Семён. Сегодня на нём была рабочая куртка, каска и пояс с инструментами. За его спиной маячили Михалыч и Петро — те самые хмурые мужики из бригады. Михалыч курил. Петро держал фонарь размером с небольшой прожектор.

— Доброе, — Таша поправила рюкзак. — Это дом четырнадцать. Отсюда пошли первые заявления о сладкой воде. Три недели назад.

Семён кивнул.

— Знаю. Я проверял — магистраль, которая питает этот дом, проходит прямо над карстовой полостью. Если где-то и есть эпицентр прорыва, то здесь.

Он посмотрел на Ташины ноги.

— Кроссовки. Правильно.

— Я учусь на своих ошибках.

— Каблуки были ошибкой?

— Каблуки были преступлением против здравого смысла. Но красивым.

Семён хмыкнул. Почти улыбнулся. Потом полез в сумку и достал ярко-оранжевую каску.

— Держи.

— Опять каска?

— В подвале может быть что угодно. Трубы, потолочные балки, магические выбросы. И если что-то упадёт тебе на голову, я не хочу потом объяснять Зарине Маратовне, почему её лучший специалист в больнице.

— Лучший? — Таша подняла бровь. — Это Зарина так сказала?

— Это я так считаю, — спокойно ответил Семён и пошёл к двери подвала.

Таша стояла секунду с каской в руках. Потом надела её. Ремешок застегнулся идеально. Как и в прошлый раз.

Подвал дома четырнадцать был типичным подвалом типичной советской девятиэтажки: низкий потолок, бетонные стены, трубы, кабели, запах сырости и старого бетона. Плюс несколько нетипичных деталей: синее свечение из-за угла, температура воздуха градусов на пять выше нормы и тихий, едва слышный гул, от которого вибрировали пломбы в зубах.

— На кой тебе бутерброды в подвал? — спросил Семён, когда Таша полезла в рюкзак за фонариком и случайно вытащила фольгу.

— Я нервничаю, — объяснила Таша, убирая бутерброды обратно. — Когда я нервничаю, я ем. Когда я ем, я думаю. Когда я думаю, я решаю проблемы. Бутерброды — это мой рабочий инструмент. Как у тебя изолента.

— У меня изолента держит трубы, — заметил Семён. — А твои бутерброды что держат?

— Мою психику, Семён. Мою хрупкую, измученную бюрократией психику.

Михалыч хмыкнул из темноты. Петро направил прожектор вперёд.

Подвал встретил их запахом, который Таша не могла определить. Не сырость, не плесень, не канализация. Что-то свежее, чистое, почти лесное — как будто кто-то открыл бутылку родниковой воды размером с цистерну. И ещё было тепло. Не по-подвальному тепло, а как в теплице: влажно, густо, с привкусом чего-то живого и растущего.

— Температура поднялась на четыре градуса с прошлой недели, — Семён сверился с прибором. — И магический фон вырос втрое. Тут теперь можно помидоры выращивать.

— У соседей сверху они уже растут, — буркнула Таша. — Светящиеся. По двенадцать кило штука.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Бабушка из девятой квартиры принесла фотографию. Помидор размером с арбуз. Она его назвала Геннадием.

— Помидор?

— Помидор. Говорит, он тёплый и пульсирует. Она к нему привязалась.

Семён покачал головой, но в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на смешинку. Михалыч впереди остановился и присел, направив фонарь под трубу.

— Семён Семёныч, тут мох.

— Какой мох?

— Зелёный. На чугунной трубе. Живой. И он, кажется, дышит.

Таша подошла ближе. Действительно: старая ржавая труба была покрыта тонким слоем ярко-зелёного мха. Мох мерцал, и если присмотреться, было видно, как он медленно, почти незаметно, расширяется — миллиметр за миллиметром, как прилив.

— Записываю, — Таша щёлкнула ручкой. — «Аномальная вегетация на элементах водопроводной системы». Семён, у меня скоро блокнот закончится, а мы ещё до главной трещины не дошли.

— У меня изолента закончится раньше, — мрачно ответил он. — Пошли дальше.

Они шли по коридору подвала, и с каждым шагом картина становилась всё страннее. Трубы. Те самые советские чугунные трубы семидесятых годов, которые Семён описывал как «несокрушимое наследие социализма». Половина из них выглядела именно так — ржавые, в потёках, с хомутами и заплатками. Но другая половина...

Другая половина блестела. Как новенькая. Как будто их поставили вчера. Заводская маркировка проступала ярко и чётко, хомуты исчезли, заплатки растворились. Молодильная вода обновила металл.

— Вот, — Семён остановился у развилки, где старая труба переходила в новую. Граница была видна невооружённым глазом: ржавчина — и сразу блеск. — Видишь?

