Странные дела в Кроличье-Норево

Оля уверенно ступила на большую дорогу под перекличку вечерних птиц.

Глава, в которой Оля, наконец, узнаёт правду.

Отголоски сухой грозы глухо бахали за горизонтом. Фиолетовые обрывки тучек таяли на глазах. Солнечные лучи приглаживали сникшие бутоны цветов. А Оля уже подошла к дому семьи Ёлки, отмечая на травинках редкие капельки не случившегося дождя.

Шаги её замедлились. Неожиданно Оля растеряла уверенность. Ей бы сейчас совет или подсказку: что сказать и как поступить. Неслась она сюда, не думая, а сейчас поняла, что у неё и захудалого туза в рукаве то и нет.

Жутью стиснуло челюсти. Сёстры Ёлки явно испытывали особое любопытство к пришелице. Особенно Горка и Доляна — обе следили за ней после происшествия за завтраком. Снова почудился этот испытующий взгляд, и Оля вжала голову в плечи.

— Ты вернулась, — услышала она знакомый голос.

Двоиня Перверзовна сидела на крыльце, держа на коленях корзинку с лесными ягодами. Рядом стоял тазик — туда она счищала веточки и листики.

Ягоды с дробным звуком падали в другой, что стоял по правую руку. Пальцы женщины окрасились синим соком, будто покрылись накипью синяков.

— Я к Ёлке пришла, она дома? — спросила Оля, глядя как ягоды катятся, падают, брызжут соком на платье Двоини.

Та улыбнулась уголком рта.

— Выбрала себе новое имя? — глаза, как два буравчика, уставились на Олю. Колючие, будто река, покрытая изморозью. — Не волнуйся, у нас всегда место найдётся. Будешь новое имя носить, новую одежду, новую жизнь, — нараспев тянула женщина, обращаясь к испуганно притихшей девушке. — Мы все думали, что не сможем остаться. Но потом пообжились и, вот, — ещё одна горстка ягод упала в тазик. — Теперь всё, как надо.

— О чём вы говорите? — Олю взяла оторопь, а потом она решительно стряхнула её, упрямо вскинула подбородок. — Я хочу поговорить с Ёлкой, где она?

— Всё быстро забудется: и имя, и друзья, и прошлая жизнь. К чему тебе дурные воспоминания. Теперь только Кроличье-Норево, сиди, знай себе, делом занимайся, а большего и не нужно. Работать будешь, станешь одной из нас. Так, что, Олюша? — по сердцу, как лезвием провели. Хотелось наброситься и с яростью спорить, кричать, перевернуть тазики с ягодами. — Станешь нашей Полей? Ты ж с поля к нам пожаловала, — коротко просмеялась Двоиня.

— Да не собираюсь я здесь оставаться! Вы в своём уме? Меня мама дома ждёт, — дрожащим голосом прикрикнула Оля.

Занавеска на окошке дёрнулась — следят, сволочи, подумала она про себя. Двоиня с полным понимания взглядом вздохнула и поднялась с крыльца, отряхнула передник от нападавшего мусора.

— Ерунда, ты ведь уже с нами, — не гася милой улыбки, заметила она. — Зачем тебе мир там? Он тебя уже отринул, а с нами у тебя так много общего, — она шагнула в сторону Оли и протянула руку, та отшатнулась.

В доме вдруг что-то грохнуло, упало, покатилось с металлическим лязгом, будто гирю уронили. Двоиня повернула голову на звук, а Олю кто-то дёрнул за руку.

— Бежим, — это была Ёлка.

Всклокоченная, загорелый нос морщится и глаза, не глаза — горящие угли. Схватила за руку и потащила за собой с таким рвением, что Оля чуть не грохнулась оземь.

— Полюша! — услышала она крик в спину. — Это тебе не поможет! Автобуса не будет, тебя обманули. Ты ведь уже наша. Возвращайся, мы ждём!

