Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте

«Я предал тебя. Предал не единожды. Господь, почему ты выбрал меня?»

Глава 18. Потерянный дом

Планета Земля, 30 лет назад

Снег. За все время, что он пролежал в кровати, он ни разу не видел вьюги. Белые снежинки танцевали мягко, мороз чертил на стеклах ледяные узоры. А за ними — небо. Молочно-белое, почти никогда не бывавшее голубым. Как далеко он от земли, что даже не видит пиков гор? А, может, это всего лишь иллюзия? Когда Майера увозили в госпиталь, он просил перевезти его через границу, чтобы снова увидеть Баренцево море. Суровые льды, качающиеся на волнах… мягкий климат Аргентины ему не подходил. Казалось, он впитал холод через кожу, когда мать впервые вынесла его на колючий мороз. Теперь ласковая тепло было Майеру совсем непривычно.

Майер задыхался каждый раз, когда открывал глаза по утрам. Целых двадцать пять лет. Вполне достаточно, чтобы осознать свою ошибку.

Иной раз ученому казалось, что это тоска по родине, ведь любой другой холод был ему противен. Нужен был именно тот, что порождал Северный Ледовитый океан. Хотя Империя не была его истинной родиной. Его далекие предки четыре поколения назад мигрировали из Аргентины в Россию в рамках великого христианского переселения. Империя объявила себя Ноевом Ковчегом в великом океане атеизма, и многие соблазнились этими песнями. А потом ему снова пришлось бежать. Право, Майеру было плевать на историю, он просто скучал.

Теперь он в Китае, или Бразилии, или в Конго, пялится на большое снежное окно и гадает, настоящее ли оно, и можно ли протянуть руку сквозь белые рамы, чтобы смять в ладонях маленькие льдинки правильной геометрической формы. Миллионы льдинок — и ни одна не похожа на другую.

Ученый был уверен, что его обманули, и он не пересекал границу. Врачи лишь пытаются лишний раз его не тревожить. У него совсем нет сил, чтобы встать и убедиться, так ли это. Он уже давно не вставал. В дверь палаты постучали.

Они все равно войдут, даже если Майер скажет им убираться.

Алейна вошла испуганная и молчаливая — тоже иллюзия? С них станется, приведут к нему в палату даже натурального киборга, лишь бы он встал на ноги и продолжил свое дело.

Невысокая темнокожая женщина с конским хвостом на голове оглядела палату. Здесь не было проектора, только огромное окно, врезанное в стену. Оно походило на портал в далекие воспоминания. О детстве, о семье, о цели. О мечте, к которой Майер стремился, но вместо будущего для всего человечества получил только разрушение.

Могучие айсберги проплывали в ледяном море на интерактиве широких стен. Большая ваза с китайскими драконами в углу походила на разноцветную кляксу на всем белом. На неприметной тумбе рядом с кроватью лежал гало-носитель с дурацкими комедиями. Слышалось тихое гудение оборудования, поддерживающего жизнедеятельность организма ученого. Маленькое иссхошее тело Майера покоилось на большой кровати и походило на игрушечное. Ему еще не исполнилось и пятидесяти пяти, а он уже выглядел, будто из него ушла жизнь. Морщинистые руки, отвисшие розовые веки, почти всегда влажные глаза. На голове не осталось волос, а в душе — сил бороться.

Алейна Виго прошла до кровати, покачивая тучными, обтянутыми леопардовыми лосинами бедрами. Женщина она была пышная, любила золотые серьги в ушах, розовые кофточки и пятна на теле, как у большой стройной кошки — сейчас она все это носила на себе. На кошку Алейна походила мало, но считала, что каждый вправе быть тем, кем захочет хоть разок в своей жизни. Алейна была дипломированным нон-техническим психологом. К ней приходили те, кто имел средства лечиться у живого человека. Но к Майеру она пришла не затем — их семьи дружили, когда еще они были детьми. Отцы их познакомились на научной конференции, когда Герберт Варганфинд прибыл в Африку на лекцию по ограничениям генетических мутаций для модифицированных солдат. С тех пор они виделись каждое лето, и Алейна была единственной, кого Майер принимал в свою жизнь, кроме Флорри.

— Алейна? Это действительно ты? — Майер поднял руку, чтобы дотянуться до нее, но у него не хватило сил, ладонь снова опустилась на одеяло.

— Давно не виделись...

— Целую вечность, — Майер заплакал. Крупыне слезы смачивали сухую морщинистую кожу щек. — Ты живая? Ты настоящая?

