Фронт бездны. Том 2 Пепел колоний

Когда кто-то из гарнизонных узнал в Корране и Рэне группу с Ксайры, разговоры не смолкли, но изменились. Взгляды стали тяжелее, внимательнее, с той смесью уважения, суеверного страха и скрытого вопроса, который никто не хотел задавать прямо: если вы вылезли оттуда, то что именно притащили с собой сюда. Один широкоплечий сержант с усталым лицом и запёкшейся царапиной у виска медленно вставил магазин в винтовку и сказал без вражды, но жёстко:

— Говорят, у вас там железо тоже сходило с ума.

— Не только железо, — ответил Корран ровно.

Сержант кивнул так, будто услышал именно то, чего и боялся.

Рэн быстрее нашёл с ними общий язык, потому что здесь работала не дипломатия, а грубость, сказанная без фальши. Он сел на край ящика с боепитанием, взял у кого-то протянутую кружку с дрянным горячим напитком, понюхал и скривился.

— Это что, смазка с сахаром?

— Заткнись и пей, ксайрский, — буркнул кто-то из бойцов.

— Вот теперь уже почти родня, — хмыкнул Рэн, и на этот раз в комнате действительно прошёл короткий, живой смешок.

Но даже он чувствовал, что у этих людей закончился запас на красивую фронтовую браваду. Под грубыми шутками и злым трёпом слишком хорошо проступали пустые взгляды, стиснутые челюсти и напряжение в плечах, которое не уходит даже сидя. Они злились на штаб, потому что штаб всегда ближе, чем настоящий враг. Они боялись следующей тревоги, потому что на Ланке любая тревога могла оказаться последней. И сильнее всего в них сидела глухая ненависть к тому, что лезло сразу в мясо и в железо, лишая человека даже привычного утешения, будто у любой дряни есть понятная форма.

— С чем мы вообще воюем? — спросил один молодой боец, не глядя ни на Коррана, ни на Рэна, будто вопрос был задан в пол.

Корран посмотрел на него, потом на разбросанные магазины, на бинты у локтя, на ссадины на чужих пальцах.

— С тем, что очень быстро учится, где вы слабее всего, — сказал он.

Ответ не утешил никого, зато прозвучал честно.

Рэн провёл ладонью по лицу и впервые за весь разговор не попытался разрядить воздух колкостью. Здесь это уже не помогало. Ланк держали не герои с плакатной яростью, а измочаленные люди, которым просто пока не дали сдохнуть, и от этого база казалась куда страшнее, чем любой брифинг.

Они ещё не успели толком разойтись по внутренностям Ланка, ещё не успели до конца переварить увиденное в медблоках, тех секторе и оружейных узлах, когда база снова дёрнулась всем своим натянутым телом. Это началось не с общей сирены, а с короткого всплеска внутренней связи, с резкого изменения лиц на постах и с того особого напряжения, которое мгновенно идёт по коридорам, когда плохая новость уже вошла внутрь, но ещё не названа вслух. На одном из командных участков вспыхнули новые строки, кто-то сорвался на бег, у тактической консоли сразу собрались трое офицеров, и по тому, как быстро они перестали изображать спокойствие, стало ясно: пришла сводка, которой здесь уже слишком давно боялись, но без которой, похоже, не обходился ни один цикл.

— Маршрут семь-ноль лёг, — бросил связист с таким голосом, будто эти слова уже обожгли ему горло. — Полная потеря прохода после аварийного окна.

Следом поверх этого прилетел ещё один пакет, рваный, сорванный, с такой плотной кашей помех, что даже в очищенном виде он звучал как крик сквозь сломанную глотку. Аграрная колония ещё держала канал, но уже почти не держала себя. На экране мигнули обрывки полей данных, клочья фраз, вспышки аварийных маркеров, и где-то между ними успел пробиться один простой факт: внутренняя линия переработки легла, часть тяжёлой техники пошла в самовольное движение, люди заперты в секторах, время уходит.

Почти сразу добавился третий удар. Небольшой узел связи, ещё недавно считавшийся условно стабильным, почти перестал отвечать после внутреннего сбоя и нападения неизвестных форм. Не подтверждённых, не классифицированных, не расписанных по доктрине — просто неизвестных, а значит, в нынешней обстановке особенно хреновых.

На командных постах не началась паника. Паника была бы даже человечнее. Здесь началась короткая, жёсткая лихорадка решений, отточенная до той стадии, когда люди уже не позволяют себе лишних движений. Один офицер требовал пересчитать доступные борта. Другой выдирал из сети прогноз по топливу. Третий уже спорил, где окно ещё существует, а где его только делают вид, что видят. Воздух вокруг тактического узла натянулся до звона.

Корран стоял чуть в стороне и смотрел не столько на экраны, сколько на лица. Именно по ним всё становилось понятно быстрее цифр. Никто здесь уже не ждал хорошего варианта. Офицеры смотрели на новые отметки так, как смотрят на нож, которым сейчас придётся резать живое без анестезии, потому что иначе сдохнет всё сразу. И в эту секунду Корран ясно понял: вот сейчас будет сделан первый большой выбор на чьей-то крови. Не потом, не в теории, не на карте ради учений. Сейчас.

