Странные дела в Кроличье-Норево

Коридорчик — такой же с виду пряничный, как снаружи, резной, весь в хохломе, да завитушках. Маленький мальчик с тазиком в руках прошмыгнул за спиной женщины и исчез в глубине хатки. Сонные мухи тыкались в стекло, издавая лёгкий дребезг своими крылышками.

— Ма! — послышался мальчишеский голос. — Время!

Матрона Ефремовна вздрогнула, и в глаза её закралась зыбкая паника. Она нервно схватилась за пухлые локти, выходя на лесенку от порога. Ёлка смотрела на неё, ожидая чего-то, лицо женщины было растерянным.

— Надо Гая повернуть, — тревожным шёпотом сообщила она и поспешно спустила ноги на землю. Выглядела она при этом так, словно земля обжигала ей пятки укусами муравьёв.

— Мама не любит выходить наружу.

Тут уже вздрогнула Оля, детский шёпот раздался совсем рядом, заговоривший с ней подкрался незаметно, как мышь. То был мальчик лет восьми, беленький, веснушчатый нос-кнопка, глаза голубые, как июльское небо, жемчужная россыпь улыбки на лице.

— Сейчас отпустит. Каждый час её так трухает, — доверительным тоном сообщил он Оле.

— Мстишка! — прикрикнула на него Матрона. — Иди в дом! — а потом вернула внимание девушкам. — Мстислав, младшенький мой, вечно на улицу норовит сбежать.

Оля с видом понимающего взрослого кивнула, хотя, конечно, ничего не поняла. Ёлка же упёрто принимала скучающий вид, а потом пошла следом за Матроной, которая проследовала на полянку. Оля увязалась за ними. Человек-часы притягивал её взгляд, хотелось рассмотреть его поближе.

— Ясень Аполлонович ещё благодарности передавал! — опомнилась Ёлка.

— А, ага, да, спасибо, милочка, — женщина уже приноравливалась к Гаю и щурилась на солнце, как бы составляя какие-то мысленные расчёты.

Выглядела она при этом деловитой. Оле показалось, что Гай смотрит прямо ей в глаза, и взгляд его был влажным от слёз, будто он хотел что-то сказать, но не мог.

— И матушка просила спросить, ему нужна новая панамка? — Ёлка продолжала тянуть время.

На голове Гая действительно сидел блин выцветшей панамки, раньше она была жёлтой, а сейчас стала блёклой, как старая газета.

— Сестра новую связала, матушка рубашек нагладила, принести? — голос Ёлки немного дрожал, но может быть Оле всё это казалось, может и взгляд Гая ей казался, и на самом деле он не был умоляющим, живым. Она уже видела сегодня одного высокофункционального мертвеца, может, этот такой же.

— Хорошо-хорошо, милочка, — руки Матроны Ефремовны, пышные, бледные, как только подоспевшее тесто, поправили положение тела и немного покрутили Гая за торс.

Оказалось, что ноги его стоят на балансировочном диске, какой бывает у мам, которые мечтают о стройной талии. Матрона притоптала немного траву у его ног и отошла, оценивая работу.

Теперь солнце снова падало на несчастное лицо Гая, жарило совсем без пощады. Всё его тело казалось скульптурой, собранной из живой плоти и выставленной на попрание солнечным лучам.

— А ему не больно? — спросила вдруг Оля, не выдержав сверлящего взгляда человеческой статуи.

Матрона Ефремовна проявила к ней больше внимания, чем к Ёлке, и всплеснула руками.

— Больно, милочка, больно, — покачала она головой. — Уже много лет ему невыносимо больно, — она кинула взгляд на короткие рукава белой рубахи, загорелые почти до угольного цвета худые локти, прохудившиеся и такие же пергаментно-серые штаны, собранные у щиколоток.

— Почему же тогда не оставить его где-то полежать? — недоумевала Оля.

— Нельзя, — отрезала Матрона, кольнув острым взглядом и тут же поспешила обратно к крыльцу, шагая по траве, как по раскалённым камням.

