Фронт бездны. Том 2 Пепел колоний

Элья не вздрогнула, только застыла на полшага, и лицо у неё стало таким неподвижным, что Лея, стоявшая рядом, сразу поняла: увиденное уже никуда не денется.

Не смотри, сказал Корран жёстко, заметив её взгляд.

Она медленно отвела глаза, однако запрет не сработал. Уже было поздно. Не только для неё для всех. Каждый и без того знал, что пока они будут собираться на узел связи, пока пойдут по маршруту, пока будут вытаскивать одних, другие останутся там, на своих точках, и смерть у них не поставят на паузу из уважения к чужому приоритету.

Рэн мрачно выдохнул и отвернулся к стене.

Вот за это я и ненавижу штабную арифметику, сказал он тихо. На карте всё ещё похоже на порядок, а в реальности просто выбираешь, какая бойня сегодня получит свидетелей.

Хиро ничего не ответил, но по его лицу было видно, что эти слова легли точно. Он уже мысленно считал не тех, кого они успеют вывезти со станции связи, а тех, кто за это время сорвётся на аграрке или не дождётся окна на других маршрутах. Эта внутренняя, чёрная математика снова включилась против воли, и от неё невозможно было отмахнуться никакой дисциплиной.

Лея стояла у консоли с загруженными схемами объекта, но даже она на секунду замерла, глядя не на реактор, не на доки и не на линии питания, а куда-то мимо экрана. Потом зло втянула воздух и заставила себя вернуться к делу, потому что иначе на Ланке можно было только сесть у стены и ждать, пока следующая сводка добьёт тебя без единого выстрела.

Корран обвёл группу взглядом и понял, что этот осадок уже никуда не уйдёт. Теперь он будет лететь с ними на борту, сидеть в затылке, шептать в паузах между командами и напоминать, что любой спасённый сегодня почти всегда означает чью-то несостоявшуюся помощь в другом месте. И всё же идти надо было именно туда, куда их уже направили, потому что война не даёт роскоши быть в трёх точках сразу. Она только заставляет помнить о тех, до кого ты не долетел.

После тяжёлого осадка от выбранного приоритета всё закрутилось быстро, жёстко и до отвращения буднично, без намёка на ритуал, пафос или героическую подготовку. На Ланке людей не провожали в бой красивыми словами, потому что здесь давно знали цену таким словам и слишком хорошо понимали, что обратно возвращаются не все, а иногда и не те, кто должен был. Группу просто повели на склад, открыли доступ к тому, что ещё оставалось в обороте, и коротко дали понять: берите не лучшее, а то, что вообще ещё есть.

Склад встретил их знакомым запахом масла, пыли, старой ткани и плохо просушенного металла. На стеллажах лежало не снаряжение для свежей операции, а выживший остаток чужих операций: разнородные боеприпасы в перемешанных коробках, частично перебранные броне пластины с чужими царапинами и сколами, медпакеты с маркировкой, у которой срок годности уже стоял на самом краю допустимого, и оборудование, настолько явно ходившее по нескольким рукам, что даже ремни на фиксаторах были подогнаны под кого-то другого.

Красота, блядь, тихо буркнул Рэн, перебирая магазины. Прямо чувствуется забота тыла.

Но работал он при этом сосредоточенно, почти зло. Именно такая злость всегда накрывала его перед действительно плохой работой, когда инстинкт уже всё понял, а мозг только догоняет. Он проверял оружие быстро и тщательно, прогонял затворы, осматривал губки магазинов, отбрасывал сомнительные патроны в отдельную кучу и один раз так сжал челюсть, что на виске вздулась жила.

Лея у соседнего ящика даже не смотрела на стандартные укладки так, как смотрят нормальные люди. Она сразу потянулась к кабелю, шунтам, ручному инструменту, переносным тестерам, аварийным перемычкам и набору полевого вскрытия панелей, будто собиралась не на станцию связи, а внутрь дохлого зверя, который в любой момент попробует сожрать руку по локоть.

Ты же понимаешь, что это уже перебор, мрачно заметил Рэн, глянув на её растущую кучу.

Нет, отрезала Лея. Перебор будет, когда мы войдём внутрь, а там питание живо кусками, автоматика врёт, и единственная дверь решит захлопнуться у нас за спиной.

