— Запишите вопрос, — сказал он. — Это тема эссе.
Они записали. Тишина была полная. Даже Илья не шумел. Даже Илья слушал.
После урока сидел за столом и смотрел на газету. Татьяна Петровна оставила её в учительской. Он забрал. Не знал зачем. Развернул. Фотография. Гриша Савелов. Школьная фотография. Улыбался. Был живой. Живой мальчик. Теперь мёртвый.
Читал статью. «Мать мальчика, Елена Савелова, 42 года, работает медсестрой в городской больнице. Одна воспитывала сына. Отец ушёл из семьи, когда Грише было три года. По словам соседей, Гриша был тихим, вежливым мальчиком. Хорошо учился. Помогал матери по дому. Писал стихи. Мечтал стать врачом».
Андрей закрыл газету. Стихи. Мальчик писал стихи. И письма Деду Морозу. И мечтал стать врачом. Чтобы вылечить мать. Чтобы спасать людей.
Он убил его.
Положил газету в портфель. Ровно. Аккуратно. Будет хранить её. Как память. Как наказание. Как напоминание.
Вечером сидел дома. Не включал свет. Снег за окном светился. Белый. Чистый. Смотрел на снег и думал о том, что делать дальше. Закончил список. Двенадцать имён. Двенадцать трупов. И ещё один. Тринадцатый. Лишний. Случайный. Как тринадцатый месяц в году. Как тринадцатый знак зодиака. Как ошибка в программе. Сбой. Глюк.
Думал: я должен остановиться. Прямо сейчас. Навсегда. Больше никаких списков. Никаких ножей. Никаких планов. Должен стать нормальным. Просто учителем. Просто человеком.
Но знал, что это невозможно. Не мог стать нормальным. Уже не был нормальным. Был убийцей. Был серийным убийцей. Самым успешным в истории. Или самым неудачным. Смотря как считать.
Думал: что будет, если я остановлюсь? Если выброшу нож и буду просто жить? Преступность вернётся. Зло вернётся. Люди, которых он мог бы остановить, убьют других людей. Дети умрут. Женщины будут плакать. Кровь будет литься. И эта кровь будет на нём. Потому что мог остановить — и не остановил.
Но если продолжит — опять ошибётся. Обязательно ошибётся. Потому что не Бог. Потому что память несовершенна. Потому что реальность меняется. Потому что имена похожи. Потому что невиновных больше, чем виновных. Потому что петля.
Это был ад. Ад, в котором ты виноват, что бы ты ни сделал. Ад, в котором любое действие ведёт к злу. Ад, в котором бездействие — тоже зло. Ад без выхода.
Сидел в темноте и думал о петле. О том, что петля — это не наказание. Петля — это урок. Урок, который он никак не выучит. Который учит уже сорок восемь жизней. И всё равно проваливает экзамен.
О чём урок? О том, что насилие не работает? Но оно работает. Преступность упала до нуля. Дети были спасены. О том, что насилие работает слишком хорошо? Что всегда заходит дальше, чем ты планировал? Что всегда бьёт не туда? О том, что ты не Бог? Но он и не пытался быть Богом. Просто хотел спасти людей. Просто хотел сделать мир лучше.
Или урок о том, что добро и зло — это не категории? Что они переплетены? Что из добра вырастает зло? Что из зла — добро? Что нет чистых цветов? Только грязные оттенки серого?
Не знал. Устал знать.
Лёг на пол. Пол был холодный. Холодный — это честно. Лежал и смотрел в потолок. Трещина. Думал: сколько ещё? Сколько жизней нужно прожить, чтобы понять? Сколько ошибок сделать? Сколько людей убить?
Сто? Тысячу? Миллион?
Петля бесконечна. Знал это. Знал с самого начала. С первой жизни. С первой смерти. Петля — это не то, что можно разорвать. Петля — это то, в чём можно только жить. Или умирать. Что одно и то же.
Закрыл глаза. Уснул на полу. Без снов. Без кошмаров. Без ничего.
