Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте

Данила Скит

Иерархия угроз-1. Путь в пустоте

Пролог

— Откройте дверь.

— Оставьте его, он умирает.

Сегодня ночью Эсхекиалю снова снилась атомная война. Сквозь лихорадочное забытье расцвел исполинский ядерный гриб, уперевшись тяжелой шапкой в испуганное небо. Он был похож на облака: серые, тяжелые, огненные, проросшие из глубин самого ада.

Насколько он далеко? Эсхекиаль отвернулся, не желая гадать, и бросился прочь от неминуемой гибели. Когда его настигнет огненное марево, уже не будет иметь смысла, иллюзия это или реальность. Станет больно, как наяву.

В пятки впивались острые камни, и сухая пыль забивала горло. Во сне ноги почти не слушались, словно вязли, вязли в горячем воздухе, мешая сделать следующий шаг. Эсхекиаль знал, что находится во сне, и все равно бежал и падал, вставал и снова бежал, каждый раз.

Его собственная тень всегда была длинной, а теперь она, казалось, доставала до подножия далекий холмов. Значит, стало ярче, значит, его вот-вот догонит ветер ядерной волны, расплавит сетчатку и заставить кровь закипеть в жилах. Воздух уже раскалился. Легкие выжигало, слюна в горле стала горячей, словно кипяток. Больно. Эсхекиаль ступил пяткой в глянцевую лужу — гладкую, похожую на зеркало, и такую же спокойную. Она словно врезана в сумеречно-огненное видение, покрытое оранжевой пылью. Везде — пыль, покрывающая старую пленку его несуществующих воспоминаний. Вода в луже оказалась горячей, и он отдернул ногу. Русые волосы развевались под натиском ядовитого ветра, царапая кожу и забивая глаза. Эсхекиаль упал на колени и завыл. Больше нет сил. Волна настигла его. Он не стал оборачиваться, чувствуя ветер горячими волдырями на коже. Сгорбился над лужей и широко раскрыл глаза. Когда волна ударила в спину, все вокруг залило ослепительным светом.

Камни взметнулись вверх, трескаясь пополам и превращаясь в пустоту. Низкие дома со смешными крышами из глиняной черепицы уносились вдаль, словно сделанные из горстки пыли. Воздух закипал и плавился, жилы рвались прямо в теле, лица людей искажались, теряя кожу и мышцы. На гримасах ужаса проступали костяные улыбки, будто те радовались собственной смерти. Эскекиаль взглянул вниз, в глянец закипающей лужи под ногами и закричал. Его лицо не отразило крика. Теперь оно похоже на все остальные — такие одинаковые, без глаз и души. Когда он увидел костяную улыбку на своем лице, судорожно вдохнул раскаленный воздух и сразу проснулся.

Поднять веки оказалось гораздо проще, чем снова сомкнуть их, ломило кости и горели глазные яблоки в глазницах. Эсхекиаль не знал, насколько правдив его сон, он никогда не видел ядерную волну воочию. Слишком уж долго он ощущал горячий ад, прежде чем тот распылил его до костей. Ядерная волна не оставляет столько ужаса в памяти перед тем, как убить. Наверное, наверное. Зато при пробуждении ничего толком не поменялось: все тот же жар, все та же безысходность.

Мужчина откинулся на спину, взглянув на белый потолок без единых щербинки и пятнышка. Его принесли люда крепкие руки медбратьев, бросив на жесткую кровать сгорать в лихорадке. Еще долго Эсхекиаль созерцал неподвижными глазами белоснежные стены, обтянутые мягкой тканью, прежде чем смог встать и оставить на них кровавые борозды от собственных пальцев. Отпечатки походили на засечки заключенного, где каждая красная полоса — очередной сгинувший в горячке день.