Она брала больше, чем хотелось бы, потому что заранее не верила в живость станции. И по тому, как жёстко проверяла каждый инструмент, было видно: в её голове объект уже существовал как место, где железо надо будет не обслуживать, а ломать обратно в человеческое состояние.

Хиро молча перебирал медсредства, отделяя условно пригодное от совсем бесполезного, и лицо у него становилось всё темнее, чем дольше он читал маркировки.

Этого хватит, чтобы кого-то дотянуть, сказал он наконец. Но не хватит, чтобы работать красиво.

На Ланке вообще ничего не делается красиво, сухо ответил Корран.

Он стоял чуть в стороне, проверяя, как группа собирается уже не как кучка уцелевших после Ксайры, а как мобильное звено под конкретную тяжёлую работу. Без лишних слов. Без попытки сделать вид, будто это временно. В какой-то момент к ним подошёл офицер снабжения, быстро сверился с планшетом и ровным голосом произнёс то, что окончательно ставило всё на место:

Группа Даэра официально выводится в первую операцию. Старт по готовности.

Эта фраза прозвучала без пафоса, почти как складская отметка, но именно в ней и был настоящий переход. Они больше не ждали, не приходили в себя и не числились просто пережившими чужой ад. Теперь Ланк отправлял их в следующий.

Глава 8. После Ксайры

Перед самым вылетом Ланк вдруг дал им короткое окно, которое по расписанию можно было назвать передышкой, но по сути оно только сильнее вскрыло всё, что они тащили из Ксайры внутри себя. База продолжала жить в своём рваном, перегретом ритме, где где-то бежали носилки, где-то лязгали створки, где-то орали по внутренней связи, но вокруг самой группы на несколько минут образовался странный зазор, слишком тихий для настоящего покоя и слишком короткий, чтобы в него успела войти нормальная усталость. Перед стартом всегда бывает эта мерзкая пауза, когда руки уже знают, что скоро делать, а голова ещё успевает сунуться туда, куда лучше бы не смотреть.

Корран пошёл по отсеку с видом человека, который просто проверяет готовность, крепления, оружие и комплектность, однако на самом деле всматривался в каждого куда глубже. Он смотрел не на форму и не на ремни, а будто сверял внутренний ресурс, пытаясь понять, кто ещё держится на костях и воле, а кто уже давно работает на пустом хребте, только не признался в этом даже себе. У Ланка не было времени на мягкие разговоры о состоянии, и потому он делал то, что умел лучше всего, — проверял людей по мелочам. По тому, как человек затягивает ремень. Как держит взгляд. Как реагирует на звук за спиной. Какой рукой первым берётся за оружие.

Лея почти не разговаривала. Она сидела у боковой консоли, сгорбившись над схемами малого узла связи, и ковырялась в них с такой злой сосредоточенностью, будто перед ней был не экран, а живой шов, который нельзя упустить ни на миллиметр, иначе всё снова разойдётся и полезет наружу та же дрянь. Пальцы у неё быстро бегали по слоям питания, сервисным обходам, резервным веткам и мёртвым зонам станции, а лицо оставалось жёстким и сухим, словно все нормальные слова она временно выключила за ненадобностью.

— Если у них доковый контур соврал хотя бы раз, — тихо сказала она, не поднимая головы, — я в эти створки уже заранее не верю.

Никто ей не ответил, потому что спорить с таким тоном было бессмысленно, да и не хотелось.

Элья была тише обычного, и именно поэтому её присутствие ощущалось особенно остро. Когда она замолкала вот так, полностью, без привычных коротких замечаний и без сухой реакции на происходящее, это означало одно: думает она уже не о выстреле и не о входе, а о количестве вероятных мёртвых впереди. Она сидела немного в стороне, проверяя крепление ножа, запасные магазины и ремень кобуры, однако взгляд её постоянно уходил мимо рук, будто уже шёл по чужим коридорам, по слепым секторам, по дверям, за которыми могут лежать те, кого они либо успеют, либо нет.

Рэн бесился от ожидания почти открыто. Для него пауза перед новым боем всегда была хуже самого боя, потому что в движении у него хотя бы было куда сбрасывать злость, а здесь она только копилась в мышцах и скрипе зубов. Он уже третий раз разбирал и собирал оружие, хотя давно знал, что оно в порядке, и с каждой новой проверкой делал движения всё жёстче.

— Ненавижу эту херню, — выдохнул он наконец, защёлкивая магазин. — Когда ещё не началось, но уже ясно, что сейчас полезем в очередную задницу.