— Почему? — догнала её Оля, и даже чуть не ухватила за край передника, но вовремя удержалась. Матрона шикнула на неё, отпрянула.

— Это его работа! — громко сказала она. — А моя — заводить часы.

Оля ещё раз обернулась на Гая. Алая бабочка села ему на щеку, но он не смог даже дёрнуться, чтобы прогнать её. Только сейчас она заметила, как он дышит — мелко-мелко, еле заметно, поверхностно. Руки-стрелки отбрасывали неровные линии теней на зелёное покрывало луга. Уголок его губ с усилием дрогнул, скривился.

— Он страдает! — воскликнула Оля, голова её разрывалась от противоречий, и ей вдруг стало так жалко этого человека, что она кинулась к нему обратно.

Ей показалось, что вот он, такой же пойманный, как муха в паутину, он единственный может понять её. Но Ёлка остановила, обхватив обеими руками за торс, и Оля только бесполезно шаркнула кедами по траве.

— Все мы, — шёпотом ветра откликнулась Матрона.

— Он в сладчайшей агонии, — зашептала ей Ёлка. — Не смей тут что-то менять, застынешь, — пальцы, как острые когти впивались в кожу, пока Ёлка оттаскивала Олю от полянки в сторону дома.

Матрона заметно выдохнула, как только ступила на порог родной хатки. Сразу расслабилась как-то вся, потеплела даже, если можно так сказать про человека, который уже много лет держит другого в плену на солнцепёке.

Оля испытывала к Матроне Ефремовне неприязнь, и разум её искал мотив для этой неприязни, как мог.

Нет, просто так я этого не оставлю, твёрдо решила она, игнорируя недовольное шипение Ёлки, с силой выдернувшись из её хватки. Она поднялась по крыльцу следом за Матроной. Та обернулась через плечо, махнула, приглашая, и Оля вошла внутрь.

Разум уже рисовал страшные картины, которые она сейчас увидит, стоит только заглянуть за первое впечатление, перейти через коридорчик в общие комнаты.

— Дура, — услышала она злобное шипение в спину. — Послало мне небо такую дуру! — отвечать или как-то реагировать на оскорбление Оля не стала. Ей было важно другое.

Припоминая, что рядом есть пункт милиции, она готовилась увидеть других пленников или очередного застывшего, которого Матрона будет держать без еды и воды, брошенным на растерзание этой странной, нервной женщине.

Но внутри оказался обычный домик, украшенный и чистый, да детишки — пятеро мальчишек-погодок. Они таскались с тазиками и тряпками, натирали блестящие половицы, увлечённые своей работой, как дети обычно увлекаются игрой в куклы.

Каждый выглядел точно, как другой. Беленькие, веснушчатые, задорные, даже родинки у них оказались одинаковые — по две слева выше ключиц, да на правых щеках, и ни капли нервозности, как у их матери.

Лишь у Мстислава было маленькое отличие — еле заметный шрам на скуле, тонким ручейком стекающий на шею и убегающий под белую рубаху-распашонку.

Пленные могли прятаться где угодно, решила Оля, и пристально присмотрелась, ища таинственную дверь или любой другой пугающий признак творящегося здесь беспредела.

Ёлка топталась в коридорчике и продолжала что-то злобно бормотать, в общем, пока не решаясь войти. Матрона Ефремовна же поставила на стол чайный сервиз и взгромоздила по самому центру блюдо с баранками. От баранок исходил ароматный пар.

Хозяйка сделала незаметный знак рукой — ясный звон разлетелся по хатке, в руке у женщины оказался колокольчик. И тут же, мальчишки оставив все свои дела, проследовали к столу. Расположились по возрасту — каждый младший за каждым старшим, как стайка утят. На самом краю стола устроился Мстишка.

— Садитесь, — Матрона указала девушкам на два отдельно стоящих стула, и Оля с Ёлкой подчинились приглашению.

