Нежная королева

— Парень с татуировками?

— Артём, сын Регины. Двадцать лет. Считает себя рок-звездой и коллекционирует проблемы, как другие — марки. Долги, дешёвые девочки, дорогие порошки. Для него я не дядя, а банкомат в костюме.

Абрам замолчал. В этом молчании повисло что-то тяжёлое, недосказанное, и Инга поняла: он боится следующего имени.

— И ещё один, — голос его упал до шёпота, и вдруг проступило что-то детское, незащищённое — то, что он, возможно, не показывал никому годами. — Дмитрий Сергеевич. Мой друг. Мы знакомы сорок лет — с тех времён, когда у меня не было ни денег, ни имени. — Абрам прикрыл глаза. — Я не верю, что это он, но…

— Но ты не веришь никому, — закончила Инга. — Правильно.

Она замолчала, переваривая информацию. Семейная регата. Замкнутый круг. Яхта, полная людей, каждый из которых хотел бы, чтобы Абрам исчез. Или уже хотел.

— Капитан Батист, шесть матросов, повар, стюард, — перечислил Абрам, словно заученную молитву. — Все работают на меня годами. Все проверены. Все… — он запнулся, и в этот зазор между словами провалилось что-то важное.

— Сегодня утром я нашёл в каюте записку. — Он извлёк из кармана пиджака прозрачный пакетик, держа его бережно, как предмет культа. — Четыре слова каллиграфическим почерком: «Следующая остановка — твоя».

Инга взяла пакет, не касаясь содержимого, и поднесла к свету. Бумага плотная, с водяными знаками. Почерк явно женский — округлые линии, излишний нажим на нижних петлях, завитушки там, где можно было обойтись без них. Слишком старательный, почти демонстративный. Словно писавший хотел, чтобы почерк запомнили — но не могли узнать.

— Ты знаешь этот почерк?

— Нет, — ответил Абрам слишком быстро.

Но Инга уловила тень, скользнувшую по его лицу. Быструю, как рыба в сумерках. Узнавание. Или страх узнавания. Он тут же погасил это выражение, натянув обратно маску, но она успела заметить.

Она уже собиралась спросить, почему он не обратился в полицию, не заперся в каюте, не поступил как обычный человек в его положении. Но в этот момент тишину кают-компании прорезал звук.

Сначала Инга подумала, что ей показалось. На воде такое случается — ветер играет с тишиной, выдувая из неё случайные обертоны. Но звук повторился. Он родился из ниоткуда, из толщи воздуха, из пустоты между словами — шипение, сухое, дребезжащее, как игла, коснувшаяся старого винила.

А потом заиграла музыка.

Она лилась из коридора, приглушённая расстоянием, но от этого становилась только более жуткой. Шуберт. «Gute Nacht». Первая песня из цикла «Зимний путь». Голос — низкий, хрипловатый, с той особенной интимностью, которая делает записи тридцатых годов такими пронзительными — такими, что кажется: поющий стоит рядом с тобой в пустой комнате и смотрит в глаза, не моргая.

Инга замерла. Звук вошёл в неё раньше, чем она осознала, что встала. Он не был громким — он был липким, как смола, заполняющая уши. Она чувствовала, как вибрирует воздух, как игла ползёт по винилу, оставляя на нём невидимый след, и этот след оставался теперь на её коже.

Абрам побелел. Не просто побледнел — именно побелел, словно краска ушла с его лица, оставив лишь известковую бледность, как у статуи, которую только что извлекли из земли.

— У нас нет граммофона, — прошептал он. Губы его двигались, но голос принадлежал кому-то другому — ребёнку, понявшему, что темнота не отступит. — На яхте нет пластинок. Я запретил. Лилия… она не выносила эту музыку. Говорила, что «Зимний путь» — это венок смерти. Что эти песни — как пальцы, тянущиеся к горлу из могилы. — Он сглотнул. — Я обещал ей, что на моей яхте никогда не зазвучит Шуберт. Никогда…

Инга выскользнула в коридор. Узкое пространство, обшитое светлым деревом, с ровно горящими лампами. Звук усиливался с каждым шагом, она шла на него, как на маяк сквозь туман, и в голове билась одна мысль: «Кто и зачем?»

Пластинка играла из малой гостиной — той самой, где Лилия любила читать по вечерам. Где на столе до сих пор стояла её чашка с трещиной на ручке — подарок Кати, сделанный в школе искусств, нелепый и кривой, но бесконечно дорогой. Дверь была приоткрыта — тонкая полоска темноты, в которой мерцал тёплый янтарный отсвет.

Инга толкнула дверь плечом — не как детектив, входящий на место преступления, а как человек, который врывается в комнату, где кто-то умирает. Никого. Только граммофон на столе — старинный, с медным раструбом, покрытым патиной времени, с деревянным корпусом, украшенным изящными вензелями. Он стоял там, где Лилия ставила свои книги, и казался хищным цветком, раскрывшимся, чтобы выдохнуть яд. Игла ползла по чёрному диску, и из раструба лился тот самый ледяной голос: «Fremd bin ich eingezogen, fremd zieh' ich wieder aus». «Чужим я пришёл сюда, чужим ухожу я вновь».

Инга приблизилась. Пол под её ногами не скрипнул — яхта слишком хороша для таких мелочей. Рядом с граммофоном лежал конверт — старый, потрёпанный, с пожелтевшими краями. Немецкие надписи готическим шрифтом. Она перевернула пластинку: «Winterreise, D. 911, Franz Schubert. Aufnahme 1933».