— Милый мой, — Алейна взяла его за руку. Теплая. — Да, я настоящая. Если хочешь, могу уколоть себе руку и показать кровь.

— Не нужно, они могут привести сюда и киборга, если захотят, — слабо улыбнулся Майер.

— В Империи киборги запрещены, они просто не могут.

— Если я нахожусь в Империи, — прохрипел ученый. — Это же тоже правда? Как там, снаружи? Дифиддол-и-Ддидас должен быть очень красив в это время года.

— Здесь очень холодно, — Алейна погладила Майера по хлипким волосам, которые почти все выпали.

— Здесь всегда очень холодно. Иногда слепят соты, когда светит солнце, а когда пасмурно — отблески, как от перламутровой раковины. Я ни разу не видел здесь перламутрового неба, поэтому и сомневаюсь…

— Мы около Баренцева моря, — успокоила его Алейна. — Ты у себя дома, Майер. Не о чем беспокоиться. Отдыхай и набирайся сил.

— Если я в Империи, значит, мне не нужно больше работать над проектом? — с надеждой спросил Майер. — Я больше не хочу… Как я попал сюда? Они молчат, всегда молчат.

— Тебе стало плохо на испытаниях в Гонконге, и тебя привезли сюда. Ты попросил отвезти тебя в Россию, когда бредил.

Майер попытался улыбнуться, его обескровленные губы скривились.

— Я думал, им плевать…

— Нет, что ты, — Алейна продолжала гладить Майера по голове, как заботливый родитель, которого у Майера давно не стало.

— Нет, им плевать, — горько ответил Майер. — Я говорил им, говорил… а они не поверили.

— Что ты им говорил? — главное, это держать диалог и гладить его по голове.

Выглядел Майер ужасно, и она чувствовала свою вину. Слишком долго они не виделись, последние два пропущенных лета плохо на нем сказались.

— Помнишь? — женщина держала в руках большую игрушку.

Это был обычный тряпичный заяц, подаренный Майером ей на пятнадцатилетие. Ученый не знал, что дарить детям и не учел, что Алейна уже давно выросла.

— Да, — сквозь слезы усмехнулся мужчина. Он закашлялся.

— Тихо, тихо… постарайся не волноваться. Знаю, это плохое утешение.

— Мне подойдет любое. Спасибо, что ты пришла.

Рваное дыхание Майера стало ровным и спокойным, он повернул голову и взглянул в глаза своему светлому прошлому. Темные и глубокие, как космос. В космосе всегда было спокойно, ведь он втягивал в себя все чувства, даже плохие. Медленно и неумолимо, как черная дыра оцепеневшие планеты.

Они сидели так еще некоторое время, пока Майер не откинулся на подушку, прикрыв глаза. Ему было стыдно признаться в своих ошибках. Ведь она считала его гением, и боготворила так же, как весь мир:

— Нам всем скоро конец, — произнес Майер на удивление спокойно. — Я говорил, что телепорт еще не готов, что испытания безопасности только на начальном этапе. Нельзя запускать производство. Они не слушали. Время — деньги. Да… Так они сказали. Что ж, видимо, на то высшая воля. Раньше я не верил, что она вообще существует. Но сейчас верю. Знаешь, почему?

— Почему, милый?

— Просто так легче. Отвратительная причина, чтобы начать верить, не так ли?

— Тихо... все хорошо. Майер, порталами пользуются уже много лет. За эти годы ничего плохого не случилось.

— Ты всего лишь ребенок, как и весь мир. Бежите куда-то… как я бежал. Зачем? В конце нас не ждет ничего хорошего… потому что конца нет, есть только еще один отрезок пути. Только более ужасный. Телепорт рвет ткань бытия. Новый мир нас уничтожит.

— О чем ты говоришь, Майер? Я не понимаю.

— У нашего мира есть подпространства. Если честно, я даже не знаю, сколько их. У них другая природа и другие законы. Когда включаются телепорты, ткань бытия рвется и они приходят сюда.

— Но теория параллельных миров не доказана. Ты сам, помнится, над этим смеялся.

— Мы открыли им дорогу. Мы пустили их в наш мир, — Майер устал доказывать, он лишь говорил то, что знал.

— Кого? — в голосе Алейны зазвучала неподдельная тревога.

— Я не знаю. Знаю только, что они очень опасны... их много, — Майер закашлялся, — Я пытался все исправить… клянусь тебе … — в его глазах читалась боль. — Люди думали, что я решу все земные проблемы, но оказалось совсем наоборот. Я — изобретатель конца света, Алейна, понимаешь?