Чаепитие проходило в молчании. Оля вспомнила слова Деда Иго: «у всех есть свой замысел». Вопросы и сомнения прогрызали себе путь сквозь стиснутую нервами грудь.

— А Гай к нам не присоединится?

Да, Олька, детектив из тебя, как из собаки шапка, тут же очертыхала она себя. Но сказанного не воротишь. Мстишка прыснул от смеха в чашку с чаем, крошки от баранки полетели по столу.

— Тш, — шикнула на него Матрона и быстро смахнула крошки на пол, а затем обратилась к Ёлке. — Подругу на наш свет привела, а правил не объяснила? — с упрёком прищурилась она.

Ёлка ущипнула Олю под столом за ляжку, молчи, мол, не влезай больше.

— Она не совсем на наш свет пришла, — ответила Ёлка с самой благодушной улыбкой, какую смогла изобразить. — Просто пережидает.

Лицо Матроны скуксилось ещё сильнее, будто лимонную дольку проглотила. Она смерила взглядом обеих гостий и сложила руки на поясе. Мальчишки попрятали глаза, но и молчали они — многозначительно, угрюмо, только Мстишка осмеливался бросать быстрые, любопытные взгляды на Олю.

— Всё не так должно быть, — сказала Матрона, немного подумав. — Ты с поля, Оля?

Удивительная прозорливость, почти восхитилась та, но тут же её ещё раз щипнула Ёлка, и она еле удержалась, чтобы не вскрикнуть. На ляжке грозился расцвести здоровенный синяк.

— Оля с поля, Оля с поля! — рассыпался звонким смехом Мстишка, другие дети тоже тихонько захихикали. А Оле захотелось сбежать ко всем чертям из этого дома, да и из деревни сбежать.

— Тихо, кому сказала! — грудным басом прикрикнула Матрона Ефремовна, и все разом затихли. — Нам гнездочёт муравьиных дыр требуется, — сообщила она, обращаясь к Оле. Та даже не пыталась изобразить что-то кроме удивления.

— Кто? — может, послышалось.

— Сезонная работа, — также деловито, как управлялась с человеком-часы сказала Матрона. — Отсчитывать, записывать и наблюдать. Хочешь? Потом другую занятость подберём.

— Она не будет вам никакие гнёзда считать! — растеряв терпение, заявила Ёлка.

— А, — коротко сказала Матрона, и в чугунной черни её глаз вспыхнул гнев. — Двоиня, значит, к себе присмотрела. Ну, конечно! — она хлопнула ладонями по столу. — Ваши всегда жадными были! — указующий перст впился в Ёлку, почти утыкаясь в кончик её носа. Та сначала опешила, а потом взвилась.

— Не наша вина, что вы выбрали на окаёмке скитаться! — крикнула она, отталкивая от своего лица чужую руку.

Ёлка и Матрона Ефремовна встали по обе стороны стола и буравили друг друга взглядами. Оля же находилась в состоянии между священным ужасом и благостным безумием. Ещё чуть-чуть, и рухнет её разум в пропасть, в счастливое небытие. Она прикусила губу, чтобы сдержать непрошенные слёзы горячего ужаса.

— А кто тогда брата приглядывать будет? Я что, тут, по-вашему, просто так прохлаждаюсь? — уже криком кричала Матрона.

— Да много ли смелости надо, только за порог выходить! — не уступала ей в громкости Ёлка.

— Нельзя так с человеком! Нельзя! — на волне поднявшейся бури крикнула Оля, и тоже подскочила со своего места, опрокидывая чашку с остатками чая. Тёмная лужа разлилась по столу. Наступила тишина. Чай впитывался в скатерть, ручейками стекал на пол.

Кап-кап.

Чшшш.

Зашипел самовар.

Шшшшш.

Оля снова оказалась в автобусе. Кадр сменился так быстро, что сознание не успело переключить внимание. Это шины шипели о дорогу, стираясь на большой скорости, когда автобус занесло.