Девушки поддали ходу. Оля неслась по остывающей траве сквозь вздохи ветра в ушах, гонимая вечерней прохладой и тупым отчаянием. Затянутый на макушке хвостик Ёлки забавно подскакивал на бегу, острые лопатки ходили под футболкой, лёгкий запах соснового бора долетал до обоняния. Ногти, вцепившиеся в ладонь, вдруг стали какими-то колючими, и Оля почувствовала на лице прикосновение, будто щёку её укололо иголкой.

Она всё бежала, чувствуя себя лёгкой, как ветер, и жмурилась, лишь бы не смотреть кругом, не слышать ничего, только бежать и чувствовать в своей руке чужую, немного влажную, неестественно прохладную.

Вдруг так хорошо стало, и воздух пах озоном и еловыми иглами, и ноги стали сильными, вот-вот упадёшь, но не рухнешь, а полетишь, как птица. Окинешь взором всю деревню сверху, за ней — поле, за ним — трассу, и поднимаясь всё выше — целый мир, планету, и что-то синее на её поверхности, и нет больше людей, нет никого

— Стоять! — её осадил грозный, необычно низкий для девичьего горла, окрик.

Оля затормозила, ударяясь пятками о землю. Прямо перед ней табличка с глупым названием деревни. Кроличье-Норево, перечёркнутое красной линией — выход через поле.

Оля глядела на прямую длинную дорогу — между деревней и миром за ней, словно невидимая граница пролегла. Линия тени и света. Дорога пугала, колосья и цветы утопали в тенях, и даже солнце не было способно раскрасить предстоящий ей путь.

— Надо немного подождать, — Ёлка щурилась на горизонт, когда Оля повернула лицо к ней. Ломкие тени делали черты острее, скулы тоньше, а глаза, в полутени ресниц, пронзительнее.

Оля чувствовала себя сейчас больше растерянной, чем уверенной. Тянущее чувство подвоха стало ясным пониманием, о которое она и споткнулась.

— Я подделала звонок из справочной. У нас никогда не работал телефон. Мать права, не будет никакого автобуса.

— Почему ты не сказала сразу? — занемевшими губами спросила Оля.

— А ты бы поверила? — очередной «не-ответ» был послан полю.

— Не знаю, — Оля замялась, она не до конца осознавала, что именно она поняла и является ли её понимание чем-то правдивым, или она снова запуталась сама в себе.

— Это так странно, — она сжала голову ладонями.

Очередное воспоминание мелькнуло, как искорка, и тут же погасло — никак не поймать.

— Я хочу проснуться. Я просто хочу проснуться, — в висках гудело. Чтобы перебить этот гул, она ударила себя ладонями по щекам, но это не помогло.

Ёлка положила руку ей на плечо и притянула к себе, заглядывая в глаза.

— Что именно ты поняла?

— Я не знаю, — с отчаянием в голосе повторила Оля. — Мне просто страшно. Страшно знать, что я мертва, — в глазах забурлила едкая соль.

Всё не имело значения, потерявшись в простом в своей очевидности факте, сложившемся из обрывков пазле. Но во взгляде Ёлки вдруг промелькнула сочувственная улыбка, и она покачала головой, издав тихий смешок.

— Но ты не мертва, Оля.

Снова у Оли расширились глаза. Она смигнула с ресниц слёзы и порывисто вздохнула.

Её смерть казалась сейчас абсолютно очевидной: амнезия, вспышки памяти, даже эта деревня — намекали на то, что это всего лишь последний импульс умирающей жизни. Но сейчас Ёлка снова поставила её в ступор.

— Докажи, — полная новорожденной надежды, попросила Оля.

— Твоя пробуждающаяся память и есть доказательство, — пожала плечами Ёлка и улыбнулась уже чуть грустнее. — Ты сможешь вернуться, совсем скоро. Я тебе помогу.

— Почему я попала сюда?