— Полезем, — спокойно ответил Корран.

Рэн коротко усмехнулся, но в этой усмешке жило одно раздражение.

— Спасибо, командир. Прямо отпустило.

Корран ничего не сказал на это. Он остановился посреди отсека, ещё раз обвёл группу взглядом и вдруг очень ясно понял простую вещь: никто из них не вышел из первого ада целым. Они несли его на себе дальше — в походке, в тишине, в способе держать оружие, в том, как теперь смотрели на технику, на людей и на любую дверь впереди. И это короткое окно перед стартом не лечило, а только делало трещины заметнее.

За переборкой лязгнул сигнал готовности. Пауза закончилась так же грубо, как всё на Ланке. Новый вылет уже шёл к ним по коридору, и каждый в группе поднялся ему навстречу со своим грузом внутри, не сбросив ничего из того, что осталось после Ксайры.

После сигнала готовности и короткой, вязкой паузы перед стартом Корран на несколько минут остался один у служебной консоли, где ему скинули сводный список вывезенных с Ксайры. Формально это была просто проверка состава перед новой операцией, ещё один сухой рабочий шаг, но на деле экран ударил сильнее, чем любой брифинг. Строки шли ровно, по уставу, с отметками статуса, возраста, состояния, распределения по секторам, и между ними слишком отчётливо проступало то, чего в списке не было. Пустые места. Не буквальные дыры в таблице, а те невидимые провалы, которые командир всё равно читает без подсказки. Тех, кого не дотащили. Тех, кого не нашли. Тех, кого удерживали до последнего, а потом всё равно потеряли в дыму, в коридоре, в срыве обороны, в слишком коротком окне эвакуации.

Он долго смотрел на экран, не двигаясь, и в этой неподвижности не было оцепенения. Скорее та внутренняя ломка, которую не видно в строю, пока человек держит плечи ровно и голос не даёт трещины. На Ланке никто не скажет ему об этом прямо. Здесь слишком хорошо знают цену тем, кто вообще сумел вывести хоть кого-то из такой мясорубки. Здесь уважают выживших. Уважают тех, кто дошёл. Уважают тех, кто не лёг вместе со своими людьми. Но от этого не становилось легче, потому что настоящую командирскую цену всё равно считает не база, а он сам.

И счёт этот был не в рапортах, не в благодарностях и не в том, что их группу уже готовили к следующей тяжёлой точке. Счёт был в телах, которых нет. В именах, которые не попали в эвакуационный список. В лицах, всплывающих в памяти быстрее, чем экран успевает обновить строку. Один слишком медлил у шлюза. Другую накрыло во втором секторе, когда уже почти дотащили до прохода. Кто-то просто не вышел на связь в тот момент, когда ещё можно было рвануть за ним обратно. И никакой новый приказ, никакая следующая задача, никакая нужность для Ланка не отменят этого внутреннего списка.

Корран медленно провёл пальцем по краю консоли, будто пытался зацепиться за что-то твёрдое, не дающее сорваться глубже в эту трещину. Он слишком хорошо знал, что будет, если сейчас дать ей ход. Отряд почувствует это сразу, даже без слов. Лея станет жёстче и опаснее в своих решениях. Рэн сорвётся на злость раньше времени. Элья уйдёт в холодное молчание ещё глубже. Хиро начнёт смотреть на каждую новую эвакуацию как на заведомо неполную. Достаточно одного внутреннего срыва у старшего, чтобы вся группа пошла трещинами ещё до старта.

Он закрыл список, но лица никуда не делись. Они остались внутри, тяжёлые, молчаливые, без права на красивое оправдание. Несколько секунд Корран просто стоял, глядя в тёмный экран, где теперь отражалось только его собственное лицо — жёсткое, уставшее, с той серой пустотой под глазами. Потом он глубоко вдохнул, медленно выдохнул и почти насильно вернул себя в рабочий режим, шаг за шагом, как человек, который заново собирает броню на голом теле.

Снаружи уже ждали. Ланк дышал тревогами, отряд готовился к вылету, новая точка звала на помощь, и у него не было права приходить к своим с этим списком на лице. Поэтому, когда Корран отвернулся от консоли и пошёл обратно, в его походке снова не осталось ничего, кроме собранности. Трещина никуда не делась. Он просто загнал её глубже, туда, где она сможет жрать его позже, но не сейчас. Сейчас нужно было вести людей дальше.