Утром проснулся от холода. Спина болела. Руки закоченели. Встал. Сделал зарядку. Принял душ. Позавтракал. Пошёл в школу. Всё как обычно. Всё как всегда.
День шёл за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Снег таял. Пришла весна. Потом лето. Каникулы. Провёл их в городе. Читал книги. Проверял тетради. Смотрел в окно. Не убивал.
Не убивал уже полгода. Список лежал в книге. Не доставал его. Нож лежал в ящике стола. Не точил его. Пытался быть нормальным. Просто жить. Просто дышать. Просто ждать.
Осенью начался новый учебный год. Вошёл в класс. Девятый «А» стал десятым «А». Те же лица. Настя за первой партой. Илья на последней. Выросли. Изменились. Не знали.
Вёл уроки. Писал даты синим мелом. Задавал вопросы. Проверял тетради. Всё было как раньше. Почти.
Однажды в учительскую пришла полиция. Два человека. В штатском. Говорили с директором. Потом с Татьяной Петровной. Потом с другими учителями. Андрей сидел за своим столом и проверял сочинения. Тема: «Может ли обычный человек стать героем?» Читал ответы. Глупые. Умные. Наивные. Одна девочка написала: «Герой — это тот, кто жертвует собой ради других». Поставил пятёрку.
— Андрей Викторович, — сказала Татьяна Петровна. — Вас просят подойти.
Встал. Подошёл. Полицейские были молодые. Лет тридцать. У одного усы. У второго очки.
— Вы знали Григория Савелова? — спросил усатый.
— Видел его однажды, — сказал Андрей. — На олимпиаде.
— И всё?
— И всё.
— Не знаете, у него были враги? Может, кто-то угрожал?
— Не знаю. Я не был с ним знаком.
Записали. Закрыли блокнот. Поблагодарили. Ушли. Андрей вернулся за стол. Руки не дрожали. Голос не срывался. Был спокоен. Спокойнее, чем тогда. Спокойнее, чем всегда.
Дело закрыли через месяц. За недостатком улик. Маньяка не нашли. Потому что маньяка не было. Был только учитель истории. Учитель, который проверял тетради. Учитель, который писал даты синим мелом. Учитель, который хотел спасти мир и убил ребёнка.
Снег пошёл опять. В октябре. Как в прошлом году. Андрей стоял у окна и смотрел. Снежинки падали. Белые. Чистые. Как будто ничего не случилось. Как будто можно начать заново.
Думал: может, в следующей жизни? Может, там найдёт ответ? Может, там не возьмёт нож? Может, там будет просто жить? Не вмешиваться? Не убивать? Быть святым?
Вспомнил третью жизнь. Священник. Семьдесят два года. Молился. Исповедовал. Прощал. И что? Умер с чувством вины. С грузом непрощённого греха. С памятью о немецком мальчике.
Вспомнил тридцать первую жизнь. Не вмешивался. Был стеклом. Мир тёк сквозь него. И жену убили. Тот же насильник из двенадцатой жизни. Петля нашла его. Петля всегда находит.
Вспомнил сорок седьмую жизнь. Эту жизнь. Вмешался. Убил двенадцать человек. Спас десятки. И убил одного невиновного. И петля затянулась.
Что осталось? Что ещё попробовать?
Не знал. Стоял у окна и смотрел на снег. Снег шёл и шёл. Бесконечный. Бессмысленный. Чистый.
Где-то в городе мать Гриши Савелова смотрела в потолок и думала о сыне. Где-то Настя дописывала эссе о героизме. Где-то Илья прятал наркотики в двойное дно. Где-то будущие убийцы дышали, ели, спали, ещё не зная, что они — будущие убийцы. Где-то будущие жертвы смеялись, ещё не зная, что они — будущие жертвы.
А человек, который прожил сорок семь жизней, стоял у окна и смотрел на снег. Знал, что петля не разорвётся. Знал, что выхода нет. Знал, что в следующей жизни снова возьмёт нож.