Лицо тётки-скандалистки, платок на её плечах, как взмах крыла бабочки; судорожно вцепившаяся в поручень рука с напряжёнными добела костяшками — мир крутанулся, и на лицо брызнуло тёплым. Алый цвет залил глаза.

— Нет! — крикнула Оля.

Воспоминание наложилось на воспоминание, где в одном автобус остановился и спор тётки с водителем продолжился, а в другом — ярком, красочном и, ей-богу, именно оно было настоящим, резкий скрип, грохот, скрежет металла, толчок невероятной силы. Вспышка боли прямо в груди, где сердце.

Оля опустила взгляд. Осколок поручня пронзил её левое лёгкое, вгрызся в грудь острым концом.

Всё красное. Сочно-бордовое. Бабочка машет крыльями, переключая кадры памяти. Щёку колет еловая ветвь. Небо чернеет, помигивая звёздами.

Бабочка снова делает взмах, поднимается в воздух — Оля на земле.

Оля видит Олю.

Пятно крови под её телом растекается в форме крыльев. Облачка пара изо рта становятся всё слабее...

Олю поглотила плотная тишина. Она открыла глаза и обнаружила, что стоит посреди хатки, а на полу — стянутая со стола скатерть, обломки бубликов, осколки разбитой посуды и ладони её горят. Подняла к лицу — пальцы изрезаны фарфором.

— Маа, — услышала она тихий всхлип.

Мстишка смотрел на неё огромными голубыми глазами, зажавшись в углу горенки. Остальные мальчишки тоже разбежались, пялились с печки с нескрываемой опаской, даже ужасом.

Матрона Ефремовна стояла там же, у стола, где недалече спорила с Ёлкой, руки её зависли в воздухе в странной позиции, будто она собиралась обнять невидимку.

— Уходи, — дрогнув металлом в голосе, попросила она.

Женщина напоминала собой медведицу, вставшую на защиту своих медвежат. Олю сорвало с места, и она понеслась наружу чувствуя, как кровь отливает от щёк.

Она преодолела порог, спустилась, перепрыгнув через три ступеньки, ничего не соображая, и побежала по уже знакомой дороге обратно, к пятиэтажке. За ней никто не гнался, но ужас гнал её невидимыми плетьми.

— Оля, — услышала она шёпот ветра, тихий и далёкий, но только припустила пуще. Чей это был голос, она не знала.

— Оля, Оля, Оля. Оля с поля. Оля с поля, — шумела трава под её ногами.

— Олюша, Олюша, Олюша, — шуршал песок под подошвами кед, и она не видела ничего, только бежала туда, где, как она помнила, было отделение милиции.

Снова тело старой пятиэтажки угрожающе приближалось к ней, тянуло своим давящим массивом, как манит мотылька к керосиновой лампе.

День близился к вечеру. Солнце терялось в редких облаках и остывало, начиная заваливаться за горизонт.

Глава, в которой Оля остаётся один на один с настоящим кошмаром.

Люди здесь, как карикатурные тени, и не люди вовсе, а картонки плоские, жутью пробирало Олю. Мысли о творящемся в Кроличье-Норево, о приступах, о пытающемся пробиться прошлом, о людях в масках, дрыгающихся на сцене, о бедном Гае холодили затылок, запуская дрожь по всему телу.

Ноги, которым Оля доверила свою жизнь, не могли подвести, но внимательность подвела. Проносясь мимо подъездов пятиэтажки, она запнулась.

— ААА! — взмахнула она руками и рухнула навзничь.

Больно не было, но внезапность падения оглушила. Маленькая клумба из шины стала большим препятствием, и Оля села на землю, закрыв лицо руками. Слёзы, будто льдом, брызнули из глаз, и она позволила себе пожалеть себя, размазывая сопли по лицу.

Никто не мог ей здесь помочь, да, похоже, не очень-то и пытался. Только сыпали странными фразами, да заумными оборотами, и никаких объяснений о том, что здесь вообще творится.

