Нежная королева

Юрий Танчев

Нежная королева

Глава 1. Пристань прошлого

Солнце в это утро не просто светило, а пылало, разливая тепло по зеркальной глади Средиземного моря. Частный детектив Инга Ярцева стояла на пирсе порта Монако, щурилась от ослепительного блеска воды и ловила себя на мысли, что её тело помнит совершенно иные ощущения. Россия, с её прохладными туманами и колючими ветрами, осталась за четырьмя часовыми поясами. Но не покидала душу верность северному небу, пронизывающему холоду и серым дням, знакомым с детства.

Здесь же, на Лазурном Берегу, даже воздух оказался другим — солёным, сладковатым, пропитанным дорогим кремом для загара и чьей-то беззаботной жизнью, текущей по иным законам. Ветер трепал её короткие тёмные волосы, играл с лёгким платьем — единственной уступкой югу, сделанной в дьюти-фри, потому что дома, в петербургском гардеробе, царили чёрные водолазки и куртки, привыкшие к сырости и умеющие защищать от промозглого воздуха. Платье облепляло колени, словно извинялось за свою неуместность среди этой роскоши и праздности.

«Как я здесь оказалась?» — спросила она себя в сотый раз, и в сотый же раз не нашла вразумительного ответа. Вероятно, всему виной тот смутный зов, который пришёл в письме, написанном знакомым почерком. Вопрос оставался без ответа, повисая в воздухе, как воздушный шар, не желающий улетать. Она перебирала в памяти обрывки недавнего прошлого, но картинка складывалась неполной, будто кто-то намеренно стёр важные детали.

— Мадам Ярцева?

Голос — с идеальным английским произношением и французским акцентом, похожим на намёк — вывел её из задумчивости. Инга обернулась. Мужчина в белоснежном костюме стоял перед ней с той безупречной прямотой спины, которая бывает либо у военных, либо у тех, кто привык подчиняться воле хозяина. Солнечные очки в золотой оправе скрывали глаза, делая его лицо непроницаемым, как фасад дорогого отеля. Улыбка на его лице — вежливая, отрепетированная, принадлежащая хорошо обученному персоналу — как бы говорила: «Я здесь, чтобы вам услужить, но не задавайте лишних вопросов, ибо ответы могут вам не понравиться».

— Капитан Батист, — представился он, чуть склонив голову в знак приветствия. — Господин Романович просил встретить вас и проводить на борт.

Он указал на причал, где на лёгкой волне покачивалась конечная цель перелёта – великолепная огромная яхта, сверкающая белизной на фоне бирюзовой воды. Инга повидала немало дорогих игрушек за годы своей работы: особняки, которые пахнут кровью — запах не выветривается, въедается в мрамор и паркет, становясь частью интерьера; замки с привидениями, где настоящие монстры носили человеческие лица и прятались за фасадами респектабельности; частные самолёты, в салоне которых наследники умирали быстрее, чем успевали завещать состояние. Но эта яхта была прекрасна особой, холодной красотой: семьдесят метров белоснежной стали, тиковое дерево, три палубы и вертолётная площадка на носу. А для тех, кому мало моря, бассейн на корме. Вода в нём переливалась бирюзой и казалась теплее морской, словно сама природа проиграла битву с инженерией. Название шло золотыми буквами на чёрной полосе у ватерлинии: «Tendre Reine», вычурное и мелодичное.

— Впечатляет, — сказала Инга, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — «Нежная королева» — удачное название.

Слова вышли сухими, как песок, потому что внутри, под рёбрами, шевельнулось нехорошее — то самое профессиональное чутьё, которое не обманывало никогда: слишком красиво, слишком богато, слишком много блеска для обычной семейной встречи. Всё это сияние под знаком «слишком» казалось декорацией, за которой скрывалось нечто тёмное и липкое.

— Господин Романович любит производить впечатление, — капитан улыбнулся шире и протянул руку, чтобы помочь подняться по трапу.

— Может быть, — ответила Инга, ступая на палубу и чувствуя под ногами надёжную твёрдость дорогого дерева. — Я его двадцать лет не видела. Люди меняются…

Капитан ничего не ответил. Только усмехнулся уголком губ — коротко, почти незаметно, но Инга уловила этот жест и поняла его безошибочно. Ясное дело, что Абрам Романович не изменился ни на йоту, несмотря на годы, состояния и грандиозные проекты. Он оставался тем же сложным, противоречивым человеком, которым был когда-то.