— Слушай, — Ёлка выглядела несколько раздражённой. — Ты останешься здесь, если не будешь слушать меня. Но ты будешь жить, ты будешь, не как я, — взгляд подёрнулся поволокой, на лицо плеснуло туманом. — Я не могу ответить на твои вопросы, потому что иначе всё пойдёт прахом, — она смотрела почти умоляюще, и Оля не могла не посочувствовать взгляду.

— Ты мертва? — всё-таки спросила она.

Глубокая тоска блестела в глазах Ёлки. Она снова не договаривала, снова знала больше и даже казалось, что она хочет что-то сказать, но не может. Пальцы скользнули от плеч к рукам, переплелись с пальцами Оли.

Остаться плохо и вернуться тяжко читалось в немом выражении её лица. Вдруг стало страшно. Страшно, как тёмная дорога, разверзнувшаяся впереди.

— Нехорошо выходит, — сказала Ёлка. — Но я хочу, чтобы ты вышла, ладно?

— Почему? Зачем? — у Оли закружилась голова, а голос осип.

Она вдруг снова, как наяву, увидела лица семьи удильщиков, Тальяну, жителей пятиэтажки, Матрону Ефремовну и Двоиню Вспомнила последний оклик и насмешку в нём.

Они все хотели, чтобы Оля осталась. Стала Полей, что пришла с поля. Хотели питаться ею, высосать жизненные силы и пустить на свои бесполезные занятия. А Ёлка им всем сейчас подкладывала огромную, жирную свинью, поняла Оля.

— Что будет с тобой, когда они поймут, что ты меня выпустила? – спросила она, еле сдерживая нервный озноб.

Пальцы сжались на её ладонях чуть сильнее. Девушка прижимисто пожала плечами, а потом улыбнулась.

— Ничего страшного, я готовилась к этому очень давно. Я тебя ждала! Так давно ждала, — она наклонилась и немного нелепым движением приложила голову к её груди.

Еловый запах придушил, наполнил лёгкие эвкалиптом и ментолом. Кончик конского хвоста защекотал подбородок, и Оля чувствовала своей грудной клеткой улыбку Ёлки, что спряталась в этом недообъятии.

Ей нечего было ответить, она так и стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вырваться, и только смотрела на закат.

Солнечный блин стал георгиново-жёлтым по центру, а на ободке — цвета жжёной апельсиновой корки. Небо напоминало собой разверзшееся пламя между обрывками, расцвеченных мандариновым, облаков.

Небо горело янтарём, как горели глаза Ёлки, когда она отняла лицо от груди Оли и заглянула в её глаза своим кошачьим, смутно знакомым взглядом, от которого сердце колыхнулось, забилось сильнее.

Так бывает, когда встречаешь старого знакомого из очень далёкого прошлого, когда оба изменились почти до неузнаваемости, и ты не можешь точно сказать, тот ли самый человек перед тобой, которого ты знал тогда. И лишь по микроскопическим деталям, движениям, повадкам узнаёшь его.

Девушки подставили лица небесному пламени, и стояли так несколько минут в прощальном молчании. Закат колыхался в воздухе, останавливаясь у края, ознаменовавшего край света. Дальше — непроглядное небо.

— Достань ключ, — вдруг тихонько толкнула её в плечо Ёлка.

Оля послушалась: вынула из кармана затёртый ключик, и припомнив слова Деда Иго, поднесла его к правому глазу, заглядывая в кольцо.

Дорога сквозь кольцо стала, как политая золотом. Небо выглядело светлее, и Оля засмотрелась на позолоченные травинки, блестящие былинки, будто саму тропу присыпало алмазной крошкой, а вместо цветов зажглись яркие драгоценные камушки.

— Опоздаешь, — с мягким упрёком шепнула ей Ёлка. — Тебя кое-кто очень ждёт.

Оля вернула последний взгляд ей, отнимая от лица ключ. И глаза Ёлки снова вспыхнули тёмным, огнистым, так что в животе на мгновение похолодело, а потом всё вернулось, лицо раскрылось улыбкой.

— Нет, правда, ты слышишь меня?

— Д-да, — с запинкой ответила Оля.

