Болезнь небес

Я очнулся, но ничего не изменилось: сил по-прежнему не было, боль так и не утихла. Открыв глаза, я увидел, что валяюсь у реки. Уже рассвет. Здесь он и в половину не такой красивый, как... А где я? Два силуэта приближались ко мне. Может, они уже наконец прикончат меня? Кого я обманываю. Я не собирался умирать. Они не представляют, через что я готов пройти, лишь бы выжить. Если для этого пришлось бы пережить все пытки еще раз, я бы не колеблясь согласился, потому что теперь у меня есть цель. Я пока не мог её сформулировать, но она витала в воздухе. Нечто очевидное и не менее желанное. Силуэты подошли вплотную. Один из них, что поменьше, заговорил.

— Вы вы в порядке? - какой приятный женский голос. Я поднял глаза и молча посмотрел на неё, по-прежнему не в силах различить в ней что-то большее, чем пятно. Она обратилась ко второму силуэту:

— Отец, ему нужна помощь! Мы должны...

— Что? Приютить его и ждать, пока он наберется сил? А вдруг у него злые намерения? Ты об этом не подумала, а, Мишель??? - голос второго силуэта был мужской, но не менее мягкий. Он говорил не грубо, а испуганно, сбиваясь в словах. — Ты его волосы видела вообще? Вдруг он из какого-то клана убийц!

— Я знаю, отец. Они светятся, видишь? Больше похоже на знак свыше. - «Знак свыше»... Я сжал кулаки, загребая землю в ладони с ещё не зажившими мозолями, которые я заработал, лихорадочно скребя бесчувственный мраморный пол зала суда. И волосы мои уже почти не светились - гасли, как однажды всё в этом мире.

— Милая, ты правда этого хочешь?

— Я не смогу больше спать, зная, что мы оставили человека истекать кровью.

— Ох, Мишель-Мишель... Поэтому женщин не пускают на войну. Посмотри, да он совсем юный! Тебе очень повезло, что у меня такая добрая дочь, малец. Как твое имя? - я молчал, переводя взгляд с одного пятная на другое. Повременив, я всё-таки собрался с силами.

— Сэйтн, - я сказал это на удивление четко, несмотря на недавно кровоточащие десны.

Они вдвоем взяли меня под плечи и понесли к себе домой, оставив вёдра у реки.

— Набрали воды называется - пробухтел про себя мужчина. Я вновь потерял сознание.

Пришел в себя я лёжа на животе на удобной постели, в милом, теплом доме. Рядом со мной стоял поднос с какой-то едой. Кто-то (судя по рукам, это была девушка) протирал мою спину горячим полотенцем.

— Хватит. Мне больно.

— О, вы уже очнулись. А отец говорит, на войну не пустят! Да он сам при виде вашей спины чуть в обморок не упал! Кто бы вас на этой войне лечил, если б не женщина? Придется немного потерпеть: я промываю раны. Вы же не хотите умереть от заражения крови? - «серафим, умерший от заражения крови». Вот умора. Я даже не заметил, как засмеялся вслух. Смех мой был злым и истеричным. Девушка, не останавливаясь протирать рану, проницательно посмотрела на меня.

— Я понимаю. Вы в состоянии шока. Кто же это вас так?.. - голос ее был полон горечи и сострадания. Уж не знаю, насколько искреннего.

— Семья. Друзья. Без понятия, кем они мне приходились. Братья или просто земляки. - Девушка увидела, как мне трудно говорить, и больше мучить вопросами не стала. Она молча закончила обрабатывать мои раны и поднялась с табурета.

— Поешьте и выпейте. Вам сразу полегчает, - с этими словами она направилась к двери.

— Постой, - она явно не ожидала, что я ещё что-то скажу. Я сам не ожидал, — Насколько всё плохо? Ну, там, на спине. - Мишель немного помолчала, задумавшись. Затем ответила:

— Загноений нет. - её голос был неуверенный. Она знала, что я не это имею в виду. Я посмотрел на неё требовательно и недовольно. — Я понимаю, вы хотите узнать масштаб бедствия. Но я могу сказать одно: те, кто так истерзал вас, они... Они не люди.