Почему одни люди решают, что делать другим; другие — используют беззащитных себе в пользу; и Оля, да, она чувствовала это, могла бы стать таким же расходным материалом.

На неё чуть не напала Тальяна, так называемый доктор и так называемый директор так называемого театра пытались втюхать ей свою безумную философию, Матрона Ефремовна так вообще предложила что-то невероятное; и все, все — смотрели на неё, как на многофункциональный кусок мяса.

— Уйди! — грозно крикнула она, когда почувствовала прикосновение к своему плечу.

Ёлка догнала. Но Оля так злилась, что уже готова была совсем по-мальчишески её отлупить, вытрясти из девчонки правду. Прикосновение повторилось — Оля схватилась за чужую руку и тут же остолбенела. На неё пялилась уродливая маска.

— Ты кто? — спросила она.

Маска склонила голову вбок и промолчала.

— Уйди, — тонким голосом попросила Оля, маска снова кивнула, но не двинулась с места.

Артист анатомического театра пялился на неё сквозь прорези — пасмурные звёзды глаз горели почти утешающе. Оля смотрела в ответ и не могла оторвать взгляда. Что-то казалось ей неестественным, странным, и она пыталась понять, что именно вызывает в ней это чувство «зловещей долины».

Маска наклонилась ещё ближе, и артист уже двумя руками ухватился за плечи Оли, он махнул головой в сторону подъезда, в котором находился подвальный театр. Бело-жёлтое солнце бросило блик на бугристую поверхность, поиграло в деревянных морщинах.

— Ало! — Оля вырвалась из чужих рук, ярость снова обуяла её. — Ты мне сейчас скажешь, что здесь происходит! Ты расскажешь мне всё! — она уже сама схватила артиста и трясла его за плечи. Голова его дёргалась болванчиком.

— Ты всё расскажешь мне! Всё! Всё! — орала Оля, и вспугнутые насекомые прыгали врассыпную из низкой травы.

Незнакомец продолжал молчать, позволяя Оле тормошить себя, трясти, как собака трясёт подушку из сена, и снова чувство нереальности, неестественности накатило на неё, а потом она увидела бабочку.

Алые крылья сделали взмах и насекомое село на маску. Оля замерла, потому что вдруг поняла — он не дышит. Грудная клетка не поднимается, а глаза совсем не моргают.

Она опасливо протянула руку к маске — артист не пошевелился, замер в ожидании. Провела пальцами по поверхности, украшенной сухими трещинами, как кожа шрамами — удивительно тёплая.

Пальцы сами собой поднырнули под подбородок и попытались нащупать стык между лицом и маской — стыка не было. Оля протянула вторую руку и уже обеими трясущимися руками провела по всей окружности лица-маски. Нет, просто лицо. То была не маска — живая кожа.

— К-кто ты? — заикнулась Оля, отступая на шаг назад. Бабочка вспорхнула прямо Оле в лицо, а артист протянул руку и сделал шаг вперёд, из трещины-рта донеслось:

— Н-нззззыыыы, — уродливый звук зажёг каждый Олин нерв, и она, подскочив на месте, рванула стрелой прочь.

Спотыкаясь и лишь чудом не падая, она уходила всё дальше от ужасного существа, тянущего к ней свои уродливые лапы-ветви. От замороженного образа, от маски — не маски, настоящего лица под ненастоящей кожей. От страшного, утробного звука голодной пустоты, от людей-теней, от пасмурных стёкол пятиэтажки.

Сердце билось набатом, пульс стрекотал, как кузнечик в траве, а лицо горело, полыхая приливами, и Оля бежала.

Проморгав все возможные повороты, сделав нехилый крюк, ноги сами привели её туда, куда она изначально планировала попасть.

Оля остановилась, взрезав сухую пыль подошвами, прямо перед белой табличкой с синими буквами: «Пункт милиции».