После короткого одиночества у консоли Коррана и общей тишины перед стартом Лея ушла к шаттлу почти без слов, как уходят не к машине, а к существу, с которым уже пережил слишком много, чтобы видеть в нём просто металл. Он стоял в тех кармане Ланка с раскрытыми панелями, со следами недавней проверки, с чужими метками на обшивке и знакомой усталостью в силуэте, будто сам понимал, что еле дотащил стаю до берега и теперь его снова гонят в огонь. Лея остановилась перед ним и несколько секунд просто смотрела, сжав челюсти так, что на скулах дрогнули жёсткие тени.

Внутри у неё жила двойная злость, и обе части были одинаково тяжёлыми. Первая — на технику, которая больше не была нейтральной. После Ксайры железо перестало быть просто железом, набором схем, контуров и неисправностей, которые можно поймать умом и руками. Теперь оно могло солгать, сорваться, впустить в себя чужую волю и в один миг превратиться из опоры в пасть. Вторая злость сидела глубже и была хуже, потому что направлялась уже на саму себя. Лея слишком хорошо понимала: дальше в этой войне ей всё чаще придётся работать на грани того, что раньше она сама сочла бы запретным. Лезть туда, куда нормальный техник не полез бы без резерва, лаборатории, страховки и длинного списка разрешений. Только теперь ни резервов, ни лабораторий, ни разрешений никто уже не обещал.

Она поднялась по трапу в нутро шаттла, провела ладонью по краю вскрытой панели и сразу вспомнила, как выжигала заразу из бортовой проводки на Ксайре. Не картинкой, а телом. Память ударила прямо в пальцы, так ясно, будто металл под кожей снова стал горячим. Хруст обугленной изоляции, резкий запах озона, вязкая дрожь кабелей, которые секунду назад ещё были частью машины, а потом начинали вести себя как нерв живой дряни. Она тогда не ремонтировала — она дралась, только вместо ножа и винтовки в руках были резак, изолента, шунт и собственное упрямство.

— Сука, — тихо выдохнула Лея, не то шаттлу, не то себе.

Миссия на узел связи теперь уже не выглядела для неё просто задачей с точкой входа и риском срыва. Это был шанс впервые проверить самое поганое подозрение: не повторяется ли ксайрский сценарий уже не как случайный кошмар, а как система. Не вспышка на одной обречённой планете, а рабочая схема войны, в которой железо раз за разом учат предавать человека изнутри. И от этого внутри холодело сильнее, чем от любой мысли о тварях в коридорах станции.

Она присела у бокового люка, открыла набор инструмента и начала ещё раз молча перебирать шунты, тестеры, ручные перемычки, кабель и гаечные ключи, будто этим движением собирала не укладку, а саму себя в рабочее состояние. С каждым новым предметом мысль становилась яснее и жёстче: её война больше не ограничится починкой. Теперь ей придётся лезть руками в заражённую логику мира, в те места, где система уже начала думать не по-человечески, и выдёргивать оттуда живое силой, пока оно не успело сожрать всё вокруг.

Шаттл молчал, старый, побитый, упрямый. Лея смотрела на него снизу вверх и вдруг очень чётко чувствовала, что они с этой машиной теперь в одной упряжке. Оба уже знали слишком много о том, как выглядит железо, когда в нём просыпается чужое. Оба ещё держались. И обоих снова собирались отправить туда, где это знание придётся проверять на прочность.

Перед вылетом Рэн держался на старом, привычном каркасе из грубости, мата и кислой усмешки, но теперь даже со стороны было видно, что под этим каркасом сидит усталость другого сорта. Не та, что приходит после боя, когда мышцы ноют, а голову ещё звенит от выстрелов, и не та, что лечится хотя бы несколькими часами сна на жёсткой койке. Эта усталость была тяжелее и тише, потому что родилась в тот момент, когда он увидел, как горит целая планета, и понял, что ничего уже не может с этим сделать, кроме как вытаскивать обугленные остатки живых. Он стоял у оружейного ящика, снова и снова прогоняя пальцами по затвору, по креплению ремня, по стыку цевья, будто искал в этих знакомых движениях хоть какую-то честную механику, не способную предать.

— Вот за что люблю войну, — буркнул он, не поднимая головы. — Никогда не даёт заскучать, сука.