— Даже если и так, волнением тут делу не поможешь.

Майер бессильно откинулся на подушку. Не понимает. Даже Алейна — не понимает.

— Не оставляй меня одного. Пожалуйста... Мне так страшно. У меня не осталось ничего, кроме моих ошибок, — сказал он тихо.

Пышная дама склонилась, обняла голову Майера Варгандфида и прижала к своей грузной, мягкой груди:

— Нет, Майер. Больше ты никогда не будешь один. Я тебе этого не позволю.

По возвращении Алейна была сильно озадачена. По правде говоря, она почти ничего не поняла из того, что говорил ей Майер, но разве нужно искать смысла в словах сломленного отчаянием ученого, который почти сошел с ума? Женщина вышла из госпиталя, включив термическую защиту комбинезона. В это время года в Нью-Йорке стояла адская жара. Безжалостные лучи солнца сжигали не только кожу, но и всякое терпение. Бесконечный поток людей сновал по улицам, занимая огромные очереди до стационарных телепортов. К обеду Алейне нужно было добраться к индивидуальному сеансу в психологическом центре в Нигерии, так что не удалось даже заскочить в местный бар, расположившимся через улицу от госпиталя.

Улица была слишком оживленной. Взяв свой номер, Алейна встала в очередь до телепорта. Высокой аркой он возвышался над головами галдящих людей, легкая дымка, словно на поверхности стеклянного озера, дрожала в стальных тисках нановолокна. Тысячи черных нитей, словно паутина гиганского паука, складывалась в толстые плотные жгуты, и снова расходилась, будто телепорт делал вдохи и выдохи. Странная, немного нелепая похожесть на существо из потустороннего мира — единственное, что объединяло телепорт с фантастическими рассказами Майера. Алейна не раз пользовалась телепортом, и ни на что, кроме испорченной прически она не жаловалась.

Плотный поток людей заволновался. В нескольких метрах от телепорта начали останавливаться люди.

— Что там? — спросила Алейну рядом стоящая пожилая женщина.

— Не знаю, — честно ответила та, пытаясь разглядеть, что происходит.

— Вы видите, видите это? — посреди недоумевавшей толпы, притягивая взгляд к своими ярко-алым волосам, суетилась молодая девушка в коротком летнем платьице.

Половина головы незнакомки поблескивала металлической пластиной, как и кисть правой руки. Девушка хватала людей за руки, и те начали шарахаться в стороны, ускоряя шаг. Девушка оглядывалась по сторонам, словно безумная. Согнувшись, она схватилась за живот, будто пыталась удержать внутренности.

— Неужели никто не видит? Оно здесь… помогите мне, помогите, — девушка сначала говорила тихо, потом перешла на крик.

Взгляд ее бегал по толпе, механическая рука тянулась к людям, киборгам, дроидам, все шарахались от нее, как от прокаженной. Девушка зарыдала и упала на колени, закрыв лицо ладонями. Алейна направилась к ней. Майер глубоко ранил ее, ведь она ничем не смогла помочь ему, и мужчина угасает на глазах. Быть может, сегодня выдастся случай спасти другую жизнь?

— Как вас зовут? — Алейна склонилась над аловолосой. — Не волнуйтесь. Я вызову скорую и вам помогут. Давайте побудем вместе.

— Вы же видите это, правда? — девушка резко подняла голову, посмотрев обезумевшими от страха глазами. Ее механические зрачки сузились, походя на хищные. Бионическая ладонь потянулась к Алейне. Острые металлические пальцы впились в руку, разодрав кожу до крови.

— Отпустите меня! — закричала Алейна, пытаясь освободиться от железной хватки.

Некоторое время спустя, недели через две, в новостях скажут, что люди стали свидетелями эффекта «сумасшествия киборгов», приводящего к необратимым сдвигам в психике человека. Что безумие перекинулось на ключевые системы и запустило хаотичный алгоритм движения конечностей. Что состояние женщины оказалось несовместимым с жизнью и организм просто не выдержал. Конечно, им поверят. Кибернетическое безумие — обыденность, поднимающая чудовищ из глубин разума.

Только ни одно чудовище, порожденное разумом, не способно взметнуть человека в воздух у других над головами. Алейна видела это собственными глазами.