Это место походило на тюрьму. Голая кровать с жесткой подушкой, от которой болела голова, ровно под его рост — метр девяносто, белая тумба с покатыми углами, отхожее место и маленькая раковина — вот и все, что находилось внутри его тюрьмы. Нет, не тюрьмы. Могилы. Однажды с ним случится то же, что и с остальными. Сон станет явью, а от него не останется ничего, кроме костей.

Дневной свет робко прорывался сквозь узкую прорезь над высоким потолком, прямо напротив входной двери. Другого освещения здесь не было. Вся электроника перегорела еще в первый день его прибытия: слепящие лампы на потолке замигали и зашлись искрами, датчики считывания физиологического состояния треснули, как только коснулись его кожи, камеры выключились с осуждающим щелчком. Даже унитаз отказался служить ему — система слива приказала долго жить сразу же, как он попытался помочиться. Никто не стал его чинить.

Где-то вдалеке раздался крик.

оставьте его, он умирает в который раз фраза была адресована не ему. Надолго ли? Эсхекиаль слышал, как открылась дверь через несколько комнат, и медбратья вынесли наружу бездыханное тело. Врачи спокойно проследовали за ним, обсуждая нюансы безвременной кончины.

— Слышишь, приятель? Эти идиоты думают, что я умираю, — кто-то оскалился в соседней комнате — Эсхекиаль слышал, как натягивается кожа на его зубы. В больнице толстые стены, не пропускающие шепота и крика, только слух Эсхекиаля обострился еще с неделю назад. Крысы слишком громко топали по сточным трубам, ночные вздохи обрушивались на голову шквалом ветреного цунами. Иногда ему казалось, что он действительно сходит с ума. — Один сказал, что с такой дозой алкоголя в крови меня можно нести на кладбище. Чудо, что я еще способен дышать. Объявили это с такой радостью, будто я должен наложить в штаны от счастья. Тут все сплошные идиоты. Что врачи, что ты, что я. Да, вчера я был пьян как свинья, но сегодня-то трезв, как стеклышко. Только кое в чем они все-таки правы. До завтра я точно не доживу.

Подтянувшись к краю костлявыми пальцами, Эсхекиаль свалился с кровати. Тонкие, с распухшими круглыми суставами, они задубели и почти не слушались. Воздух в его легких превратился в раскаленный свинец, когда истощенное тело шмякнулось о холодный глянцевый пол. Его до сих пор лихорадило.

Еще вчера он потел, заливая простыни в безумной горячке, мечтая, что пот охладит его. Сегодня кожа высохла и истончилась, словно тысячелетний пергамент на солнце. Стоило неловко повернуться, и рваные раны покрывали измученное тело. Кто-то из медбратьев сказал, что он похож на утопленника — бледный, со вспухшими пальцами, и с глазами, изрытыми красными нитями лопнувших капилляров. Наверное, они никогда не видели утопленников. У тех совсем иные глаза — стеклянные и пустые, а у Эсхекиаля они наполнены болью.

Конечно, они говорили это не при нем. Никто еще не знает, что он слышит через стены. Никто кроме его соседа.

— Кто ты? — прошептал Эсхекиаль, прижимаясь ухом к обшитой войлоком стене. Его обветренные губы еле двигались, сухая кожа потрескалась, когда он ими зашевелил. — Я тебя раньше не слышал. Тебя привезли недавно?

— Очень громко, — пожаловался мужчина за стеной. — Голова трещит от такого ора. Не говори ты лучше думай. Мои перепонки лопнули еще утром, так что от твоего языка толку меньше, чем хрен у хорька. Кхе-кхе. Кровь из ушей течет... они привезли меня вчера и затолкали сюда. Я валялся на обочине дороги.

Всю ночь Эсхекиаль провел в сухой лихорадке, спасаясь от атомного ветра и не замечал, что творится вокруг. Его спасло пробуждение, спрятав ядерный взрыв за тонким пологом реальности. Объективная реальность — единственное, что стояло между ним и разрушительной стихией.