***

Она знала его ещё в университете, на юридическом факультете, где они оба «грызли гранит науки» — избитая фраза, но так и было на самом деле. Общежитие с не очень чистыми лестничными клетками, запах дешёвого табака, смешанный с ароматом растворимого кофе, и бесконечные споры о природе права — до хрипоты, до трёх ночи, до момента, когда кто-то не бросал уставшим голосом: «Кант всё равно переиграл бы Гегеля». Абрам Романович — тогда просто Абраша — был самым странным и запоминающимся человеком на их курсе. Сын инженера и библиотекарши, он носил потрёпанные свитера, такие старые, что нитки торчали во все стороны, как усы у кота, создавая образ этакого рассеянного профессора. Но при этом цитировал Канта на немецком, не заглядывая в шпаргалку, и с лёгкостью оперировал философскими категориями, которые другим давались с трудом. И всегда — Инга до сих пор не понимала, каким образом — угощал вечно голодных однокурсников бутербродами с икрой, которые таинственным образом появлялись в его старом рюкзаке, будто по мановению волшебной палочки.

Она помнила его руки. Длинные, тонкие пальцы, с аккуратными ногтями — такие часто бывают у хирургов или музыкантов. Они порхали над страницами учебников, оставляя на полях рисунки — забавные карикатуры на преподавателей, иногда мрачные, почти готические, но всегда точные и выразительные. Помнила его смех — громкий, раскатистый, заразительный, он смеялся, будто знал какую-то вселенскую шутку, которую никто больше не слышал, и этот смех поднимал настроение всем вокруг. И помнила, как он исчез: на пятом курсе, перед самым дипломом, он сказал коротко: «Уезжаю к дальним родственникам в Израиль». И всё. Больше о нём никто ничего не слышал, его имя исчезло из студенческих чатов и общих воспоминаний, словно его и не существовало.

А через десять лет его имя замелькало в финансовых рейтингах: строительство, нефть, газ. Потом IT-сектор, стартапы, которые взлетали до небес. Затем космос — шутка ли, частная компания Романовича запустила на орбиту три спутника связи, сделав его имя известным далеко за пределами деловых кругов. Абрам стал Абрамом Марковичем. Миллиардер с европейской пропиской, филантроп, коллекционер современного искусства, владелец трёх футбольных клубов, которые неизменно проигрывали — но он продолжал их содержать с упорством, достойным лучшего применения. Как-то в случайном интервью его спросили: зачем вам эти убыточные клубы? Он ответил, с улыбкой глядя в камеру: «Любовь к проигравшим — единственная любовь, которая чего-то стоит…» Инга, прочитав это, тогда усмехнулась, подумав: «Сентиментальный чудак, каким и был в молодости».

Но именно этот сентиментальный бизнесмен прислал ей письмо три недели назад — обычный конверт, без важных гербовых печатей, без логотипов его компаний, даже без обратного адреса, словно он не хотел оставлять следов. Внутри лежала визитка с координатами яхты. И одна фраза, написанная от руки. Тем же нервным, торопливым почерком, каким он когда-то конспектировал лекции по римскому праву — торопливо, с нажимом, будто боялся, что бумага сгорит раньше, чем он успеет высказаться.

«Инга, мне нужна твоя помощь. Не как миллиардеру — как человеку, который в беде. Приезжай. А.»

Она долго смотрела на этот клочок, словно надеялась найти скрытый смысл. Вспоминала его молодое лицо, не тронутое славой и деньгами, его горящие глаза и вечный энтузиазм. И почему-то не смогла отказать.

Почему? — спросила она себя тогда, упаковывая чемодан.

Почему? — спрашивала сейчас, стоя на палубе его роскошной яхты... Ответа не было, было только чувство — смутное, тревожное, похожее на эхо шагов в пустом коридоре, которое становилось всё громче с каждой минутой.

***

— Прошу за мной.