Вдруг стало тихо-тихо. Ветер перестал трепать травинки, насекомые замолкли, песок оглушительно заскрипел в этой тишине, когда Оля шагнула в дверной проём.

Скамеечки, дорожка пола, окошко: всё это она уже видела, а в дальнем торце — рыжая дверь с круглой ручкой. Тишина царила внутри, тишина и еле уловимый запах средств для уборки. А вот и инструмент — в самом углу коридорчика швабра и ведро, будто кто-то постоянно наводит в здании марафет.

— Есть тут кто? — тихо спросила Оля и поперхнулась, в горле пересохло, будто глотку наждаком забили.

— Здравствуйте? — ещё тише спросила она, опасливо приближаясь к двери.

Занесла сжатый кулак — задержавшись на мгновение, три раза стукнула.

— Можно войти?

Ни ответа, ни привета. Молчание. Она приложилась ухом к двери — ничего на той стороне не шелестело, даже дыхания не было слышно. Вдруг она услышала стук, хватанула ртом воздух.

Показалось, что в кабинете кто-то бьётся. А потом поняла — это собственное сердце отбивает бешеный ритм. Откладывать было больше нельзя. Прочистив горло, она сказала уже громче:

— Я вхожу, — и потянула на себя дверь, крепко взявшись за круглую ручку.

Первое, что заметила Оля, когда пересекла порог кабинета — необычная для разгара рабочего дня, густая полутьма. Плотно замкнутые шторы и выключенный верхний свет, только одинокий торшер стоял в углу, отбрасывая вокруг оранжевые блики — плафон был светло-бежевого цвета.

Широкий деревянный стол, фигура за ним, даже не шелохнувшаяся при виде посетителя. Лёгкий порыв сквозняка вздул прядь волос на шее. «Дежурный» монолитно восседал за столом неприветливой, безмолвной тенью.

— Здравствуйте, — сказала Оля, не решаясь подойти ближе. — Я пришла подать заявление.

Лишь очередной порыв сквозняка, пробежавшийся уже по ногам, был ей ответом. Очертания человека тонули в полумраке, и Оля нахмурилась. Она ступила ближе.

— Подскажите, кто тут принимает заявления? — никакого ответа.

Тишина насытила воздух тревогой, а кровь в венах кислородом. Оля быстро преодолела расстояние до стола. Ей надоело размусоливать, ей нужна была помощь.

— Эй! Вы спите? — помахала она рукой перед самым лицом того, кто сидел в высоком кресле, а потом отшатнулась, расширив глаза.

При ближайшем рассмотрении стало ясно — на кресле восседает идол. Вырезанный из дерева образ человека, с лицом, как капля воды, похожим на маски артистов анатомического театра.

Выструганные из древесины, шишковатые пальцы возлежали на столешнице — тёмные и бездвижные. Лицо застыло посмертной маской, изогнутым ртом, испещрённое сухими трещинами. Из самого нутра идола доносился какой-то нарастающий гул.

— Вжжж-кхххх, — треск заставил Олю вскрикнуть от испуга.

В тенях она увидела, как из трещины на лице идола медленно появляется что-то маленькое. Жук-древоед шевелил лапками, расчищая себе путь на волю. С трескучими звуками жук выбрался, умыл жвала, а потом резко вспорхнул в воздух.

Оля вскрикнула ещё раз, пламя ударило в лёгкие, а в щёки — жар, ноги стали ватными, вместе с тем, мышцы напряглись до предела. Она попятилась и вылетела из кабинета, резко захлопнув за собой дверь и, зажмурив глаза, прижалась к двери спиной, подпирая её, словно кто-то мог выскочить следом.

— Всё хорошо, мне просто надо проснуться, надо проснуться, надо проснуться, — сухими губами шептала она, не открывая глаз.

Ладони нащупали прохладу двери. Оля громко сглотнула слюну и услышала гул. Гул шёл отовсюду, в коридорчике, где ранее была тишина, теперь воздух вибрировал, пульсировал чьим-то присутствием.