Сквозь стену потянуло резким смрадом вчерашнего алкоголя, успевшего раствориться в кислом поту. Тот, кто находился по ту сторону, еще недавно был пьян до потери сознания. Сейчас остался только едва уловимый запах перегара — лихорадка выжгла весь спирт до молекулы, не дав незнакомцу ни забыться, ни умереть. Бывали времена, когда Эсхекиаль точно так же упивался вусмерть, чтобы заглушить боль и резкие звуки, вгрызающиеся в измученный слух. Тщетно он возлагал надежды на крепкое вино. Оно не помогало ему точно так же, как и всем остальным. Сколько бы он не пил, хмель не приживался в его теле.

— Ты тоже их чувствуешь, приятель? — прохрипел сосед и зашелся булькающим смехом. Он все еще скалился, припав голой спиной к стене, и слишком складно говорил для итого, у кого недавно лопнули перепонки. Эсхекиаль слышал трение кожи о мягкую ткань, и мерные удары затылка о стену. — Проклятые твари повсюду. Прямо как тараканы, хотя этих я сыскал всего двух, и на вкус они просто отвратительные. Говорю тебе, пришельцы хотят порешить нас, пока мы слабые, как цыплята. Что мы можем сделать? Драться голыми ребрами и кидать в них раскаленное дерьмо? Рано, слишком рано они спешат, пока наша горячка не задала им жару. Когда кто-нибудь из нас научится с ней обращаться, вот тогда им конец. Чуют, сволочи, все чуют. Помяни мое слово, дружок, скоро припрется какая-нибудь тварь и спросит за все наши грешки.

«Ты о ком?» — подумал Эсхекиаль, хотя прекрасно понимал, о ком говорит мужчина. Он все еще пытался обманывать себя, не видеть и не слышать, придумывая горячечные оправдания навязчивым видениям, слуху, острее, чем у дельфина, коже горячéй, чем раскаленный металл под натиском полуденного солнца. Эсхекиаль искал оправдания с рвением боящегося правды. Несмотря на трупы, что выносили каждый день из белых стен.

Сначала он думал, что незнакомцы во тьме — тоже сон. Плод его воображения. Приходящие под покровом ночи тени сводили его с ума, стояли над кроватью, молчаливые и неподвижные, и смотрели на него стеклянными глазами без зрачков. Прозрачные шары в глазницах двигались в его сторону, когда Эсхекиаль ходил из угла в угол по свей келье, как запертый в клетке тигр. Они смотрели на него и чего-то ждали. Чего? — гадал иногда Эсхекиаль, неужели им нравится смотреть, как он мучается? А потом они завели вокруг него смертельный хоровод, и ему стало трудно дышать. Тогда он понял: они выжидали момент, когда смогут убить. Упав на колени, Эсхекиаль сжал в ладони деревянный крестик на четках так крепко, что дерево впилось в кожу и оставило кровавые следы. Слова молитвы срывались с дрожащих от страха губ, Эсхекиаль и сам не помнил, о чем молился. Он читал все подряд. Когда над горизонтом разлилось алое вино рассвета, иеромонах открыл глаза и не увидел никого вокруг. На следующий день его охватила лихорадка, а еще через день его увезли. Эсхекиаль даже не запомнил дороги — события стерлись под натиском бреда, жара и атомных снов.

Здесь, в стенах психиатрической больницы он тоже их чувствовал. Других, без прозрачных глаз и с телами совсем другой формы, но их было больше, и они были везде. Гораздо злее, гораздо прожорливей, и нападали не под покровом ночи, а когда придётся. Хоть утром, хоть днем — все зависело от злобности твари.

За время, что он провел в психиатрической больнице, к Эсхекиалю еще ни разу никто не заявлялся. Они приходили к другим. Тем, кто был гораздо слабее него. Мальчикам-однодневкам, поступившим с утра пораньше и сгоравшим уже к полуночи. Эсхекиаль держался долго, он уже и сам не помнил, сколько, и на него нападать боялись.