Капитан Батист провёл её через главный салон «Нежной королевы», напоминающий музей современного искусства, по ошибке совмещённый с пятизвёздочным отелем: белые кожаные диваны, стерильные, как операционная, столики из чёрного оникса, холодные и зеркальные, в них отражался потолок с хрустальной люстрой. На стенах висели картины, каждая из которых стоила больше, чем её квартира вместе с загородным домом в России: Хёрст — с его формальдегидными акулами, Кунс с его блестящими скульптурами и даже один ранний Бэкон — мрачное, вывихнутое пятно среди всего этого сияния, крик боли и ужаса в царстве роскоши. «Его оставили нарочно, — подумала Инга, — чтобы никто не забывал: красота — это только маска, под которой скрывается бездна…»

— Абрам Маркович ждёт вас на верхней палубе, — капитан открыл дверь лифта, отделанного зеркалами и полированным деревом. — Он просил извинить, что не встретил сам. У него гости.

— Гости? — Инга подняла бровь, удивлённая таким поворотом. — Он говорил, что будет только семья.

Батист пожал плечами, жест, который мог означать всё что угодно: от «я всего лишь капитан» до «вы и представить себе не можете, во что ввязались». Лифт поднялся на третью палубу беззвучно, и двери открылись, выпуская Ингу под открытое небо. Она ожидала увидеть вечеринку с шампанским рекой, диджеем за пультом и беззаботными лицами людей, которым нечего скрывать. Вместо этого на верхней палубе царила тишина — неестественная, натянутая, как струна за секунду до того, как лопнуть, разрезая воздух. Посреди палубы, под белым тентом, стоял длинный стол, накрытый на десять персон. Серебро, фарфор, хрусталь — всё идеально, всё на месте, всё ждёт, но никто не сидел за этим столом. Гости — человек шесть, а может, семь — разбрелись по палубе небольшими группками, говорили вполголоса, и их голоса сливались в негромкий, но тревожный гул. Инга уловила в шёпоте страх. Он пах горечью и тишиной, когда люди отводят глаза и кусают губы. Она начала автоматически изучать окружающих, сканируя взглядом лица, жесты, позы — потому что эта привычка у детектива въедается прочно, как инстинкт.

Женщина в ярко-красном платье, с идеальным маникюром и глазами загнанной лани — лет сорока, блондинка, явно нервничающая. «Сестра? — подумала Инга. — Или жена? Нет, жена мертва. Значит, сестра или бывшая невестка». Мужчина в полотняном костюме, лысеющий, с мясистым носом, который когда-то был красивым, а теперь обвис, как перезрелая груша, с дорогими часами на запястье. Он то и дело их поправлял, будто проверял, не остановились ли, не сбились ли с хода. «Бывший партнёр, — всплыло в памяти Инги из досье, которое она бегло просмотрела перед вылетом. — Тот самый, с контрабандой, который чудом избежал тюрьмы». Девушка лет двадцати двух, высокая, худая, платиновые волосы, лицо модели — то есть лицо, которое ничего не выражает. Возможно, потому что выражать что-либо слишком опасно. Взгляд пустой, устремлённый куда-то за горизонт, в точку, которую видит только она. «Марика», — поняла Инга. — «Дочь от первого брака». Парень чуть постарше на вид — лет двадцать пять, в футболке с черепом, татуировка на шее — какая-то бессмысленная вязь, которую молодые люди набивают, чтобы казаться опаснее, чем они есть. Он нервно прокручивал телефон в пальцах, хотя сети, судя по его лицу, не было уже давно. «Артём, сын Регины. Рок-звезда, не взявший толком ни одного аккорда, прожигатель жизни».

И отдельно, у самого борта, спиной к остальным, стоял мужчина в белом льняном костюме. Широкие плечи — такие не покупают в дорогих бутиках, их наживают годами ответственности и принятых решений. Седая шевелюра — густая, непокорная, бросающая вызов времени. Осанка человека, привыкшего, что мир подстраивается под него — но не потому, что он эгоист, а потому, что иначе мир развалится на части. Он смотрел на море, неподвижный, как статуя, и в этой неподвижности было что-то монументальное, почти статуарное.

— Абрам? — позвала Инга, подходя ближе.

Он обернулся, и Инга на секунду растерялась. Потому что перед ней стоял не тот Абрам, которого она помнила. Конечно, двадцать лет — не шутка: возрастные морщины, седина в бороде, чуть обвисшие плечи — всё это она ожидала увидеть. Но изменения оказались глубже. Изменилось что-то в глазах — в их выражении. Раньше в них всегда горел притягивающий внимание огонь, когда он говорил о серьёзных вещах — о смерти, о деньгах, о предательстве — тот самый огонь, который Инга про себя называла «студенческим безумием». Сейчас огонь погас, и появилась усталость — такая глубокая, будто человек нёс на плечах невидимый груз — и нёс его слишком долго, слишком тяжело, и уже забыл, каково это — идти налегке, не оглядываясь на ношу.