— Вижу, — Таша провела пальцем по блестящей поверхности. Тёплая. — Они как новые.

— Хуже. Они не просто новые. Они изменились. Посмотри на конфигурацию.

Таша посмотрела. И увидела. Обновлённые трубы изгибались не по плану. Они шли плавными, почти органическими кривыми, как корни дерева или кровеносные сосуды. Одна труба сделала петлю, которой не было ни в одном проекте. Другая раздвоилась. Третья пульсировала — медленно, ритмично, как будто по ней текла не вода, а кровь.

— Это... нормально? — спросила Таша, хотя ответ был очевиден.

— Это катастрофа в замедленном темпе, — Семён присел на корточки у пульсирующей трубы и приложил к ней ухо. — Слушай.

Таша наклонилась. Из трубы доносился звук. Не гул, не шум воды. Мелодия. Тихая, простая, узнаваемая.

— Это «Катюша»? — Таша выпрямилась. — Трубы поют «Катюшу»?!

— Вчера на Баумана пели «Подмосковные вечера», — мрачно подтвердил Михалыч из-за угла. — А на прошлой неделе в школе восьмой на Арктической — гимн России. Только припев, правда. И фальшиво.

— Вода несёт в себе информацию, — Семён встал, отряхивая колени. — Магическую память. Она «помнит» всё, с чем соприкасалась. Песни, эмоции, время. И когда она проходит через трубы, трубы начинают это воспроизводить. Как пластинка в проигрывателе.

— И что будет дальше? — тихо спросила Таша.

Семён посмотрел на неё. Без улыбки.

— Если так пойдёт дальше, через месяц водопровод станет автономной системой. Живой. Он будет расти, ветвиться, менять конфигурацию. И мы потеряем над ним контроль полностью.

Они прошли дальше по коридору. Михалыч шёл впереди, проверяя стены. Петро светил. Семён делал пометки в блокноте.

В дальнем конце подвала, за последним рядом труб, Таша заметила трещину.

— Семён, — она остановилась. — Посмотри.

Трещина шла по фундаменту от пола до потолка. Не широкая — сантиметра три — но из неё сочилась жидкость. Голубоватая, густая, слабо светящаяся. Она стекала по бетону и собиралась в маленькую лужицу у основания стены. Лужица тоже светилась.

Но не это было главным. Главным было то, что под трещиной, глубоко в бетоне, что-то мерцало. Как будто за стеной, за слоями породы и грунта, горел огромный голубой фонарь.

— Это Источник? — прошептала Таша.

— Это давление Источника, — Семён подошёл ближе. Его прибор — тот самый, похожий на помесь счётчика Гейгера и калейдоскопа — зашкаливал, стрелка билась о правый край шкалы. — Он прямо под нами. Глубоко, но давит. И трещина расширяется.

— Насколько быстро?

— Миллиметр в сутки. Может, два. Через пару месяцев она дойдёт до несущей стены. И тогда...

— Тогда что?

Семён не ответил. Вместо этого достал из пояса рулон синей изоленты и начал методично заклеивать края трещины.

— Семён, — Таша смотрела на него. — Ты же понимаешь, что изолентой ты не остановишь древний магический источник?

— Понимаю, — он не прекращал работу. — Но мне нужна бригада. И, пожалуй, экзорцист. А пока ни того, ни другого нет — есть изолента. Она выиграет нам время.

— Сколько?

День. Может, два, — Семён отрезал кусок ленты зубами и пригладил его к бетону. — Каску не снимай, Коржикова.

Таша поправила съехавшую на лоб пластиковую махину. Она чувствовала себя в этом снаряжении крайне нелепо: винный кардиган, рюкзак с бутербродами, кроссовки и ярко-оранжевый купол на голове. В зеркале МФЦ она была ведущим специалистом, а тут — то ли строитель-недоучка, то ли очень крупный гриб-лисичка, заблудившийся в подвале.

— Слушай, Семён, — она замялась, неловко переступив с ноги на ногу. — Ты эту каску точно на мой размер подбирал?

— Точно, — не оборачиваясь, буркнул он.

— На мой размер головы? — Таша вздохнула и рискнула добавить: — Или ты просто взял самую большую, исходя из моего… ну, общего масштаба? Ты же инженер, ты во всём видишь объемы.

Семён остановился. Медленно выпрямился, развернулся и посмотрел на неё. В полумраке подвала, подсвеченном синим свечением из трещины, его взгляд казался особенно тяжелым и внимательным. Он смотрел на неё так же серьезно, как пять минут назад на поющую трубу, но без тени тревоги. Просто изучал.