Рядом с ним Лея тихо выругалась, когда увидела, как по одному из маршрутов почти сразу сменили цвет приоритета.

— Вот и всё, — бросила она сквозь зубы. — Уже режут.

Элья ничего не сказала. Она только посмотрела на новые сигналы с тем же холодным вниманием, с каким раньше изучала улицу перед выстрелом. Даже без полного текста было ясно, что каждое из этих мест ещё недавно считалось частью общего живого пространства сектора, а теперь превращалось в точку, где помощи либо не хватит, либо она придёт слишком поздно.

Рэн, ещё недавно державшийся на грубой злости и полумёртвых шутках, теперь просто молчал. Он тоже понял главное: Ланк не успевает. Не успевает одновременно держать оборону, лечить своих, переваривать беженцев и отвечать на все внешние вызовы. База слишком натянута, слишком изношена, слишком занята собственным выживанием, чтобы честно закрыть весь фронт разом.

Где-то за перегородкой снова рявкнули по внутренней связи, кто-то сорвался с места, заскрипели ботинки по металлу, вспыхнула ещё одна красная строка. Ланк продолжал работать, как работал весь этот чёртов цикл, — на разрыве жил, на злости, на остатках дисциплины, — но теперь это стало ещё очевиднее. Здесь уже не выбирали между хорошим и плохим. Здесь выбирали, куда первым делом отправить недостаточное, и кому не достанется вообще ничего.

После новой сводки и короткой лихорадки на командных постах Коррана вызвали ещё раз, уже без лишней паузы, будто на Ланке даже решения не успевали остыть, прежде чем становились приказами. Его провели в узкий служебный зал у тактического сектора, где воздух был густой от перегретых экранов, усталости и того сухого напряжения, которое появляется, когда люди больше не обсуждают, а просто распределяют, кому идти под следующий удар. На этот раз вокруг не было длинных вступлений, тяжёлых карт с медленными пояснениями и попыток сохранить хоть какую-то иллюзию выбора. Командование Ланка уже всё решило.

Старший офицер смотрел на него так, как смотрят не на человека, а на ресурс, который слишком нужен, чтобы тратить время на красивую обёртку.

— Вашу группу будем использовать как мобильное звено для тяжёлых точек, — сказал он прямо. — Там, где нужен опыт Ксайры и люди, которые не развалятся после первого контакта.

Это не звучало как повышение. Не было в этих словах ни чести, ни особого доверия, ни той штабной лжи, которой обычно маскируют чужую обречённость. Скорее это была аккуратная, сухая форма признания: их всё равно бросят туда, куда обычные части идти уже не хотят, не могут или слишком быстро посыплются.

Корран выслушал приказ без театра, без лишнего напряжения в лице, только чуть сильнее сжал челюсть, когда в голове окончательно сомкнулась простая мысль. После Ксайры другого пути у них уже давно не осталось. Не было больше коридора назад, где можно притвориться просто выжившими, просто уставшими людьми, которым дали шанс пересидеть бурю за чужими стенами. Ксайра уже выжгла из них эту возможность.

— Принял, — ответил он ровно.

Офицер кивнул, будто и ждал именно такой реакции.

— Подробности по первой задаче пойдут отдельно. Времени на раскачку не будет.

Когда Корран вышел обратно к своим, Лея поняла всё ещё до его слов. По тому, как он шёл, по сухости лица, по тому, что внутри него уже уложилось решение, которое не обсуждают. Она даже не потратила секунду на злость в чистом виде, потому что злость на Ланке давно приходилось переводить в практику.

— Что за объект, какая логистика и сколько у нас времени на подготовку? — спросила она сразу, жёстко, без предисловий.

В этом вопросе уже не было ничего от спасённой, вытянутой из чужого ада женщины. Так спрашивал фронтовой технарь, который заранее считает маршрут, ресурс, узкие места, уязвимость борта и то, сколько раз всё это может накрыться по дороге.

Корран посмотрел на неё и коротко выдохнул.

— Пока подтвердили только одно. Нас ставят на тяжёлые точки.

Рэн мрачно скривился.

— То есть официально записали в тех, кого кидают в самую жопу.

— Почти, — ответил Корран.

Элья стояла у стены, слушала молча и чувствовала, как эта новость встаёт внутри без удивления, почти как давно ожидаемая расплата за то, что они вообще добрались до Ланка живыми. Хиро тоже ничего не сказал сразу, но по его лицу было видно: он уже думает не о приказе как таковом, а о том, сколько тел будет на каждой такой точке и кого опять придётся сортировать быстрее, чем хочется человеку.

В коридоре за переборкой кто-то снова сорвался на бег, по внутренней связи прошёл новый вызов, и база продолжала жить тем же рваным, больным ритмом, будто сама подталкивала их вперёд. Назначение прозвучало не как начало новой главы службы, а как фиксация неизбежного. Теперь Ланк официально признал в них то, чем они уже стали после Ксайры: не спасённых, а тех, кого отправляют туда, где фронт трещит сильнее всего.

Глава 7. Кого спасать первым

После назначения группы и тяжёлого осадка от нового статуса Ланк почти сразу подбросил следующую порцию выбора, от которого даже в командном секторе у людей на лицах проступило не раздражение,