Каждый день мимо его камеры проносили бездыханное тело и молитвы уже ничем не помогали. И каждый раз Эсхекиаль гадал, что же все-таки убило его товарищей по несчастью. Может быть, тени, потопившие в безумном хороводе их воспаленный разум? Или смертельная лихорадка, которая сожжет кого угодно, не оставив даже костей?

— Я думал ты умница, а ты, оказывается, идиот, — проскрипел смехом мужчина. Он все еще бился затылком о стену. — Ладно, не бери в голову. Это я так от жизненной несправедливости. Вчера ко мне забралась какая-то гадюка, ее, естественно, кроме меня никто не увидел. Думаешь, я струхнул? Парень с соседней камеры дал шептуна, когда к нему заявилась шипастая тварь с длинным хвостом. А я нет. Не испугался. Слышишь? Конечно слышишь, что еще тебе остается? Теперь твое проклятье — слышать то, чего не хочется. Так вот, прихлопнул я пяткой эту дрянь, прямо так — пнул ее под потолок, а потом затоптал. А она возьми да проявись. Запачкала тут все стены. Так медбратья подумали, что я обмарался. Хех... недоумки. Всадили мне двойную порцию какой-то дряни и заставили убирать. А я и вправду бы наложил посреди беленьких стеночек, подправил, так сказать, им унылую палитру, если бы было чем... — Незнакомец ненадолго затих, а потом задумчиво продолжил: — Слушай я же ведь не против бросить пить и заняться чем-нибудь полезным. Цветочки выращивать мне уже поздно, но оторвать парочку бошек этим безмозглым тварям я могу. Хотя бы за то, что в уши пытаются заползти, когда сплю. Неделю глаз не сомкнул. Не из-за них, правда но я оторву, только попроси. Но, видно, не судьба мне остепениться.

«Почему?» — у Эсхекиаля не было сил думать длинными фразами.

— Сказал же, помру сегодня, или оглох? — сосед шумно втянул носом воздух. — Может, оно и к лучшему. Не мое это. Ты лучше подходишь на эту роль, хоть и дурак. А я кто? Отсидел два раза и не стыдно ничуть. Не спрашивай, за что. Хотя чего скрывать? За то, что корову украл. Да-да, два раза одну и ту же. — Мужчина закашлялся, пытаясь засмеяться, и задышал тяжело. — Черт побери, как же больно — пауза. — К чему это я не выйдет из меня никакой дисциплины. Только помирать не хочется.

Отчего-то Эсхекиаль знал — не врет. Снедаемый жаром, ясновидением и чтением чужих мыслей, незнакомец не имел иного выхода, как говорить правду. В подобном состоянии ложь только тяготила, а правда — гора, которую хотелось сбросить с плеч.

За стеной что-то зашуршало, так оглушительно, что Эсхекиаль схватился за голову: как бы и у него не лопнули перепонки. Еще несколько громких вздохов, еще парочка упавших тарелок с пресной кашей где-то в глубине больничного коридора, и у него тоже хлынет кровь из ушей. Всего лишь легкое, едва уловимое движение незнакомца, сменившего позу, и Эсхекиаль зажмурился от оглушительного грохота воздуха, рассекаемого его горячим телом. Новый знакомый встал на колени, прислонившись окровавленным ухом к белой ткани стен. Та сразу впитала его высохшую кровь, успевшую раствориться в поту.

Перед глазами Эсхекиаля тут же возникла картина мокрых волос, сально полоскавших воздух, длинных, почти до лопаток. Потрескавшиеся губы, дрожащие, словно пытались осилить улыбку, только выходил один оскал. Горячие дыхание, обжигающее даже через стену. И глаза. Да, глаза — большие, темно-карие и испуганные, заплывшие кровью лопнувших капилляров. Точно так же, как у самого Эсхекиаля.