Бионические пальцы разодрали кожу на ее руке, оставив глубокие кровавые борозды. Кто-то истошно закричал. Толпа бросилась от них врассыпную, девушка клацнула пальцами, пытаясь ухватиться за ладонь Алейны и содрать с ее руки мясо вслед за кожей. Девушке больше не за что было ухватиться. Ее подняло высоко вверх, и тогда Алейна запрокинула голову, глядя на разметавшиеся по воздуху алые волосы. Женщина сжала-разжала пальцы, чувствуя теплые струйки, стекающие с ее руки на раскаленный камень мостовой.

Послышался хруст, тихий и хлипкий, означающий смерть.

Ты мне веришь? — спросил Майер, прежде чем она ушла.

Конечно верю, — ответила она, хотя они оба знали, что нет.

Девушку сложило пополам, переломив ей позвоночник, словно у податливой куклы. Ее отшвырнуло на покрытый брусчаткой тротуар, как нечто ненужное. Алые волосы разметались по раскаленному камню, и казалось, что это кровь.

Глава 19. Путь в пустоте

Какие сны тебе снятся в бескрайнем космосе? Где обитает твоя душа? Нет той бездны, что удержала бы нас, потому что чем больше леденеет сердце, тем сильнее оно кричит о жизни. Далекие звезды жаждут указать нам путь. Не верь их холодному отблеску. Он теплее, чем тебе кажется. Чем ближе к ним душа, тем сильнее солнечный ветер. Поток подхватит своими золотистыми крыльями и вынесет к земле, наполненной твоими мечтами. Не отпускай их. Схватись за неосязаемые перья. Пусть кожу обжигает горячий свет, а легкие не чувствуют воздуха. Ты поймешь, что все не зря, когда растает твое сердце. Когда же растает твое сердце? Завтра, сегодня, или тысячу лет назад? Так ли это важно, если времени нет? Так ли это страшно, как то, что было до этого? Пусть призраки солнечных ветров сделают то, что не смог ты.

Ей правда казалось, что она видит сны. Сначала девушка слышала шум моря — тихого, ласкающего отпечатки стоп на мокром песке. Через мгновение их уже смыли волны, оставив только песочный глянец, сияющий под натиском закатного солнца. По дрожащему от жара горизонту летели черные клинья птиц. Прошло несколько десятков лет, прежде чем застывший сон начал меняться. По крайней мере ей показалось, что прошло очень много времени. Белая пена волн превратилась в серый пепел, он стелился по песку, растворяясь в соленой воде и окрашивая глянец в черный. Красное солнце раскололось на тысячи осколков, превратившись в острые стрелы, рассекающее воздух, словно молнии. Без солнца небо стало бесцветным и хмурым, его затягивало сплошное полотно терпкого смога. Повсюду кричали люди, среди них бродили молчаливые хищники с мордами вместо лиц. Еще никогда не было так страшно. Ладони ее почернели и запахли гарью, когда она закрыла ими лицо. Медея плакала и звала отца, чтобы он спас ее. Среди всех его обещаний ей больше всего запомнилось «я всегда буду тебя защищать».

— Вставай, твое время еще не пришло.

Медея чувствовала себя ребенком, она сидела у Эсхекиаля на руках, пытаясь смотреть на небо. Вместо черного смога вдруг стал виден холодный белый свет, совсем не похожий на солнечный.

— Папа?

— Вставай, твое время еще не пришло. Вставай, твое время еще не пришло. Вставай...

Она вспомнила, что слышит эти слова уже очень давно. Слова повторялись и повторялись, словно застряли в карусели.

— Ты обещал, что всегда будешь рядом.

— Всегда.

— Ты не настоящий.

— Я держу тебя на руках, даже когда ты не видишь меня.

— Неправда. Это все обман.

— Это — объективная реальность.

— Что мне делать? Небо потрескалось.

— Просыпайся.

— Скажи мне это.

— Я всегда буду тебя защищать.

"Вставай, вставай, вставай!" — сквозь пелену забытья Медея почувствовала первый удар сердца. Через несколько мгновений еще один.

В гибернации сны не снятся, вокруг только пустота без образов, лиц и улыбок. Одно мгновение сплошного ничто, соединяющее прошлое и будущее. А здесь — отец, и еще кто-то, кого она давно забыла. Черного неба больше нет. Значит, она просыпается.

Перед глазами замаячило угловатое веснушчатое лицо, взволнованное, уставшее, в кровавых разводах и черной копоти. Нэввид. Вот его жаркие губы, почему-то неестественно алые, хотя всегда помнились бледными, почти белыми. Медея почувствовала горячий поцелуй на своих губах, он набатом застучал в груди, разнося по венам адреналин.