— Инга, — голос дрогнул, низкий, чуть хрипловатый, таким голосом говорят люди, которые слишком много молчали и носили в себе секреты. — Спасибо, что приехала.

Он сделал шаг вперёд и обнял её: не церемонно, не так, как обнимают деловых партнёров или неудобных родственников, а по-человечески крепко, почти по-родственному, с той теплотой, которую невозможно подделать. И от него пахло не дорогим парфюмом, которым наверняка были пропитаны его костюмы. Пахло морем — солёным, настоящим, пахло деревом — тиком палуб, и чуть-чуть табаком — тем самым, дешёвым, который он курил на пятом курсе, когда они сидели на подоконнике и спорили до хрипоты о природе добра и зла. «Как тогда», — подумала Инга, — «всё осталось, как тогда». Но это было неправдой, потому что между ними пролегли годы и деньги, а теперь ещё, вдобавок, смерть жены и тень убийцы.

— Принимаешь на борт гостей из прошлого? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал. — Что случилось? Зачем я здесь? Твоё письмо было слишком кратким.

Абрам отстранился, оглянувшись на гостей — но те делали вид, что не смотрят, хотя смотрели все, даже девушка с пустым взглядом на секунду вернулась из своей дали. Он взял Ингу под локоть — жест собственнический, почти умоляющий, как будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе.

— Пойдём в кают-компанию. Там поговорим.

Он повёл её к двери, но на полпути остановился и сказал — не глядя на неё, глядя куда-то внутрь себя, в ту самую точку, где живут самые страшные воспоминания:

— Знаешь… я построил эту яхту пять лет назад. Назвал в честь жены «Нежной королевой». Думал, мы будем плавать по всему миру, будем счастливы, как в сказке.

Пауза. Тяжёлая, как мокрый песок, который забивается в лёгкие и мешает дышать.

— А теперь она мертва, Инга. И меня хотят убить.

Инга замерла на месте, переваривая услышанное. Ветер донёс с палубы обрывок чужого разговора — женский смех, неестественно громкий, слишком нарочитый, чтобы быть искренним, и мужской голос, оборвавший его на полуслове, резко, будто ножом по горлу. Этот смех был неправильным, фальшивым, как декорации в дешёвом театре.

— И кто? — спросила она, стараясь сохранить профессиональное спокойствие.

Абрам посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было то, что она не ожидала увидеть у человека, который запускает ракеты в космос и управляет миллиардными империями. Не страх, не ярость, не отчаяние… что-то другое, что-то, от чего у Инги похолодело в груди: беспомощность. Невероятное состояние для человека, привыкшего контролировать всё вокруг, но вдруг обнаружившего, что не контролирует ничего.

— Кто-то из них, — он кивнул в сторону гостей, которые снова зашептались, сбиваясь в те же бессмысленные кучки. — Кто-то из тех, кого я пригласил на эту проклятую регату. Моя семья, Инга. Мои дети. Моя сестра. Мой лучший друг. Один из них — убийца. Я не знаю, кто. И боюсь, что к утру следующей жертвой стану я. — Его голос сорвался, и он замолчал, сглатывая ком в горле.

Инга перевела взгляд на палубу. Солнце безжалостно высвечивало каждую морщину, каждую фальшивую улыбку, каждый грех, который люди прятали под дорогой одеждой и масками благополучия. Они стояли там, в своих тайнах, в своей лжи, в своём страхе, и казались такими маленькими и жалкими в своей уязвимости. «Люди, — подумала Инга с горечью. — Всегда люди. Никакие монстры не сравнятся с тем, что человек способен сделать с человеком».

— Абрам, — сказала она медленно, взвешивая каждое слово, — ты что, не вызывал полицию, не связался с береговой охраной?

Он криво усмехнулся — той самой усмешкой, которую она помнила с университетских времён: самоироничной и чуть безумной усмешкой человека, который слишком хорошо знает, что мир несправедлив, и давно перестал ждать, что это изменится в лучшую сторону.