Этого еще не хватало. Если он начнет видеть через стены, его мозг точно лопнет. Эсхекиаль не хотел иметь зоркое зрение, как не хотел слышать крысиный бег по ржавым трубам и последние вздохи мертвецов, зовущих в безумной горячке собственных матерей.

Эсхекиаль не хотел, чтобы незнакомец умер, как не хотел умирать сам.

«Ты не умрешь», — подумал он и тут же замолчал.

Слишком много сил уходит на глупую ложь. Каждого в этих стенах, скорее всего, ждет одинаковый конец. Хочет он того или нет, смерть не спросит, в какую ночь посетить их мягкую тюрьму.

— Помру-помру, не переубеждай. Я уже настроился.

«Лихорадка она всех нас убьет», — тяжело дыша, с горечью подумал Эсхекиаль. — «Прости, прости но тебе повезло, что это будет не тень. Хотя бы они не смогут тебя достать».

— Кто сказал, что это будет горячка? Или тень? Нет-нет. Ничего из этой чуши. Я умру совсем по-другому.

«Как?»

— Ты меня убьешь.

В ужасе Эсхекиаль отшатнулся от стены, выступающие от голода ребра тут же почувствовали холодный пол. Мужчина перевалился на спину, чтобы было не так больно. Тщетно. Позвоночник выпирал наружу рыбьим хребтом, и кости сразу же впились в кожу. Эсхекиаль захныкал, как ребенок, явственно зная, что и здесь незнакомец не соврал ему. В последнее время он мог поймать крупицу правды в бесконечном потоке лжи.

Сколько прошло времени с тех пор, как он посмел лишить кого-то жизни? Слишком много, у него уже получилось не вспоминать прошлое, приходящее к нему разве что во снах.

«Ты что-то напутал», — в отчаянии подумал Эсхекиаль. — «Напутал, напутал! Я умру здесь так же, как и ты. Мы вместе сгинем. Я так слаб, что не могу убить даже мышь».

— Клал я большую кучу на тебя и твое мнение, — незнакомец внезапно потерял к нему всякий интерес, отошел от стены и забился в дальний мягкий угол. Обхватил руками колени, сжал ткань на белых холщовых штанах и стал покачиваться из стороны в сторону. Эсхекиаль слышал скрип ткани под цепкими пальцами и слова, слетающие из обветренных лихорадкой губ:

— Две ходки и психушка, две ходки — истерический смех, ударяющий по вискам пульсирующей болью. — и психушка, две ходки — и так по кругу, будто незнакомец боялся замолчать, ведь пока он шевелит губами — живет.

Перевалившись на живот, Эсхекиаль встал на локти и попытался доползти до кровати. Правда, не знал, зачем. Матрас не уступал по твердости глянцевому полу с каплями засохшей крови. Пол хотя бы холодный, об него можно охладить горящие кости. Эсхекиаль оставил попытки и распластался грудью по полу, раскинув руки, как крылья.

Он не ел уже две недели, и не пил, наверное, дня три. Всего три дня, а кажется, что лихорадка испарила всю жидкость из его организма. Вены на руках вздулись и уплотнились, будто в них остался только сухой порошок вместо крови. Истощенное тело отвергало пищу, вода не лезла в горло, Эсхекиаль плевался и стонал, когда пытался сделать хоть один глоток. Горло стискивалось до размеров угольного ушка, не давая дышать, будто вода — его самый злой враг. Медперсонал пытался кормить его внутривенно, но все иглы ломались. Однажды Эсхекиалю пытались пробурить дырку над сердцем, чтобы пустить раствор прямиком по кровеносному руслу. Трубка отвалилась ночью и сгорела, дырка в том месте заросла за считанные минуты.

— Пить — Эсхекиаль с трудом пошевелил губами и не услышал своего голоса.

Он так хотел пить бутылка стояла на тумбе, ожидая, что он сделает глоток. Они всегда оставляли здесь одну — вдруг ему удастся все-таки немного выпить? Эсхекиаль каждый раз пытался и каждый раз терпел неудачу.