Потому что не взять — значило сдаться. Не взять — значило признать, что все его жертвы были напрасны. Не взять — значило позволить злу победить. Не мог этого позволить. Не мог. Даже если это означало снова стать злом. Даже если это означало снова убить невиновного. Даже если это означало гореть в аду вечно.
Потому что ад — это не наказание. Ад — это выбор. Выбор, который делаешь каждое утро. Каждый день. Каждую жизнь.
Снег падал. Он смотрел. Рука сама потянулась к ящику стола. К ножу. К списку.
Петля замыкалась.
Он знал это.
И ничего не мог с этим сделать.
Потому что петля — это не проклятие. Петля — это ты.
Список
Список был живой. Он дышал. Лежал в книге, между страницами двести двенадцатой и двести тринадцатой, и дышал. Андрей слышал это дыхание по ночам. Оно было тихое, как шорох тараканов за обоями. Как скрип половиц в пустой квартире. Как стук сердца человека, который знает, что за ним придут.
Он не доставал список уже полгода. Полгода, три месяца и одиннадцать дней. Он считал. Всегда считал. Счёт был единственным, что держало его в реальности. Сорок семь жизней. Двенадцать имён. Одиннадцать зачёркнутых. Одно незачёркнутое. Тринадцать убитых. Тринадцатый — невиновен. Цифры. Сухие. Точные. Как даты в учебнике истории. Как температура тела. Как пульс.
В этот вечер он достал список. Не хотел. Рука сама потянулась к книжной полке. Пальцы сами нашли том. Третий. «История Средних веков». Корешок затёртый. Он открывал эту книгу сотни раз. В этой жизни. В прошлых. Книга пахла пылью и временем. Время пахло кислым. Как старые газеты. Как подвал. Как могила.
Развернул лист. Бумага пожелтела. Чернила выцвели, но были читаемы. Двенадцать имён. Фамилии, имена, отчества. Адреса. Даты. Всё по-военному чётко. Он служил в армии в пяти жизнях. Знал, как составлять списки. Как писать рапорты. Как отдавать приказы.
Первое имя: Олег Панкратов. Зачёркнут. Красная линия. Ровная. Второе: Артур Фомин. Зачёркнут. Третье: Марат Садыков. Зачёркнут. Четвёртое. Пятое. Шестое. Седьмое. Восьмое. Девятое. Десятое. Одиннадцатое. Все зачёркнуты. Все мертвы. Двенадцатое: Григорий Савельев. Зачёркнут. Последний в списке. Последний из плана.
И ниже — пустота. Белое пространство. Там должно было быть тринадцатое имя. Гриша Савелов. Не вписал его. Не смог. Рука не поднялась. Это была единственная уступка. Единственное признание. Мальчика нет в списке. Мальчик — ошибка. Ошибка, за которую нет красной линии. Нет зачёркивания. Нет завершения.Андрей положил список на стол. Разгладил ладонью. Бумага была тонкая. Почти прозрачная. На свету видны были водяные знаки. Линии. Сетка. Как решётка. Как клетка.
Сидел и смотрел на список. Час. Два. Три. Ночь ползла за окном. Снега не было. Был ноябрь. Тёмный. Мокрый. Дождь стучал в стекло. Капли текли вниз. Одна догоняла другую. Слипались. Падали. Как люди. Как жизни. Как смерти.
Думал о том, что список кончился. Двенадцать имён. Двенадцать тел. Работа завершена. Можно выдохнуть. Можно жить дальше. Можно притвориться нормальным. Но знал, что это ложь. Список не может кончиться. Список — это не лист бумаги. Список — это идея. Идея о том, что зло можно вычислить. Выделить. Изолировать. Уничтожить. Идея не умирает. Она ждёт. Всегда ждёт.
Новые имена. Новые лица. Новые потенциальные убийцы. Росли, как трава. Как сорняк. Ты выполол грядку — через неделю она снова зелёная. Убил двенадцать — через год появятся ещё двенадцать. Зло бесконечно. Зло — это ресурс. Возобновляемый. Как воздух. Как вода. Как сама жизнь.