— Ты чертовски права, Мишель, - после моих слов её лицо озарилось необъяснимым испугом, но она ничего не сказала и просто закрыла дверь в комнату. Возможно, мой тон был слишком грубым, а возможно она не помнит, как отец назвал ее по имени при мне.

Я потянулся за стаканом. Не знаю, что это, но явно не вода. Оно жгло меня изнутри. Эти милые люди решили отравить меня, чтоб не мучился? Я так умирал от жажды, что опустошил весь стакан залпом. Вероятно, мне недолго осталось. Но что-то внутри будто подсказывало, что всё в порядке. Не просто в порядке - я почувствовал тот же эффект, который раньше получал от яблок, только облегченный. Смог проглотить пару кусков мяса - я даже не жевал. Теперь я уже не умирал с голоду, и мысли вновь стали волнами разрезать уставшее сознание. «Что они с тобой сделали? А главное - за что. Даже не за дурманящие плоды. Нет. За то, чего ты не делал. Ты заслужил это? Тебе изменили, всунули этого выр**к@, расчленили, опозорили на весь Рай. Свержение серафима. Некогда величайший, сейчас валяется в грязной крови и умоляет убить его. На самом деле, серафим уже мертв. Они это знают. Осталось только ничтожество с мясом вместо спины. Ещё раз повторяю: ты что-то сделал? ХОТЬ ЧТО-ТО ТЫ СДЕЛАЛ? Может, лишил кого жизни? Предал? Нет, Сэйтн, ты РИСОВАЛ. РИСОВАЛ, пока они представляли тебя, корчующегося и истерично молящего о пощаде. А «Творец»? Он был только рад наказать такого грешника, как ТЫ. Они святые, а ты грязная, мерзкая, пресмыкающаяся тварь. И нет в мире существа, которое бы считало иначе». Кровь закипала в жилах. От ярости я не мог дышать: она встала поперек гортани. Рыча, я что было сил ударил по прикроватной тумбочке, на которой стоял поднос. Щепки разлетелись по всей комнате. Остатки еды лежали на ковре. Тумбочка разделилась пополам почти до самого основания. Я представлял, что это череп Сантихаэля. Затем Бездны. Иррагуила. Армисаэля. Рейель я оставлю на конец. «Никто из них не заслуживает быстрой смерти». Что-то словно проползло по моей шее - кровь, видимо, ещё не остановилась. Хозяева, прибежавшие на громкие звуки, распахнули дверь.

— Ох, Божечки! Что же это такое! - воскликнула женщина. Скорее всего, мать Мишель.

— Как это вообще у вас получилось, молодой человек?! - недовольно и растерянно спросил отец.

— Хлипкая мебель у вас, - это всё, что я смог из себя выдавить. Рука, разделившая тумбочку, как торт, пульсировала резкой болью. Всё-таки пока рано для таких маневров. Но тем не менее, силы у меня явно прибавляются. Еда и напиток, который мне дали? Или моя непобедимая серафимская суть, которую не возможно вырвать с позвоночником. Мужчина нахмурился.

— Ну да, старая. От бабки досталась. А ты по ней кулаком прям, да? Ещё и по комнате всё разбросал! Мариз готовила, пыхтела. Не ведут себя так в гостях, дорогой. - Мишель единственная, кто стоял молча. Теперь я мог её разглядеть: лицо милое и детское, лет семнадцать на вид. Но из-за её довольно высокого роста, мне сначала казалось, что она старше.

— У меня конвульсии от боли, - я вспомнил, что боевые архангелы что-то использовали для облегчения тяжести ранений (Ад бывает жесток к этим «бедным» существам). Не мои ли, собственно, запретные плоды? — У вас нету ничего, чтобы её снять?

— Ещё настойки? Я принесу.

— Мариз, ну какая настойка, не глупи! Он про маковое молоко. Прости, брат, уж не возьмём мы тебе его нигде. Перетерпеть придется. Мы крестьяне, а не волшебники.

— Что такое настойка?

— Луи! Да у него наверно память вышибло!