С огромным трудом он дополз до тумбы и протянул руку. В глазах потемнело, суетливые мушки забили взгляд, бутылка упала откуда-то сверху, сбитая дрожащими пальцами. Удар пришелся по голове, но Эсхекиаль почти не чувствовал его — тело ломило так, что реальность слилась в один большой клубок боли.

Самое время произнести его последнюю молитву. Одно время выходило шевелить губами, тихо шепча псалмы, и вроде как становилось легче. Годы в монастыре научили его находить утешение в молитвах, а сейчас, стоило ему разомкнуть губы, тут же начинало ломить кости и болеть кожа, ныли даже луковицы волос на голове. Сразу забывались все слова, и хотелось только выть. Лихорадка становилась такой нестерпимой, что атомный ветер начинал дуть наяву.

«Берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти» *, — испуганно подумал Эсхекиаль и перестал молиться. *(Исход 19:12)

Задубевшими пальцами он отвернул крышку и поднес бутылку к губам. Горло сжалось сразу, как почувствовало прикосновение влаги. Эсхекиаль согнулся, забулькал, закашлялся и выпростал воду из горла прямо на пол. Зарыдать бы от отчаянья, да в глазах нет ни капли воды. Кожа горела, еще немного и вспыхнет, как белый фосфор. Смерть не казалась уже настолько ужасной. Там, за чертой, ему будет намного легче.

Дрожа, Эсхекиаль начал поливать голову из бутылки. Не выпьет, хоть станет чуточку холоднее. Как горит, боже, как же жарко. Вода потекла по щекам, устремилась на плечи, коснулась впалого живота и выступающих ребер. Эсхекиаль услышал шипение. Он поднял руку, наблюдая, как текут прозрачные струйки по коже и тут же исчезают, превращаясь в пар. Плеснул еще воды. На этот раз вода вскипела сразу. На третью попытку она превратилась в пар в нескольких миллиметрах от кожи минуя фазу закипания.

Эсхекиаль в ужасе таращился на руку. Он закричал бы, но горло тоже засохло.

— Кто здесь? — услышал он за дверью.

Настал его черед.

— Логинов Эсхекиаль Васильевич. Сорок два года. Кажется, он монах секунду.

— Откройте дверь. Сколько он здесь находится?

— Около месяца. Анамнез схожий.

— Месяц? Так долго?

— Да, оказался покрепче остальных.

Послышался грохот проворачиваемого замка и дверь отворилась. Эсхекиаль испугался и метнулся к дальней стене, впечатавшись в мягкий войлок. Вцепившись в белую ткань до крови, он шумно вдохнул горячий воздух ноздрями. Очень горячий, словно раскаленная лава. Вода в унитазе закипела.

Первым вошел невысокий мужчина в белом халате, с уставшим задумчивым взглядом. За ним следовала женщина, с черным пучком на голове и широких очках, тоже вся в белом. Он помнил их, или нет? Может, они и представлялись ему, но горячка стерла все имена в его памяти. Ни одно из этих лиц Эсхекиалю не было знакомо. И ничего в этой тюрьме, кроме белого цвета.

Белый будь он проклят.

Два медбрата, на голову выше обоих врачей, встали у них за спиной.

— Зарос весь. Нужно привести его в порядок, — произнесла женщина-врач.

— Они не дают к себе прикоснуться, да и организм истощен гигиенические процедуры могут навредить.

— От ванны еще никто не умирал. Посмотрите, какой он лохматый.

Эсхекиаль и правду покрылся огромной шапкой растрепанных волос, борода спуталась и доходила почти до груди. Он не растил ее, она сама устремилась вниз, когда началась лихорадка. Сейчас он был похож на пещерного человека, впервые увидевшего себе подобных.