Она хотела уже ступить прочь, но снова её остановил вопрос, родившийся в самом центре её убийственного любопытства.

— Какой у всего этого замысел?

— Тебе знать не нужно, — нахмурила брови Ёлка.

— Но ты спрашивала меня о моей памяти, значит у тебя тоже было прошлое? — не унималась Оля.

— У меня не было шанса вспомнить, у тебя был, — губы Ёлки сложились капризной складкой, она выглядела почти обиженной. — Тебе пора. Если сейчас не пойдёшь, останешься здесь навсегда.

— Я этого не хочу, но, — Оля замолчала и быстро обняла Ёлку, снова почувствовав прилив лесной свежести от её тела. — Спасибо, — и, отпустив, ступила на тёмную дорогу.

Она следовала тем же путём, каким пришла сюда, вглядываясь в окошко ключа. Когда спустя несколько метров она оглянулась, то увидела, что Ёлка никуда не ушла, продолжила стоять и улыбаться, махая ей рукой, как самый обычный человек. Сердце от этого стукнуло чуть сильнее, но Оля отвернулась и пошла дальше.

Небо вокруг темнело, а через ключ оно становилось ярче. Оля шла на этот свет, к противоположному краю поля, понимая, что там её ждёт неизвестность, но точно не забытье. Жизнь ждала её впереди, и она выходила к ней, словно рождаясь заново.

Внутри тлело неясное чувство непоправимости, дурное предчувствие. Солнце полыхало всё ярче с каждым мгновением, и фигура её утопала в кипучем свете.

Когда лучи коснулись Оли, дошедшей до конца поля, она вспыхнула и исчезла.

***

Белые полосы света разрубали предутреннюю полутьму. Чернильные очертания деревьев высвечивались и снова становились дрожащими тенями, когда фонарь отворачивался, заинтересовавшись следующим объектом. А «интересного» было много.

Алые лужи застывали, темнели, отбрасывая матовые блики.

Аляпистый платок валялся скомканной тряпкой. Рюкзак рассыпал своё содержимое по влажной траве. Бледная рука держала в застывших пальцах порванную дорожную сумку. Шапка-авиатор, запятнанная бурым, валялась на земле, издалека напоминая собой сбитую мохнатую зверушку.

Два автомобиля скорой помощи светились ослепительно-белым, спасатели шерудили фонарями по земле, выхватывая всё больше неприглядности произошедшей трагедии.

— Какой чёрт дёрнул его тащиться на эту трассу, — пробормотал мужчина в оранжевой форме медика.

Он не понаслышке знал маршрут этого автобуса, потому что сам ездил на нём в свою деревню из города. Только проходил тот обычно не здесь, а по новой, освещённой дороге с хорошим асфальтом. Здесь же автобусы не ходили уже пару лет как, да и машины особо не ездили — неудобно.

Когда автобус не явился в депо, спохватились не сразу. И только к следующей ночи место аварии было обнаружено. Повезло, что Сан Иваныч водил дружбу с лейтенантом полиции, и сам додумался поискать пропажу на старом маршруте.

Сейчас он осматривал выжженное поле после фатальной, глупой ошибки водителя и всё не мог понять, почему это произошло.

— Столько народу, ёма-ё... Эй, Тим! Следователь когда будет? — он проводил глазами очередной чёрный мешок на носилках. Сверху покоилась какая-то сумка.

К нему подошёл мужчина — круги под его глазами грозились затмить чёрные дыры далёкого космического пространства, притягивая всё серое лицо в центр очевидных признаков недосыпа.

— Вызвали с Ямайкино, тут килОметров десять от силы, — устало ответил Тим.

— А почему не с Христофорово? — скривил лицо Сан Иваныч.

— Так-то ж, не дозвонились. Ни слуху, ни духу, их Пётр Андреич неделю как запил, — Тима прислушался. Ему показалось, что из темноты еловых ветвей раздался слабый стон. — Сань, — тихо сказал он. — Ты слышал?