— Ой, да помолчи ты! - мужчина махнул на нее рукой.

— Юноша, вы не переживайте. Мы за вашу душу Богу помолимся, надо будет - свечку в церкви поставим за здоровье. Бог всё видит, Он поможет. - Её слова безумно взбесили меня. Выведенный из равновесия, я поднялся на дрожащих руках настолько, насколько мог. Поднял трясущуюся голову и посмотрел этой глупой женщине прямо в глаза. Я многое хотел тогда сказать, но это было слишком болезненно - глотку до сих пор раздирало, особенно после недавнего срыва - и я бессильно упал лицом в подушку. Мариз смотрела на меня, явно ничего не понимая, Мишель стояла все с тем же задумчивым лицом. Мужчина помотал головой - он явно прочитал во моем действии то, что невозможно было описать словами. Ярый атеизм, который можно только почувствовать.

— Вечно ты как скажешь - хоть стой, хоть падай! Не видишь что ли? Не до Бога ему! И вообще, женщины, выйдите отсюда. Нам надо поговорить.

— А напиток-то я всё-таки принесу. - Мишель так и не проронила ни слова. Они с матерью удалились. Луи сел на мою кровать.

— Сильно же тебе досталось... Где воевал хоть?

— Нигде.

— Что хочешь говори - я сбежавшего пленника узнаю наверняка. Голова твоя хоть светиться перестала. Эксперименты над тобой ставили, да? - я промолчал. — Ох, что ж ты будешь делать! Прости меня, дурного! Права никакого не имею тебя допрашивать, ещё не зажившую рану ковырять, господи, прости Ух, я бы этих нелюдей! Всех бы на эшафоте подвесил собственноручно! - я продолжал кормить его молчанием. — Да ты не переживай! Выходим тебя, здоровее всех нас будешь! - он перевел взгляд на мое измученное лицо. — Но, Сэйтн? Я правильно запомнил? - я кивнул, — Сэйтн, знай что у тебя есть выбор, - Луи полез в карман. Он достал какой-то пузырёк. — Это мышьяк. Если вдруг станет невыносимо, подумай ещё три раза. Теперь твоя жизнь только в твоих руках, и ты сам волен делать выбор в пользу нее или смерти. Когда ты откроешь пузырёк - а я знаю, что ты его откроешь - вспомни, ради чего стоит рисковать и жить дальше. Жить совершенно иначе, не как раньше и не как все, в постоянном страхе и волнении, но всё же жить. Ради чего люди из последних сил цепляются за жизнь? Вспомни, Сэйтн, и делай всё, что посчитаешь нужным. Мы будем с тобой столько, сколько тебе понадобится,- он протянул мне пузырек. Я положил его под подушку и даже не думал когда-то доставать. Старик, сам того не понимая, обрёк меня на очередную пытку: дал возможность всё закончить, когда я вынужден идти дальше через неописуемые страдания.

В комнату вернулась Мариз с полным подносом еды, воды и «настойки». Она поставила его на то, что осталось от тумбочки, и все удалились, оставив меня одного за закрытой дверью. На этот раз я съел всё, что было на тарелке, предварительно осушив стакан. Убедившись, что все хозяева отошли достаточно далеко от комнаты, я закопался в подушки и начал безудержно рыдать. Мне стало плохо, глаза опухли, и я начал задыхаться, но прекратить истерику никак не мог. А в голове всё вертелось: «Посмотри, на кого ты сейчас похож. Неуравновешенная тёлка. Невинный одуванчик, которого все топчут, а он в ответ лишь роняет слёзы, думая, какой он бедный и добрый, в отличие от своих обидчиков. Как же им должно быть стыдно, что они делают тебе больно, правда, цветочек? Их улыбка, их смех. Серафимы явно страдают от своих злодеяний. Ни единая душа за тебя не заступилась. Теперь-то ты осознал, как работает этот мир? Гадриил и тот вовремя понял, что чтобы выжить, надо избавиться от отягощающих чувств: честь, сочувствие, доблесть, великодушие. Больше похоже на Бездну, ведь так? Но сейчас не об этом. Соберись, Сэйтн. Неужели ты так ничему и не научился? Даешь слабину - отнимают крылья. Такими темпами ты и без ног останешься». Я схватился за голову, потому что уже не мог это терпеть. Я потерял контроль над собственным внутренним голосом. «Хватит! ПРЕКРАТИ ИЛИ Я УБЬЮ СЕБЯ!» Дверь осторожно открылась. В проёме показалось обеспокоенное лицо Мишель. Она стала свидетелем моего срыва. Она не должна была видеть, как я бьюсь в истерике. Никто не должен был. «Но она увидела. Это именно то, о чем я тебе говорю, дорогой. Помнишь, как ты кричал тогда? Умолял о пощаде, корчась на полу, как тряпка. Говорящий коврик... » Это самоистязание прервала Мишель, садясь на табуретку рядом с кроватью, на которой я лежал. Она ничего не говорила, просто взяла за руку и смотрела на меня щенячьими глазами.