— У тебя голова нормальная, Таша, — наконец сказал он спокойным, ровным голосом. — И всё остальное тоже нормальное. Подходящее. Каску не снимай.

И снова отвернулся к стене, как будто не сказал только что самый честный и обезоруживающий комплимент в её жизни.

Он сказал это так просто. Без комплимента, без оценки, без того особенного тона, которым мужчины обычно говорят женщинам про их внешность — снисходительного или, того хуже, утешительного. Просто констатация факта: голова нормальная, остальное тоже. Как будто для него это было очевидно и не требовало обсуждения.

У Таши что-то дрогнуло в районе солнечного сплетения. Она списала это на бутерброды.

На обратном пути им пришлось перелезать через толстую магистральную трубу, которая от молодильной воды раздулась и перегородила проход. Михалыч и Петро перемахнули через неё легко. Семён — тоже.

Таша остановилась перед трубой. Труба была ей по пояс. Гладкая, блестящая и тёплая. Где-то внутри неё тихо булькала «Катюша».

Она закинула ногу, подтянулась, застряла.

— Чёрт, — буркнула Таша, балансируя животом на трубе. Рюкзак съехал набок, планшет упирался в рёбра, и вся конструкция грозила обрушиться в сторону наименьшего сопротивления — то есть вниз.

Большая тёплая рука взяла её за локоть. Твёрдо, но аккуратно. Без рывка.

— Давай, — сказал Семён. — Опирайся.

Она оперлась. Его рука была именно такой, какой должна быть рука инженера, который тридцать лет крутит вентили: широкая ладонь, мозоли на подушечках пальцев, жёсткие, но тёплые. Он перетащил её через трубу одним движением — без натуги, без пыхтения. Как будто она весила не семьдесят килограммов, а килограммов тридцать.

Они стояли по другую сторону трубы, и его рука всё ещё держала её локоть. Секунду. Две. Три.

Потом он отпустил.

— Нормально? — спросил он.

— Нормально, — ответила Таша.

Они пошли дальше. Молча. Но молчание было другим, не как раньше — не рабочим, а каким-то наэлектризованным. Как воздух перед грозой.

Михалыч, шедший впереди, обернулся и многозначительно посмотрел на Петро. Петро пожал плечами. Мужики всё поняли, но были достаточно мудры, чтобы промолчать.

На выходе из подвала их ждал сюрприз. Дверь, через которую они заходили час назад — обычная, железная, с облупившейся краской и номером «14» — изменилась. Краска стала свежей, ярко-зелёной, как будто её нанесли вчера. Петли блестели. А на двери, прямо поверх номера, проступила надпись. Не граффити, не краска — буквы как будто выросли из самого металла, рельефные, аккуратные.

«Добро пожаловать в дом 14. Год постройки 1973. Добрым людям — вход свободный».

— Этого тут не было, — сказал Михалыч, отступая на шаг.

— Не было, — подтвердил Петро.

— Дом вспоминает, — тихо сказал Семён. — Он вспоминает, каким был новым. И радуется гостям. По-своему.

Таша провела пальцем по буквам. Тёплые. Гладкие. Живые.

— Мы только что получили приветствие от здания, — констатировала она. — Как мне это оформить? У меня нет бланка для входящей корреспонденции от жилого дома.

— Заведи новый, — серьёзно ответил Семен. — Подозреваю, скоро вся недвижимость Липецка начнёт переписку.

— Семён, — сказала она. — Нам нужен план. Настоящий. Не комиссия из семи спорящих людей, а реальный план действий.

— Согласен, — он закидывал инструменты в кузов уазика. — Завтра утром. У вас в МФЦ. Я принесу данные по всем точкам прорыва. Ты — карту заявлений по адресам.

— Договорились.

— И, Таша...

— Да?

— Бутерброды были хорошая идея.

Он сел в машину и уехал. Таша стояла на тротуаре, сжимая каску, и улыбалась. Потом спохватилась, нацепила серьёзное лицо и пошла на остановку.

Вечером дома её встретил Файл. Кот сидел на кухонном столе и принюхивался.

— Ты пахнешь подвалом, — заявил он.

— Логично. Я была в подвале.

— И мужиком.

— Что?

— Мужиком пахнешь, Коржикова. Конкретным. Тем, который с ключом ходит. Наконец-то хоть что-то интересное в твоей жизни помимо бланков и кактусов.

— Файл, он коллега, — Таша поставила чайник. — Мы вместе работаем. По поручению комиссии.

— Ага. По поручению комиссии. Конечно. Поэтому ты пахнешь его курткой и улыбаешься как дура.

— Я не улыбаюсь.

— Ты улыбалась, когда вошла. Я видел. У меня зрение триста процентов, Коржикова. И обоняние четыреста. Ты врёшь.