— Лихорадка очень сильная, — пояснил мужчина, — Делать сейчас что-то не имеет смысла. Нужно сначала сбить температуру, но ни один препарат не дал результата.

— Парцелин пробовали?

— В первую очередь.

— Цифровые эргономы? Холодовые кодировки?

— Ничего не помогает.

— Хм какая у них температура тела?

— Пятьдесят четыре градуса.

— Сколько? — женщина спустила очки с переносицы и посмотрела на коллегу, как на умалишённого. — Вы, наверное, имели ввиду сорок четыре? Что уже невероятно.

— Нет, я имел ввиду ровно столько градусов, сколько сказал.

Женщина повернула голову, окинув Эсхекиаля холодным взглядом — от кончиков пальцев на ногах до взлохмаченной макушки большой головы, болтающейся на тонкой шее, словно спелая дыня.

— Я хочу убедиться, — сказала она.

— Нет нет — прохрипел Эсхекиаль, подняв руку, будто мог остановить их. — Уходите сейчас же

Уходите, вы превратитесь в пыль.

Он чувствовал, что температура повышается с каждым днем. Боялся, что однажды одна убьет его. Спалит в горячем огне, заставит кровь в жилах свернуться и забить сосуды. Но он почему-то не умирал, раскаляясь все сильнее и сильнее. Теперь и вода кипит.

Эсхекиаль догадывался, почему так происходит. Чем дольше они его окружали, чем ближе подходили, тем горячее он становится. Тени плясали вокруг смертельным хороводом, но жар плавил их, словно пламя твердые глыба льда. Тени отступали и пробовали снова. Отступали и пробовали. Слабые тени. Никчемные. Не могут справиться даже с немощным скелетом, то и дело забывавшим собственное имя.

Потом они исчезли — наступило затишье. Слабые тени устали бороться с его лихорадкой. С тех самых пор температура застыла на одной цифре.

Сейчас она подскочила вновь. Резко, рвано, ужасающе.

Пришла новая Тень, в ужасе догадался Эсхекиаль. Она страшнее, чем остальные.

— Там, — Эсхекиаль указал дрожащим пальцем на то, чего и сам не видел за широкими спинами медбратьев. Там скрывался некто, знающий: потом монах будет сильнее, чем сейчас.

— Что? — спросил доктор, неловко оглянувшись. — Куда он показывает?

— Бредит.

— Нет там — Эсхекиаль знал, что скоро они увидят сами. Настало время, когда они все увидят.

Последний рваный вдох, упавший в горло раскаленным свинцом, и он услышал грохот металла, вонзившегося в холодный мрамор. Эсхекиаль заметил стальное копыто, проломившее каменный пол. Тот разлетелся мелкой крошкой в разные стороны, ранив одного из медбратьев.

А дальше время замерло на месте, реальность отдалилась, и Эсхекиаль слышал только истошные крики, глухие, словно они доносились сквозь толщу мутного стекла. Женщина с пучком на голове обернулась назад — к проему двери, где лежали раненые медики. Из ее ушей текла кровь. Падала вниз она так же медленно, как и все остальные, хотя врач успел забиться в угол и схватиться за голову.

Это не время медленное, в ужасе подумал Эсхекиаль, это я слишком быстрый.

Оглушительный рев сметал стены и перепонки в ушах. Женщина закричала, размазывая кровь по щекам.

— Муааррр! — рык гигантского животного выбил облако пыли из белоснежных стен его тюрьмы.

В комнату лился ослепительный свет из коридора, и сейчас яркие лучи солнца очерчивали стальные свинцовые бока, которые только-только становились видимыми. Солнечных лучей становилось все меньше — плоти все больше. Сначала они проходили насквозь невидимую тень, прозрачную, все равно что воздух, но потом начали застревать в грузном теле, как занозы.

Чем сильнее жар, тем плотнее тень. Моя лихорадка заставляет их обретать плоть. Зачем? Лучше бы я не видел их, лучше бы они ходили мимо и убивали тихо.