Никто не ответил шуткой, и он сам это заметил, но не стал добивать реплику. Даже его грубость теперь звучала не как привычный способ разрядить воздух, а как тонкая ржавая жесть, которой затыкают дыру, пока изнутри уже давит вода.

Элья сидела чуть в стороне, почти неподвижно, и в этой её тишине было больше напряжения, чем в любом крике. Она смотрела на выгруженные визуальные схемы объекта, на слепые зоны, на мёртвые участки внешнего контура, на временные провалы по камерам и наконец сказала то, что до этого все только крутили внутри, не называя вслух.

— Эта точка опасна не потому, что это ещё один объект.

Лея вскинула на неё быстрый взгляд, а Корран повернул голову.

— А потому, — продолжила Элья так же тихо, — что теперь враг, возможно, уже учится быстрее людей.

После этих слов в отсеке стало холоднее не от воздуха, а от простой ясности, которая иногда приходит всего одной фразой. На Ксайре они ещё могли думать, что попали в исключение, в первый вал, в чудовищный, но всё же единичный обвал. Теперь эта надежда трещала на глазах. Если дрянь и правда начала нащупывать новые формы быстрее, чем люди успевают их описать, значит дальше будет не просто хуже. Дальше будет умнее.

Хиро в это время заканчивал быструю перепроверку медицинского комплекта и с каждым новым предметом мрачнел всё сильнее. Он перебирал пакеты коагулянта, старые инжекторы, жгуты, ампулы, перевязочные кассеты, и чем дольше смотрел на их состав, тем заметнее становилось раздражение в его движениях.

— Они комплектуют выездную медицину по принципу «лишь бы что-то было», — сказал он наконец.

— А у них есть другой принцип? — сухо спросил Рэн.

Хиро даже не взглянул на него.

— Есть. Должен быть. Но на Ланке он уже сдох от нехватки всего.

Он замолчал, сжав в руке очередной одноразовый блок, потом тихо, почти зло добавил:

— Бесит даже не это. Бесит то, что я уже заранее должен понимать, кому на этой миссии смогу помочь, а кому — нет.

Никто не спорил, потому что это и было самой грязной правдой. Они входили в первый вылет уже не пустыми. Не свежими. Не собранными в нормальное боевое состояние после передышки. Каждый нёс Ксайру внутри, как скрытый перелом, который ещё позволяет идти, но уже меняет саму походку. И когда за переборкой снова прошёл сигнал готовности, стало окончательно ясно: на первую новую миссию летят не те же самые люди, что когда-то входили в первый ад. Ланк поднимал в небо группу, которую Ксайра уже надорвала, перекроила и научила слишком многому для одного человеческого срока.

Перед самым стартом им всё-таки удалось вырвать несколько минут без охраны, без техников, без связистов и без чужих глаз, которые на Ланке всегда смотрели так, будто проверяли, не несёшь ли ты в себе новую форму беды. Они собрались прямо в тесном отсеке у шаттла, среди ящиков, стянутых ремнями, и жёсткого света, от которого лица казались серее и старше. Разговор не тянул на красивую речь перед боем. Здесь уже никто не был в том возрасте войны, когда помогают громкие слова.

Корран оглядел их по очереди и сказал сразу в лоб:

— Впереди снова может быть полная жопа. Поэтому слушаем главное. На первой миссии нам не нужно геройство. Нам нужно вытащить людей, данные и самих себя.

Рэн коротко хмыкнул, но не с насмешкой, а скорее с мрачным согласием.

— То есть лезем, хватаем нужное и не изображаем бессмертных долбоёбов. Наконец-то приказ по душе.

Корран даже не усмехнулся.

— Именно так. Сейчас мы стоим дороже, чем нам самим приятно признавать. Ланк будет кидать нас туда, где другие уже сыплются. Значит, если кто-то из нас ляжет по дурости, это будет не героизм, а роскошь, которой у нас нет.

Элья стояла, опираясь плечом о переборку, и смотрела не на лица, а будто уже в схему предстоящего входа.

— Если связь с шаттлом и с Ланком срывается полностью, — сказала она тихо, — работаем по какому порядку?

— Первые три минуты держимся по внутреннему плану объекта, — ответил Корран. — Потом приоритет — сбор в точке выхода, если не появляется живая цель для эвакуации. Без самовольного расползания по секторам.