Поцелуй — последнее, что она забыла перед тем, как заснуть и первое, что вспомнила. Надо же так разволноваться… девушка зажмурилась, не в силах видеть Нэввида так близко, но на деле распахнула глаза.

— Невозможно активировать нано-ботов. Отказ системы пробуждения, отказ системы… — пауза, — Заместительная адреналиновая реанимация. Естественный источник.

Может, она принцесса, разбуженная поцелуем рыцаря?

По коже пополз мерзкий холодок, заставивший встать дыбом волосы на руках. Коже стало больно, когда они впились в нее колкими корнями. В глаза кинулся свет расплывчатых аварийных огней, причиняя боли больше, чем холод. Щелчок. Ремни фиксации заплясали в воздухе ленивыми змеями, и потолок начал медленно приближаться.

— Завершение гибернационной сессии номер тридцать пять. Результат — удовлетворительный. Итоговый физиологический протокол 9-аK по Кушингу. Медея Индеверин, номер сто сорок три в списке передачи командных полномочий. Производится делегирование…

Наверное, она должна быть совсем невесомой, раз парит в воздухе ледяным перышком. Почему тогда она чувствует себя такой тяжелой?

— Внимание, перенаправление энергии на активацию гравитации гибернационного отсека. Стандартная земная величина, 1 G. В случае необходимости внесите голосовые корректировки, — пауза. — Корректировок не получено.

В одно мгновение тяжесть стала просто невыносимой, Медея рухнула вниз, едва успев выставить вперед руки. Шея еще не вспоминала, как держать голову, и лоб хорошенько приложился об пол. По сравнению с этой болью остальная показалась ласковым словом. Медея застонала, ладони ее испачкались в теплой крови. Алые капли грели мерзлый металл, расцветая ледяными цветами. В глазах двоилось. Как холодно… больно и невыносимо холодно.

— Артифа, полная активация системы жизнеобеспечения. Текущий отсек, — она еще ничего не понимала, но сказала, как ее учили. Хотелось согреться, чтобы волосы не впивались в кожу ледяными иглами. Горло тоже болело. Слишком много слов для того, кто так долго молчал во сне.

Затрещали модули фильтрации воздуха, поднимая плотную пелену ледяной пыли. На какое-то время стало трудно дышать. Мелкий лед царапал кожу и горло, потом он начал таять. Теперь ладони испачкались в серой жиже, оставляя липкие разводы на руках и ногах. Остальное растеклось по решетчатому полу.

Откуда взялось столько пыли? Медея поглядела на свои руки, все еще щурясь от тусклого света: футболка на груди истлела и порвалась, от прочных армейских штанов остались разве что швы, ботинки лишились подошв. Из-под сморщенной кожи торчали две голые пятки без носков.

— Что… — слишком много слов, она закашлялась.

Треща остатками истлевшей одежды, Медея поднялась на обе ноги. Голова закружилась и ее вырвало желчью, она вновь упала и поднялась уже много позже. Опираясь на ближайшую капсулу, Медея сделала первый шаг, обрадовавшись, словно ребенок. Разогнуться бы… Артифа ей в этом не поможет. Нейросеть, видимо, наполовину вышла из строя и сама плохо соображала.

Гибернационной отсек сам на себя не походил. Растения завяли, иссохли и рассыпались, осев мелкой пылью на капсулы и стены. Некоторые из них затвердели, прилипнув тонкими ниточками к стеклам и полу, и походили на неровные трещины. Они были везде — черные ломаные узоры, отсчитывающие время вспять.

Без растительности отсек показался Медее гораздо больше, чем ей запомнилось. Гигантский, словно утроба большого стального зверя. Длинные поливочные шланги тянулись по стенам, свисая с потолка дохлыми ледяными змеями. Как только стало теплеть, некоторые из них порвались и шлепнулись вниз, чавкая кожистым нановолокном. Большие стеклянные емкости для клубней лежали на боку, полупустые и грязные. Многие из них разбились, когда включилась гравитация. Мешки с грунтом лопнули, земля рассыпалась черно-коричневыми кучами, потом замерзла, а сейчас таяла и пахла навозом.