Взял ручку. Чёрную. Капиллярную. Тонкую. Любил тонкие ручки. Они оставляли ровный след. Без клякс. Без помарок. Открыл тетрадь. Ту самую. Клетчатую. На новой странице. Чистой. Белой.
Начал писать.
«Список номер два. Предварительный».
Остановился. Посмотрел на слова. Список номер два. Это звучало как приговор. Как объявление войны. Как признание поражения. Думал: я обещал себе остановиться. Я убил мальчика. Я чудовище. Я должен прекратить. Должен. Это слово ничего не значило. Долг — это то, что ты придумываешь, чтобы оправдать себя. Чтобы спать по ночам. Чтобы не выть на луну.
Продолжил писать.
«Критерии включения: 1. Совершит убийство в течение двух лет. 2. Совершит изнасилование с летальным исходом. 3. Совершит серию преступлений против детей. Источник данных: память прошлых жизней. Верификация: перекрёстная проверка по газетам, слухам, личным наблюдениям в текущей реальности».
Писал методично. Как методичку. Как учебный план. Как расписание уроков. Критерии. Методы. Источники. Был учителем. Не мог иначе. Учитель всегда составляет план. Учитель всегда проверяет источники. Учитель всегда ставит оценки. Двойка — смерть. Пятёрка — жизнь. Ставил оценки уже сорок семь жизней. Сорок восемь. Восемь. Сбился.
Перевернул страницу. Начал писать имена.
Первое. Знал его. Знал из тридцать пятой жизни. Тогда был журналистом и писал о криминале. Имя было — Вадим Кротов. Тридцать два года. Грузчик на складе. Через полтора года убьёт свою сожительницу. Забьёт до смерти табуретом. Тело расчленит. Части выбросит в реку. Поймают. Дадут пятнадцать лет. В тюрьме убьёт сокамерника. Потом ещё одного. Умрёт в тюрьме от туберкулёза, но до этого убьёт четырёх. Андрей записал: «Вадим Кротов. Адрес: ул. Речная, 15, кв. 3. Срок: до марта 2025 года. Подтверждение: двойное. Личное наблюдение — склонность к агрессии, следы побоев на сожительнице. Архивная память — совпадает с данными из жизни 35».
Второе имя. Рустам Ибрагимов. Тридцать пять лет. Владелец ларька. В тридцать шестой жизни изнасиловал и убил девочку-подростка. Её тело нашли в лесу. Избежал наказания. Свидетелей не было. ДНК не совпало. В тридцать седьмой жизни сделал это снова. И в тридцать восьмой. Серия. Пять жертв. Андрей записал его. Адрес. Срок. Подтверждение.
Третье. Четвёртое. Пятое. Писал и писал. Память работала как машина. Как компьютер. Как склад. Помнил тысячи имён. Тысячи лиц. Тысячи преступлений, которые ещё не совершены. Помнил их все. Не мог забыть. Забыть — значило предать. Забыть — значило позволить. Забыть — значило убить будущих жертв.
Остановился на восьмом имени. Рука устала. Глаза слезились. Посмотрел на часы. Четыре утра. Писал шесть часов. Восемь имён. Восемь будущих трупов. Восемь будущих спасённых жизней? Или восемь будущих ошибок? Не знал. Выключил свет. Лёг на кровать. Не спал. Смотрел в потолок. Думал.
Утром пошёл в школу. Уроки шли как обычно. Говорил о Французской революции. О Робеспьере. О терроре. О том, как революция пожирает своих детей. Настя подняла руку.
— Андрей Викторович, а Робеспьер был злодеем?
— Сложный вопрос, — сказал он. — Хотел добра. Верил в добродетель. Хотел построить царство разума. Для этого казнил тысячи людей. Думал, что цель оправдывает средства. Ошибся. Средства съели цель. Средства стали целью.
— А можно построить добро без крови? — спросила Настя.