— Тут выживший! — тут же послышался крик из глубины леса.

Старший фельдшер Сан Иваныч и его напарник Тима поспешили на зов. Медик со второй бригады стоял перед невысокой елью, под седыми ветвями которой лежало тело.

— Дышит, — заворожённо произнёс он, а у Тимы отвисла челюсть.

— Как же она доползла то досюда, или выкинуло так далеко, — почесал тот в затылке.

— Не важно, — гаркнул Сан Иваныч. — Носилки, готовимся к реанимации, быстро-быстро!

Люди заспешили, замельтешили гуляющие по земле фонарики.

Под елью лежала девушка, из груди которой торчал осколок автобусного поручня. Синеватое лицо её заботливо прикрывали колючие ветки.

Ёлочка была совсем сухой, хотя лес вокруг хвастался свежестью. Больная, наверное, решил Сан Иваныч, и принялся осматривать выжившую.

Она редко и рвано дышала, но находилась без сознания. Зрачки реагировали на свет. С первичного осмотра выяснилось, что ничего не сломано, только пробито лёгкое. И как она протянула, провалявшись на таком холоде с такой кровопотерей, в который раз удивлялся живучести человеческого организма Сан Иваныч.

Когда выжившую с особой аккуратностью перенесли на носилки, Тиме показалось, что она открыла глаза. Он присмотрелся, но тут ему сунули в руку разбитый телефончик.

— Рядом лежал, — сообщил знакомый фельдшер, и Тима подумал, вот же везуха.

Он потыкал на клавиши, и надежда оправдалась — телефон загорелся. Последний процент заряда держался, как воин.

— Так, кто тут у нас, — он открыл список контактов. — Эй! Сань, тут номер матери есть! — он сунул телефон Сан Иванычу, и тот сразу же убрал его к себе в карман.

Девушка на носилках захрипела, задёргалась вся, силясь порвать удерживающие ремни.

— Не шевелись, — тут же наклонился над ней Тима. — Хуже сделаешь! — пригрозил он, крепко удерживая её за руки и торс.

Лицо девушки вспыхнуло — обескровленное, оно вдруг залилось нездоровым румянцем. Из приоткрытых губ, панически пытающихся схватить воздух, пошла розовая пена.

— Ссс, — захрипело, забулькало в лёгких.

— Молчи! — прикрикнул Тима.

— Хссс, — она задыхалась.

— Мы маме твоей позвоним! — пообещал фельдшер. — Ты будешь в порядке, слышишь? Не дёргайся.

— Фентанил, — коротко скомандовал Сан Иваныч.

На лицо Оли надели кислородную маску, в сгиб локтя впилась игла. С ней делали что-то ещё, но она не понимала, планомерно проваливаясь в состояние бреда. Под веками её собрались слёзы.

Больно, больно. Почему вдруг так больно? Почему она не может вдохнуть? Мечущийся взгляд с трудом концентрировался на предметах вокруг.

Кровь, лес, какие-то люди, всё мельтешит и дёргается, словно катится на бешеной карусели.

Глаз зацепился за что-то на самой границе видимости. Сухая ёлочка, она подмигивала ей из тени, без ветра шевелила ветвями, слегка дрожала.

На мгновение ей показалось, что за этой ёлочкой стоит смутно знакомый силуэт с конским хвостом, в смешных шортах и с острыми плечами. Но это было лишь мгновение.

Сразу за ним Оля последний раз попыталась вдохнуть и потеряла сознание.

Эпилог.

На самой окраине Кроличье-Норево стояла молодая девушка. Она смотрела вдаль так, будто прощалась с уходящим в плаванье кораблём, с близким другом, который отправился на большое и сложное дело. Прощалась навек, но не навсегда.

Дорога уже была пуста, и ночные птицы просыпались, выбираясь с тихим уханьем из своих гнёзд, а глубоко в траве застрекотали игривые цикады. По ноге девушки полз одинокий жучок, и она, поморщившись, почесала колено. Из-за спины раздалось шарканье.