— Мы в море, Инга. Мы вышли вчера утром. А сегодня ночью на яхте вдруг сдохла рация. Спутниковый телефон тоже молчит. Капитан говорит, что это случайность, технический сбой, но я не верю ни единому его слову. — Он сделал паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем во всех предыдущих словах, вместе взятых. — Мы в ловушке, Инга. И единственный, кому я доверяю — это ты.

Она посмотрела на море: бирюзовое, ласковое, бесконечное, манящее своей красотой и кажущейся безмятежностью. Под ним не было дна — ни буквально, ни фигурально, и это отсутствие дна пугало больше, чем самые глубокие тайны. «Знакомая история, — подумала Инга. — Замкнутое пространство. Десять подозреваемых. Ни одного свидетеля, кроме убитого и убийцы. И я — единственная, кто не входит в список ни жертв, ни подозреваемых, посторонний наблюдатель, который должен распутать этот проклятый клубок…»

— Хорошо, — сказала она, принимая решение. — Рассказывай всё и с самого начала, не пропуская ни одной детали. Даже если она кажется тебе неважной или самоочевидной.

Абрам кивнул, его лицо на мгновение расслабилось — он явно почувствовал облегчение от того, что не один, что рядом есть тот, кому можно доверить правду… или то, что кажется правдой. Он открыл дверь в кают-компанию, и они шагнули внутрь, оставляя за спиной солнце, море и шепчущихся гостей.

— Садись, — сказал он, указывая на мягкое кожаное кресло. — Разговор будет долгим.

Инга шагнула внутрь, где солнце светило по-прежнему ярко через иллюминаторы, заливая помещение светом. Но ей вдруг стало холодно. Этот холод она знала слишком хорошо своим профессиональным чутьём: холод преступления, которое ещё не совершено, но которое уже дышит в затылок своим злым дыханием. В её сознании живёт память о всех трупах, которые видела за свою карьеру, о всех следовательских протоколах, которые заполняла, о всех убийцах, которых ловила — и о тех, которых не поймала никогда, и это чувство вины преследовало её по ночам.

За её спиной захлопнулась дверь, отрезая их от внешнего мира. На палубе кто-то заплакал — тихо, надрывно, по-детски, так плачут, когда уже не могут терпеть, но ещё не научились просить о помощи, потому что боятся показаться слабыми. А яхта «Нежная королева» мерно покачивалась на волнах, и в этом покачивании было что-то колыбельное и одновременно кладбищенское, успокаивающее, но и пугающее.

«Добро пожаловать в ловушку, — сказала себе Инга. — Выхода нет. Осталось только выяснить, кто из них — убийца. И кто будет следующим… не исключено, что я сама, если буду слишком близка к разгадке…»

Она села напротив Абрама, положила руки на полированный стол, чувствуя прохладу дерева, и приготовилась слушать. Тишина за стенами каюты была плотной, как вода, но Инга знала: очень скоро эта тишина лопнет, и тогда начнётся самое страшное. Она смотрела на старого друга, пытаясь увидеть в нём того студента, который спорил о Канте, но видела только уставшего, загнанного в угол человека, который просил о помощи. И она не могла ему отказать, потому что двадцать лет назад он был её другом, а теперь — единственным, кто мог рассказать правду.

Глава 2. Зимний путь под летним небом

Белая кожа кресел в кают-компании «Нежной королевы», конечно, не пахла больницей. Стерильность здесь была не чистотой операционной, а отсутствием жизни — каждая отполированная поверхность отражала не свет, а собственную пустоту. Панорамные иллюминаторы превращали Средиземное море в декорацию: слишком синее, слишком статичное, словно его нарисовали для театра, где все актёры уже забыли свои роли. Стол из полированного дерева, рассчитанный на дюжину персон, казался немного сиротливым. Он помнил шум, которого теперь не было.

Инга смотрела на Абрама сквозь эту полированную красоту. Он сидел напротив, но расстояние между ними измерялось не метрами, а тем, что повисло в воздухе и не находило слов — недосказанностью. Она молчала. Не потому, что нечего было спросить, а потому, что знала: главное всегда прячется не в фразах — в том, как человек сжимает подлокотник кресла сильнее необходимого, словно пытаясь выдавить из него что-то существенное. В паузе между словами, где проступает дрожь, которую уже не спрятать за выверенным тоном.