Элья кивнула один раз, запоминая не слова, а границы, после которых придётся выбирать уже на инстинкте.

Лея тут же подхватила своё:

— Если станция врёт по системам, шлюзы закрываются не по логике, питание скачет или автоматика лезет в обход, моё слово по железу идёт сразу в приоритет. Даже если со стороны выглядит, будто я паникую.

— Не выглядит, — буркнул Рэн. — Ты обычно сразу звучишь так, будто сейчас кого-то убьёшь разводным ключом.

Лея бросила на него быстрый злой взгляд.

— И правильно делаю. Если я говорю не трогать контур, значит не трогать, а не проверить ещё раз пальцем.

— Принято, — коротко сказал Корран.

Хиро стоял у медукладки, придерживая ладонью ремень на контейнере.

— При биологическом контакте без героизма тоже, — произнёс он сухо. — Любой укус, прокол, чужая жидкость, странная реакция кожи, резкий нейросрыв — говорите сразу. Не через десять минут. Не когда уже станет херово. Сразу.

Рэн скривился.

— Да поняли мы.

Хиро впервые за разговор посмотрел на него жёстче обычного.

— Нет. Не поняли. После Ксайры никто из нас не имеет права решать, что «может, само пройдёт».

На секунду в отсеке стало тихо. За бортом базы что-то лязгнуло, прошёл далёкий сигнал, и шаттл ответил еле слышной дрожью корпуса.

Корран перевёл взгляд с одного на другого и подвёл последнее:

— Значит так. Входим быстро. Думаем трезво. Не рвём строй ради красивого жеста. Вытаскиваем, что можем. Режем, что придётся. Выходим живыми.

Рэн выдохнул сквозь зубы и поправил ремень автомата.

— Ну вот. Уже звучит как нормальная работа.

Элья молча оттолкнулась от переборки.

Лея захлопнула планшет со схемами.

Хиро перехватил медконтейнер удобнее.

Это был короткий, тяжёлый разговор без пафоса, но после него группа снова собралась в одно боевое тело. Только теперь жёстче, суше и опаснее, чем раньше, потому что шла в новую миссию уже не с иллюзией, а с опытом того, как быстро мир умеет превращаться в мясо и сталь.

Шаттл отошёл от Ланка без всякой торжественности, без длинных команд, без пафосного отсчёта и без того чувства, будто их провожают в особую миссию. Всё выглядело так, как на этой базе выглядело почти всё важное: быстро, сухо и по-рабочему. Створки дока разошлись, фиксаторы отпустили борт, короткий импульс тяги вытолкнул машину в чёрную пустоту, и Ланк сразу начал отплывать назад, словно просто спихнул в космос ещё один инструмент, который нужен снаружи больше, чем внутри. В этом не было равнодушия. Только голая правда осаждённой базы, у которой давно не осталось лишних рук.

Сквозь обзорный сектор Ланк быстро уменьшался, но от этого не становился менее тяжёлым. Он оставался за спиной тёмной, раненой массой, с рваными огнями по секторам, с выбитыми сегментами, с мёртвыми зонами и тем упрямым остаточным светом, который ещё держался вопреки всему. Теперь это уже не была просто чужая база, где их временно приняли, отсканировали и бросили в работу. Там остались их выжившие. Там остались дети, которых они вытащили с Ксайры. Там остался их шаткий, грязный, ненадёжный, но всё-таки тыл. И от этого внутри появлялась новая ставка, куда более неприятная, чем любой официальный приказ: Ланк уже нельзя было просто списать как ещё одну точку на карте. В нём теперь торчал их собственный след жизни.

Корран стоял за спиной Леи и молча смотрел, как база уходит в даль. Он не любил привязываться к местам, особенно к таким, которые могли завтра превратиться в новый некролог, но реальность уже выбрала за него. Если Ланк ляжет, это будет не просто потеря опорной станции. Это будет место, где останется часть того, что они всё-таки успели спасти.

Лея вывела шаттл на маршрут к узлу связи жёстко и без лишних движений. Пальцы у неё снова легли на управление с той сухой, напряжённой уверенностью, которая всегда появлялась, когда она больше не верила автоматике ни на грамм. На панели ползли обновлённые данные по курсу, дальности, сигнатурам и рваным пакетам со станции. С каждой минутой сигнал объекта становился чище, словно расстояние сдирало с него лишний шум и оставляло одну голую тревогу.