Андрей посмотрел на неё. На чистые глаза. На брекеты. На тетрадь с ровным почерком. Писала эссе «Насилие никогда не оправдано». Верила в это. Была молодая.
— Я не знаю, — сказал он. — Я ищу ответ.
— И как? Нашли?
— Нет. Но я продолжаю искать.
После уроков пошёл в библиотеку. Городская библиотека была старая. Пыльная. Пахло книгами и старостью. Взял подшивки газет за последние пять лет. «Вечерний город». «Новости региона». «Криминальная хроника». Сел за стол и начал читать. Проверял. Всегда проверял. Память могла подвести. Память — это не жёсткий диск. Память — это вода. Она течёт. Меняется. Лжёт.
Читал заметки о преступлениях. Об убийствах. Об изнасилованиях. О пропавших детях. Сверял имена с теми, что были у него в голове. С теми, что записал ночью. Совпадения были. Много совпадений. Память работала. Память была оружием. И проклятием.
Нашёл заметку о Вадиме Кротове. Не о нём самом. О его брате. Брат сидел за драку. Бил человека насмерть. Арматурой. Яблоко от яблони. Генетика. Среда. Записал это в тетрадь. Подтверждение.
Рустам Ибрагимов. Была заметка. Два года назад. Задерживался за домогательства. Дело закрыли. Потерпевшая забрала заявление. Записал.
Сидел в библиотеке до закрытия. Старуха-библиотекарь кашляла и гремела ключами. Хотела домой. Он сдал подшивки. Вышел на улицу. Темнело. Ноябрь. Мокрый снег. Холод.
Шёл по улице и думал о списке. О восьми именах. О том, что список будет расти. Знал это. Знал, что не остановится. Что не сможет остановиться. Что петля уже затянулась. Просто ещё не почувствовал. Как удав. Как капкан. Как судьба.
Пришёл домой. Сел за стол. Открыл тетрадь. Дописал девятое имя. Десятое. Одиннадцатое. Двенадцатое. Остановился на двенадцати. Как в прошлый раз. Дюжина. Ровный счёт. Дюжина — хорошее число. Завершённое. Как месяцы в году. Как апостолы. Как колода карт.
Закрыл тетрадь. Достал нож. Нож лежал в ящике стола. В коробке из-под обуви. Завёрнутый в тряпку. Развернул. Нож был чёрный. Матовое лезвие. Острое. Провёл пальцем по лезвию. Кожа расступилась. Кровь выступила каплей. Красная. Яркая. Смотрел на кровь. Кровь была настоящая. Кровь была честная. Кровь была ответом.
Начал подготовку. Методично. Как всегда. Первое имя: Вадим Кротов. Улица Речная, 15, квартира 3. Поехал туда в выходной. Днём. Оделся как страховой агент. Планшет. Бланки. Вежливая улыбка. Позвонил в дверь. Открыла женщина. Худая. Синяк под глазом. Свежий. Жёлто-фиолетовый. Смотрела испуганно. В глубине квартиры орал телевизор. Мужской голос матерился.
— Здраствуйте, — сказал Андрей. — Я из страховой компании «Гарант». Мы проводим опрос жителей района. Можно задать вам несколько вопросов?
— Я ничего не покупаю, — сказала женщина.
— Это бесплатно. Это опрос. Можно войти?
Она оглянулась. Из комнаты раздался крик: «Закрой дверь, дура! Сквозняк!» Вздрогнула.
— Нет, — сказала она. — Не сейчас. Извините.
Закрыла дверь. Андрей стоял и смотрел на дверь. Дверь была обшарпанная. Дерматин порван. Под ним — вата. Жёлтая. Грязная. Запомнил расположение квартиры. Третий этаж. Окна во двор. Балкона нет. Пожарная лестница есть. Ржавая. Но держит.
Вышел на улицу. Обошёл дом. Посмотрел на окна. Окна Кротова — на втором этаже. Ошибся. Квартира три была на втором. Записал поправку. Второй этаж. Окна выходят на помойку. Под окнами — мусорные баки. Кошки. Запах гнили. Хорошо. Ночью здесь никто не ходит.