— Всё получилось, деда, — сказала Ёлка, не поворачивая головы. — Она ушла.

Скрюченный, затёртый временем старичок покряхтел, поправляя коромысло на своих плечах и посмотрел туда же, на дорогу, где недавно исчезла, вспыхнув на мгновение, в лучах заката, Оля.

— Теперь и я могу, — тихо закончила Ёлка.

— Закат поменялся местами с рассветом, это не к добру, — голос Деда Иго был полон стариковского волнения.

— Я так долго ждала, — прошептала девушка.

Руки, опущенные по бокам, чуть дрожали, и она сжала пальцы, чтобы преодолеть эту дрожь.

— Ничего ужо не поделать, — Дед Иго и Ёлка говорили о разном, но оба понимали друг друга. Он снова покряхтел и скособочился. — Но ты-то тут долго была. Уверена?

— Оле помог ключ.

— Другого у меня нет, Ёленька. Да и Оля-то у нас непростая оказалась, а истинно — чужачка. Ох, горе будет, чую, — он по-стариковски покачал головой.

Ёлка повернулась к нему лицом и наклонилась, чтобы обнять.

— Мне страшно, — прошептала она в сморщенное ухо, будто кто-то чужой мог услышать тайну её слабости. Дед снял одну руку с коромысла и потрепал её по плечу, отстраняя от себя.

— Кто-то должен быть первым, раз начало положено. Связь порушена.

— Я буду первой, — сказала Ёлка. — Я чувствую, у меня всё получится, — она поспешно ступила на дорогу и вскрикнула.

Тело зажгло незримым пламенем, и она отшатнулась обратно, чуть не упав. Дед Иго вовремя придержал её, подставив плечо.

— Без оболочки будет сложно, — предупредил он.

— Я всё равно пойду! — отчаянно крикнула Ёлка и тут же снова ступила за границу деревни. — Я уйду отсюда! Прощай, деда!

Последние слова прорвались сквозь завесу Нави и Яви, как через толстое стекло.

Девушку снова объяло пламенем.

Поле отталкивало её, деревня тянула к себе, огненный ветер зашумел ураганом, но она прорывалась вперёд, шаг за шагом ступая по выжженной дороге. Пыль вздымалась с земли, окутывая её ноги, её лицо, всё её тело. Иногда она вскрикивала, не в силах утерпеть то, что пыталось вернуть её обратно.

А потом она исчезла, вспыхнула и растворилась в воздухе. Дед Иго быстро перекрестился левой рукой. Голова его скорбно качнулась.

Ёлки в Нави не существовало очень давно, её старое тело было изувечено, искорёжено и предано земле вместе с остальными, похоронено с настоящим именем. Но она всегда хотела выбраться, вспомнить себя. И именно это отчаянное желание позволило ей выйти. У Деда Иго такого желания не было.

— Чой-то она кричала, — Баба Макошь стояла, опершись на веник и щурилась на поле. Дед повернулся к ней, скрипнув коромыслом. — Исчезла нябось на веки-вечные?

— Нет, — ответил дед. — Она выйдет наружу.

— Скоро-сь деревня-то наша сгинеть, — охнула Баба Макошь.

— Не гунди, старая, — добродушно пожурил её дед. — Что было предначертано, тому и быть. Не вечно ж нам жернова планеты накручивать.

— И то правда, и то, — Баба Макошь выглядела увядшей. Веник её поистрепался, торчал тонкими ветками во все стороны, а по лицу пролегла тень глубочайшей усталости. — Отдохнём, наконец.

— Угостишь чаем? — спросил дед.

Вместо ответа Баба Макошь махнула рукой и пошаркала, скрючившись, к своему дому. Дед Иго уже долго об этом раздумывал. Было ли действительно предначертано то, чему они противостояли. Неведомая сила, только набирала мощи так, что с каждым десятилетием всё больше душ требовалось, чтобы её сдержать.

Сейчас, когда система была нарушена случайным, случайным ли, попаданием полуживой в их деревню, что оставалось им, простым потерянным душам, принесённым в жертву этому месту.