— Нннн-ззз, — слышалось всё отчётливей. Поцарапав покрытие двери пальцами, Оля всё-таки распахнула глаза.

Яркий свет солнца, падающий из дверного проёма, поначалу ослепил её, а затем она увидела то, что заставило её исказиться, испытать липкий, тошнотный ужас, поднимающийся по пищеводу, и ринуться наружу. На воздух, прочь, прочь, прочь...

— Уйдите! Отстаньте! Оставьте меня! — кричала Оля, даже не замечая, что никто за ней не гонится.

Ей казалось, что мелкие насекомые вплелись в её волосы, забрались под одежду и кусают-кусают-кусают, жалят и пробираются сквозь кожу в её голову.

Рванула гроза с невероятным треском, точно само небо лопнуло, как огромный барабан. Гром клокотал, будто кто-то ударял палкой в дно опрокинутой бочки, но дождя не было.

Оля пригнула голову ещё ниже и закричала на одной ноте. В цветах почти осеннего, низкого неба, надвигающегося неотступно, как лесной пожар, она летела вперёд, не разбирая дороги. Только одна мысль трепыхалась в буйствующем сознании: нужно проснуться.

Ноги вслепую привели её обратно, и она упала на колени в траву, неподалёку от пятиэтажки. Оля наклонилась вперёд, прислонилась щекой к прохладной вечерней земле и только тогда смогла выдохнуть, прикрыв глаза.

Серые клочки ваты в потемневшем небе медленно расходились, пропуская сквозь космы растрёпанных туч, наливающиеся цветом лучи.

Нервный зуд пропал, жар спал с лица, а чувство безысходности упало на душу тяжким грузом. Вот-вот сердце остановится, а бьётся ли оно вообще? Оля приложила руку к груди, с трудом приподнявшись с травы — бьётся. Значит, Оля жива.

Может она больна? «Болезнь — высшее проявление жизни», вспомнились слова Аполлона Ясеневича. Закралось странное подозрение о собственном безумии.

В Олину руку упёрся блокнот, что висел на шее. Шнурок окончательно истрепался, а лайнер почти вывалился из держателя. Удивительно, что она не потеряла его, пока носилась по всей деревне, как ужаленная.

Стоило вспомнить, что она увидела в участке, её тут же пронзило ужасом вновь. Дрожащие руки с точностью опытного художника, набросали ровные линии.

На бумаге возникли скамейки по стенам, по ним расселись деревянные идолы. Морщинистые, со вздутыми деревянными порами, с кусками коры, свисающими подобно обрывкам заскорузлой кожи.

Они гудели. Все гудели изнутри. А маленькие жуки-древоточцы прогрызали себе дорожки наружу. Она видела, как кишели безмолвные тела идолов, и как они говорили, стонали, вибрировали.

Удивительная для состояния шока детализация заставила захлопнуть блокнот и сцепить челюсти.

Ёлка. Вот кто может сейчас ей помочь. Единственный человек, который проявлял к ней хоть какую-то искренность. Пусть она явно многого не договаривала, но она хотя бы была рядом.

Оля тряхнула головой и поднялась на ноги. Память подсказывала куда идти — вперёд по главной дороге, затем завернуть и миновать пару домов. Там она сможет найти Ёлку и, возможно, наконец-то получит ответы.

Закат уже наступал, не подверженный влиянию извне, не способный свернуть с пути постоянства. Солнце висело низко-низко, ещё полчаса и небо станет рыжим, затем розовым, затем окончательно потемнеет. Скоро приедет автобус и заберёт её отсюда. Но уйти без ответов и уйти, не попрощавшись, она уже не могла.

Тем более, изнутри грызло дурное предчувствие, что так просто без чужой помощи она отсюда не выйдет. Мазнув рукой по карману джинс, Оля нащупала ключ. Тот, как бы чувствуя её, вдруг нагрелся, и тепло распространилось по ляжке.