Второе имя. Рустам Ибрагимов. Ларёк на углу Пролетарской и Мира. Подошёл к ларьку. Заказал пачку сигарет. Не курил в этой жизни. Но сигареты были предлогом. Ибрагимов стоял за прилавком. Здоровый. Шея бычья. Пальцы толстые. Ногти грязные. Улыбался. Улыбка была щербатая. Золотой зуб. Подал сигареты. Андрей взял. Посмотрел ему в глаза. Глаза были тёмные. Пустые. Как у акулы. Как у куклы.— Спасибо, — сказал Андрей.
— Заходи ещё, — сказал Ибрагимов и подмигнул.
Андрей отошёл. Стоял за углом. Смотрел. Ларёк работал до одиннадцати. Потом Ибрагимов закрывал его. Шёл домой. Дворами. Тёмными. Без фонарей. Хорошо.
Третье. Четвёртое. Пятое. Объезжал адреса. Собирал информацию. Составлял планы. Был профессионалом. Лучшим в мире. Потому что никто в мире не тренировался сорок восемь жизней.
Однажды вечером сидел в кафе. Маленькое кафе на окраине. Пластиковые столы. Запах пригорелого масла. Пил чай и просматривал записи. Тетрадь лежала на столе. Не боялся. Тетрадь была зашифрована. Имена заменены инициалами. Адреса — координатами. Даты — кодами. Если кто-то найдёт — ничего не поймёт. Шифр был простой. Шифр был из жизни номер шестнадцать. Криминалист. Знал, как прятать информацию.
К нему подошла официантка. Молодая. Лет двадцать. Уставшая. Фартук в пятнах.— Ещё чаю?
— Да, — сказал он.
— Спасибо.
Принесла чайник. Посмотрела на тетрадь.
— Вы писатель? — спросила она.
— Нет. Учитель.
— Уроки проверяете?
— Планы на будущее.
Она улыбнулась. Улыбка была добрая. Искренняя. Такая улыбка бывает у людей, которые не знают зла. Которые не видели его вблизи. Которые ещё верят.
— Хороших вам планов, — сказала она.
— Спасибо, — сказал он.
Ушла. Он смотрел ей в спину. Хрупкая. Беззащитная. Не знала, что сидит напротив убийцы. Что убийца пьёт чай и планирует новые убийства. Что убийца хочет спасти таких, как она. Что убийца уже убил мальчика, который тоже хотел спасать. Петля.
Допил чай. Заплатил. Вышел. Ночь была холодная. Звёзды. Мороз. Шёл и думал о списке. О двенадцати новых именах. О том, что он снова стоит на краю. На том же краю, что и год назад. Что и десять жизней назад. Что и всегда.
Думал: что изменилось? Я убил мальчика. Невиновного. Поклялся остановиться. Я не остановился. Просто взял паузу. Просто ждал, пока заживёт. Не зажило. Никогда не заживёт. Но я снова здесь. Снова с ножом. Снова со списком.
Почему? Потому что я не могу иначе. Потому что если не я, то кто? Полиция не может. Закон не может. Общество не может. Они ловят уже после. После того, как тело остыло. После того, как мать выплакала все слёзы. После того, как всё кончено. А я могу до. Я единственный, кто может до.
Но могу ли? Могу ли отличить виновного от невиновного? Могу ли быть судьёй? После Гриши? После письма Деду Морозу? После того, как я увидел его глаза?
Ответ был — нет. Не могу. Уже доказал, что не могу. Уже убил невиновного. Уже стал злом. Но если я не буду действовать — зло убьёт других. Тех, кого мог бы спасти. Тех, кто ещё жив. Тех, кто ещё не знает.
Это был тупик. Это была стена. Это был ноль.
Пришёл домой. Открыл тетрадь. Посмотрел на список. Двенадцать имён. Чистые. Незачёркнутые. Живые. Пока живые.