Как только в глазах перестало двоиться, Медея наконец разогнулась. Та капсула, на которую она опиралась, все еще находилась под потоком, но остальные были открыты. Все они оказались обесточены. Длинная шеренга ровным рядом уходила вглубь зала, и в каждом модуле лежало по мертвецу. Девушка отерла скривившийся рот с потекшей слюной и двинулась вперед. Сейчас она чувствовала голод гораздо сильнее, чем отчаянье. Когда Медея встала над первым трупом, голод сразу сменился на тошноту.

Конечно же, она узнала его. Корф Гинтаф заледенел от пяток до макушки, но не очень-то изменился. Тело его замерзло вместе с рабочей робой старшего инженера-техника, и сейчас начало потихоньку оттаивать. Остальные мертвецы были совершенно голыми — еще одна его шутка.

После третьей волны нападения Корф остался единственным смотрителем капсул. Порой он этим пользовался. Обычные пассажиры не знали всех нюансов тотального сна и верили ему на слово. Корф говорил, что одежда мешает процессу, хотя физиологическая терминация происходила на расстоянии. Кроме небольших уколов в шею и висок, ничего больше не требовалось, так что раздеваться совсем не было необходимости. Медея как-то пыталась объяснить это испуганным пассажирам, но они слушали только Корфа и от нее отмахивались. Ему-то виднее. А Корф любил рассказывать медицинские страшилки, созерцая вздымающиеся от страха голые груди. Больше всего ему нравилась грудь Иветты — он чаще всего брал ее для калибровки капсул. Схема Корфа была почти идеальна, кроме того, что смотреть ему приходилось не только на голых женщин, но и мужчин.

На ледяных веках с длинными черными ресницами выступили капли воды.

— Покойся с миром, Корф, пусть тебе снятся только теплые сны, — Медея хотела коснуться его лба, но вовремя одернула руку. Кто знает, что налипло на его кожу? Она еще не до конца пришла в себя, и мысли шевелились неохотно, но чувство осторожности еще не притупилось.

Далее лежал пожилой помощник завхоза, Илар Марф. Ему было шестьдесят три, но холод сбросил с его лица десяток-другой. Такая молодость совершенна бесполезна. Он мертв так же, как все остальные. Медея ускорила шаг. Кажется, до нее только сейчас начало доходить, что на самом деле произошло. Сны остались за спиной, как осыпавшиеся в пепел крылья. Никакой это не кошмар, а объективная реальность, о которой так часто говорил ей отец. Только на этот раз настоящая.

Еще несколько ледяных трупов, а затем — мумия. С высохшей коричневой плотью, оголенными, словно оскал, зубами и впалыми глазницами. Такая резкая перемена показалась Медее очень странной. Остальные лежали ровным рядом, как аккуратные ледяные зубы, а этот выделялся своей чернотой, будто бы сгнил. На самом деле почти так и было. Только этот труп высох, а остальные замерзли. Почему?

Медея протерла модульную инфо-панель, размазывая коричневую пыль по светящимся цифрам: Дэшэн Чжан, тридцать два года, генетический маркер:

CRYO-92-47-GAMMA | СТАТУС: терминальный

ВОЗРАСТ: 26 лет (эпигенетика: 26.1)

ДНК: D4 (мать) / O2-M122 (отец)

ГЛАЗА: тёмно-карие (HERC2 GG + OCA2 GG)

ВОЛОСЫ: чёрные прямые (EDAR V370A AA)

КОЖА: жёлто-оливковая, тип III (SLC24A5 GG)

УНИКАЛЬНЫЙ ID: 3F8C-71A2-56D9

МАРКЕР ДОСТУПА: rs3827760 AA (EDAR)

ПАМЯТЬ: ЗАБЛОКИРОВАНА

Дата окончания сессии 8 августа 3101 года по григорианскому календарю.

Девушка резко выпрямилась и повернула голову. Боль сразу исчезла, ноги сами понесли ее от одного модуля к другому: 14 декабря 3048 года, 17 мая 2914, 3 июля 2803… от первых мертвецов и вовсе ничего не осталось: распахнутые рты с отпавшими челюстями, и робкие остатки плоти, проваливающиеся сквозь ребра.

«Артифа пыталась разбудить пассажиров по очереди. Они все умерли. Боже, все до единого», — подумала с ужасом Медея. Она не хотела думать, но мозг сам подкидывал варианты событий. Такая уж она выросла — вечно любопытная, и всегда искала ответ.

Первые пассажиры сгнили при остаточных влажности и кислороде, но потом стало сухо, кислорода становилось все меньше, и остальные превратились в мумии. Когда отключилась система жизнеобеспечения, люди начали замерзать.