— Да когда вы уже оставите меня в покое! - на самом деле я был почему-то рад, что она зашла, но показывать этого не хотел. В голове наконец-то стало тихо.

— Я вижу, что вам очень плохо, и не могу ничего с собой поделать: у меня кошки на сердце скребут, как только представлю, что вы здесь один мучаетесь. Ведь мысленно вы все ещё там, да?

— А тебе-то что? - ответ мой не звучал грубо, потому что из уст искалеченного существа грубо не звучит ничего. Это поняли бы врачи, говорившие с ранеными солдатами или тяжело больными людьми.

— Просто мне кажется, что я вас немного понимаю, - эту фразу она проговорила робко и неуверенно, явно боясь как-то задеть или разозлить меня. — У меня тогда подруга была, мы не всегда ладили, но друзей у меня особо не было, поэтому приходилось как-то договариваться. И вот однажды пошли мы на ярмарку. Идем по переулку, а она хвать - и берет небольшую шкатулку для колец. Она была инкрустирована камнями, вряд ли драгоценными, но очень красивыми. Я это замечаю, отвожу ее в сторону и говорю скорее вернуть шкатулку обратно. Я не понимала, зачем она вообще украла её: у нас было достаточно денег, мы не настолько бедные. А она в ответ лишь улыбнулась. «Да брось, я же просто пошутила», - сказала она и обняла меня. Внезапно подруга оттолкнула меня и начала кричать: «Помогите! Воровка! Она украла шкатулку у того бедного мужчины!!» Все люди обернулись на нас. Я ошеломленно смотрела на нее, а она всё улыбалась. Лавочники обыскали меня и нашли украденную вещь в кармане моего платья. Меня схватили, отвели на площадь и избили розгами. Помню, как тогда кричала: «Это не я, клянусь! Я ничего не крала!!! Нет, пожалуйста, не делайте этого, молю!!!» Как смотрела прямо в глаза этой змее и вопила: «За что?!» Кажется, она смеялась... - я отвел от нее взгляд, задумавшись, — Что-то я всё не то говорю, вы простите. Просто мне тогда так плохо и больно было, так же, как вы лежала вбезпамятстве. Спина месяца три заживала, а я еще лихорадку словила, наверно, из-за заражения крови. Чудом выжила. Бог сберёг.

— Не сберёг, - оборвал её я.

— Конечно, моя история по сравнению с вашей...

— Такая же, - вновь перебил девушку.

— Да это ж как надо розгами...

— Она предала тебя. Не за что-то. Даже не ради собственного спасения. Нет. Она хотела, чтобы из тебя сделали приниженное убожество, видеть твое изможденное тело, больше не способное вздохнуть. Это называется власть, и она её почувствовала, - Мишель не совсем понимала, о чём я говорю, но взгляд её был осознанный. Она пыталась вникнуть. Девушка и не заметила, как сильно сжала мою руку. Но я не хотел вырываться из тисков. Мне было не настолько больно, чтобы отнять свою руку у неё. И тут она мило ухмыльнулась.

— Какая глупая. Я должна отвлекать вас, а не погружать в этот кошмар снова. Может, мне вам почитать? - это предложение даже немного порадовало меня.