Думал: может, не всех? Может, только тех, кто точно? Кто без сомнений? Кого видел своими глазами в прошлых жизнях? Кто признан виновным судом его памяти? Но память — это не суд. Память — это туман. Память — это зеркало, которое криво висит.
Вспомнил двадцать третью жизнь. Убил невиновного. Ошибка. Думал, что научился. Думал, что теперь проверяет лучше. Но Гриша Савелов доказал, что нет. Что он не научился. Что не может научиться. Что обречён на ошибки. Что каждая ошибка — это чья-то жизнь.
Закрыл тетрадь. Встал. Подошёл к окну. За окном была ночь. Фонарь горел жёлтым. Снег не шёл. Асфальт был чёрный и мокрый. В луже отражался фонарь. Дрожал. Кривлялся.
Думал о том, что есть другой путь. Путь, который ещё не пробовал. Путь, в котором не убивает преступников. А спасает жертв. Не наказывает зло, а защищает добро. Думал об этом. В прошлых жизнях. Иногда. Но это было сложнее. Намного сложнее. Убить одного — легко. Спасти многих — трудно. Убить — это один удар. Спасти — это годы. Это система. Это изменение мира. Не мог изменить мир. Мог только вычитать из него. Вычитать зло. Как в уравнении.
Но уравнение не сходилось. Сколько бы ни вычитал — зла оставалось больше. Зло было бесконечно. Как число пи. Как время. Как петля.
Отошёл от окна. Лёг на кровать. Потолок. Трещина. Всё как всегда.На следующий день не пошёл в школу. Сказал, что заболел. Татьяна Петровна поверила. Она всегда верила. Был хорошим учителем. Ответственным. Никогда не пропускал уроки. Один день — не страшно. Один день — подозрительно. Но никто не заподозрил. Потому что никто не смотрит на серых людей. На серых учителей. На серых убийц.
Сидел дома и думал. Целый день. Без еды. Без воды. Думал о двенадцати именах. О Вадиме Кротове. О его сожительнице с синяком. О том, что она умрёт через полтора года. Табурет. Расчленение. Река. Он мог остановить это. Прямо сейчас. Сегодня вечером. Нож. Верёвка. Окно на помойку. И она будет жить. Не будет знать, кто её спас. Будет плакать от радости или от горя — он не знал. Может, она любила его. Может, будет горевать. Но она будет жить. Это главное. Жить.
Думал о Рустаме Ибрагимове. О девочках, которых он убьёт. Пять девочек. Их лица. Их имена. Помнил их из прошлых жизней. Катя. Марина. Света. Аня. Лена. Пять имён. Пять могил. Мог остановить это. Сегодня. Завтра. В любой день. И они будут жить. Вырастут. Станут женщинами. У них будут дети. Внуки. Жизнь продолжится.
Но также думал о Грише Савелове. О том, что в новом списке может быть ещё один Гриша. Мальчик, чьё имя похоже. Мальчик, чья фамилия звучит так же. Мальчик, который ничего не сделал. Мальчик, который пишет стихи и мечтает стать врачом. И он убьёт его. По ошибке. По совпадению. По инерции.
И тогда все его жертвы будут напрасны. Потому что убийца невиновного — не спаситель. Убийца невиновного — просто убийца. Даже если спас сотню. Даже если предотвратил тысячу смертей. Тысяча спасённых не оправдывают одного убитого ребёнка. Или оправдывают? Это был вопрос. Тот самый вопрос. Тот, что задавал ученикам. Тот, на который не было ответа.
Вечером встал. Принял душ. Побрелся. Надел чистое. Приготовил снаряжение. Нож. Верёвка. Перчатки. Фонарик. Всё как обычно. Всё как всегда.
Положил список в карман. Вышел из дома. Улица была пустая. Ночь. Мороз. Луна.
Шёл по улице и думал: это момент истины. Момент, когда решаешь. Не умом. Не логикой. А чем-то другим. Тем, что глубже. Тем, что не имеет имени. Тем, что зовётся судьбой. Или проклятием. Или петлёй.