Много веков всё жило по закону: кто попал в деревню, тот оттуда не выйдет, и вот — закону пришёл конец.

Будущее подмигивало неизвестностью, будто долг, который ты исполнял всю жизнь, резко потерялся, стал другим. Неужели, действительно, пора на покой.

— Ничего, кроме покоя. Закат и рассвет поменялись местами, — пробормотал он себе под нос.

— Чавось мовишь, старый? — ворчливо окликнула его Баба Макошь.

— Ничего, бабка, — улыбнулся ей дед, и оба поняли друг друга без слов.

Рассвет рождался совсем не похожий на множество остальных — холодный, осенний. На травинках сидела, пошедшая мелкими льдинками, роса. На удивление морозное утро зажигалось холодной красотой под лучами белого солнца. На одинокую, пустынную трассу с поля выбрела сизо-дымчатая кошка.

***

Пётр проснулся посреди ночи от назойливого чувства. Под кожей что-то щекоталось, словно просясь наружу. Так бывает, когда нападает внезапная знобь, и не можешь разобрать, где то, место, что зудит. И чешешь, чешешь, чешешь, пока не найдёшь. Только это был ментальный зуд, где-то под черепом. До такого не дотянешься, тяжело вздохнул он.

Глядя в потолок своей комнаты, Пётр долго лежал на спине. За стеной похрапывал отец и смотрела телевизор мать. На часах было почти шесть утра. Мать всегда была ранней пташкой.

А Пётр всё не понимал, что это так сильно зудит в нём, не даёт доспать пару лишних часов. Он покрутился с боку на бок, взору попалось старое фото, стоящее в рамке на тумбочке: маленький Петя с удочкой в одной руке и краснопёркой — в другой.

Он смотрел и смотрел на это фото, пока солнце не заглянуло в его комнату первыми лучами, слегка распахивая темноту неплотно зашторенного тюля.

Тогда Пётр спустил голые ноги на пол и дотянулся до телефона. Спустя три гудка трубка ответила.

— Чего это ты ни свет ни заря, жаворонок мой? — раздался ни разу не сонный голос.

Пётр почуял фантомный запах растворимого кофе из огромной железной кружки.

— Дед Ген, я на рыбалку к тебе приеду, ладно? — пока он пару секунд ждал ответа, зуд всё нарастал, он даже поскрёб ногтями ляжку, надеясь хоть как-то ослабить надоедливую напасть.

— Конечно, Петька, конечно, ты ж знаешь, всегда тебе рад.

Пётр выдохнул. С души камень упал, пусть и не до конца, но стало сильно легче.

— На выходных? И соседа своего возьму, Вельку, идёт?

— Давай, Петь, жду вас в гости.

Петька обрадовался. Перекинувшись новостями о жизни, отчихвостив бытовуху, поворчав на цены и назначив день и время встречи, разговор завершился на позитивной ноте.

Петька выбрался из кровати и почесал в затылке. Идея теперь казалась не безумной блажью, а реально крутой авантюрой. Сколько раз он к деду Гене ездил, а Савелия так с собой ни разу и не вытащил. Сейчас-то не открутится, с коварным удовольствием подумал он.

С чувством почти выполненного долга, Пётр принялся сочинять речь для приглашения своего нелюдимого товарища на рыбалку.

Пока машина скорой помощи везла Олю в больницу, дымчатая кошка шагала по трассе, а Кроличье-Норево досматривало последние сны, недра Земли дрогнули. Дрожь эта предвещала ещё не конец, но уже его начало. То, что проснулось там, в глубине, не собиралось задерживаться, в полной мере ощутив в себе силы к новым свершениям.

Примечание от Автора: "Первая часть получила свой финал. Спасибо, что дошли до этого момента. Вторая часть под названием "День, когда Земля решила, что мы её ужин" начнётся с новой точки зрения и постепенно ответит на вопросы, оставшиеся после финала первой.