— Ты же не отстанешь.

— Вы можете выбрать любую книгу, которая вам нравится! - она указала на большой лаковый книжный шкаф, цвета темного шоколада.

— Я не вижу отсюда. - Мишель сконфузилась, но быстро пришла в себя, подошла к шкафу и принялась читать названия вслух.

— «Божественная комедия», «Фауст», «Граф Монте-Кристо»... Что-то не очень позитивные... «Отверженные», «Анна Каренина», «Война и мир», «Преступление и наказание», - от последнего у меня волосы дыбом встали. Какая ирония. Не знаю, о чем эти книги, но узнать не захотелось. — М-да, всё не то... О, может «Дон Кихот»?

— Как хочешь. - Она, довольствуясь собой, взяла книгу и села обратно на табуретку. Мишель мельком посмотрела мне в лицо, затем перевела взгляд на спину, и её улыбка мгновенно растаяла. Лицо девушки вновь озарилось жалостью, в глазах ясно читалось: «Как жаль, что ты слабый. Зачем ты борешься, если такая шваль, как ты, всё равно станет расходным материалом? Ты настолько слаб, что даже не можешь прикончить себя.» Нет, это не её мысли, она не могла так думать!.. Но было поздно: я чувствовал необъяснимый гнев к этой девушке. Она смотрит на меня, как на ничтожество, изображая участие. Надо же, какая добродетель: помочь беспомощному существу почувствовать себя ещё более немощным.

Мишель принялась за чтение, но я уже не слушал. Я молча негодовал, пока она не спросила:

— Да вы же не слушаете!

— Пролистни на место, где он умрет.

— А, так вы это уже читали?

— Вау. То есть, я угадал?

— Не понимаю, вы шутите или пытаетесь нагрубить мне? Можете не отвечать. Если не хотите, чтобы я вам читала, так и скажите. - в её голосе наконец-то не было снисходительности. Мишель явно обиделась.

— Неужели ты заговорила со мной, как с нормальным человеком, а не раненым животным?

— Так вот, что вас так выбесило. Ладно. Мне уйти? - я не знал, что на это ответить. Она как будто вдыхала в меня жизнь, хотя и раздражало её физическое превосходство надо мной (просто хрупкая девушка, но такой инвалид, как я, явно слабее) Она им не гордилась, но я ждал. Я знал, что она не преминет воспользоваться этой своего рода властью. Никто бы не отказался.

— Молчите, да? И что это должно значить? - я повернул на нее голову, еле-еле показал непристойный жест. Она недовольно воскликнула и встала с табуретки.

— Ах, ну раз так, лежите здесь один и мучайтесь! - эта детскость казалась мне смехотворной. Это хорошо. Это отвлекает Мишель мне не нравилась. Она напоминала Рейель, сам не знаю почему. Они с ней абсолютно разные. В чём же я разглядел это нервирующее сходство? Она тоже девушка. Здорово, Сэйтн. Ты сходишь с ума. Так держать. Хоть Мишель и раздражала меня, но она помогала заглушить безжалостные мысли, пускай своей глупостью и обидчивостью. Я не могу сказать, что почувствовал себя лучше: пока эта ноющая боль не пройдет, пока не затянутся все раны, пока не исчезнут следы ангельских надругательств, хотя бы физических, здравый рассудок меня не спасёт. У серафимов всё заживает гораздо быстрее, чем у ангелов. А серафим ли я теперь? Нет, конечно нет. Они бы не оставили меня в живых. «Ошибаешься», - прозвучало в моей голове. «Эти подонки были уверены, что ты будешь умирать долго и мучительно. Быстрая казнь сделала бы всё гораздо легче. Никаких больше страданий. Нет. Не интересно. Может быть, ты и потерял силы, но они об этом пожалеют». Бог любит Троицу. Я же сам это когда-то сказал... Ха-ха, ну надо же.

Я вновь упал в воспоминания. Бой огромных часов, которых я всё ждал, разрывал перепонки, издеваясь надо мной вместе со светом, выжигающим глаза своим золотистым блеском. Не знаю как, но я смог провалиться в сон и больше ни о чем не думать.