Трагедия случилась полгода назад. Срок, достаточный, чтобы острая боль притупилась, но слишком короткий, чтобы рана затянулась. Лилия — «Нежная королева», мать его троих детей, жена — упала с каменной лестницы виллы под Ниццей. Ступени, увитые плющом, запомнили последний звук её шагов — и больше ничего. Местная полиция квалифицировала случившееся как несчастный случай: слишком много шампанского в бокале, скользкая поверхность после дождя — удобный набор обстоятельств, чтобы закрыть дело без лишних вопросов.

Абрам не поверил тогда, не верил и сейчас. Инга читала это по его лицу — по тому, как дёрнулся кадык, когда он произнёс имя Лилии. Но доказательств не было. Только тишина в доме, где прежде звенел смех. Только пустое кресло во главе стола. Только вопросы, повисшие в воздухе, как пыль после того, как выключили свет.

А потом начались странности. Сначала мелкие, почти незаметные — их можно было списать на паранойю. Но паранойя имеет свойство подтверждаться.

— Мне стали угрожать, — сказал Абрам, и голос его едва не сорвался в середине фразы. Он расхаживал по каюте: метр туда, метр обратно, каждый шаг отмеряя с болезненной точностью. — Приходили письма. Сначала — обычная грязь, тот сор, которым трусливые люди швыряются из-за угла. А потом… появились детали. — Он остановился, прижав пальцы к вискам. — Они знали, что Лилия не притрагивалась к шампанскому в тот вечер. Это был сок. Гранатовый сок. Она всегда пила только его — боялась потерять контроль.

Он говорил, а Инга смотрела на его руки. Длинные пальцы сплелись в замок, костяшки побелели. Она видела это напряжение, которое он так старательно прятал за спокойным тоном, и понимала: он врёт. Не о самом факте — о том, что не знает, кто это сделал. Или знает, но боится произнести имя вслух.

— И ты решил собрать всех на яхте? — спросила она.

— Я объявил семейную регату. — Абрам усмехнулся горько, с привкусом пепла. — Сказал, что хочу почтить память Лилии. Исполнить её мечту — обойти Корсику и Сардинию. Она всегда говорила: «Море — единственное место, где нет дверей. Я люблю места, где можно дышать». — Он замолк на мгновение, и его кадык дёрнулся, как поплавок на тёмной воде. — Приехали все. Даже те, кто клялся, что скорее перегрызёт глотку, чем сядет за один стол с остальными. Я думал: замкнутое пространство заставит убийцу выдать себя. Глупо, да?

— Рискованно, — поправила она. В её голосе не было осуждения — только констатация. — Кто на борту?

Абрам выдохнул. Долго, шумно, как человек, который выпускает последний воздух перед тем, как нырнуть в ледяную воду.

— Ян, мой сын. Тридцать лет. Смотрит на меня так, будто я запер его в клетке. Говорит про европейские активы, а в глазах — счёт: сколько я ему должен за то, что родил. — Абрам усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Дочь Катя заперлась в мастерской после смерти матери. Рисует. Говорят, она рисует Лилию. Но я не видел этих картин — боюсь, что там не лицо, а знак вопроса...

Он замолчал, собирая мысли, словно рассыпанные чётки.

— Марика, дочь от первого брака. Двадцать два года. — Его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Та блондинка, что стояла на палубе. Она была на верхней площадке лестницы, когда Лилия поскользнулась, и видела, как мать падала. Но она молчит. Отказывается говорить об этом, а в глазах у неё пустота — не боль, не страх, не вина. Просто пустота, словно кто-то выжег внутри всё дотла.

— А остальные? Женщина в красном, мужчина с часами?

— Регина, моя сестра. — Абрам поморщился, и в этом жесте проступила старая, застарелая боль. — Младше на десять лет. Всю жизнь живёт за мой счёт и ненавидит меня за это. Я даю — она берёт. Я даю больше — она ненавидит сильнее. Каждое моё одолжение — зеркало, в котором она видит свою несостоятельность. А она не умеет смотреть в зеркала. — Он покачал головой. — Её муж, Семён, тот, с часами. Бывший партнёр. Я прикрыл его, когда он прокололся на контрабанде. Вытащил из ямы, откуда обычно не возвращаются. Думал: родственник, нельзя бросать. — Абрам усмехнулся сухо, без тени веселья. — Благодарности не дождался. На прошлый Новый год он сказал мне, будучи пьяным: «Ты меня спас, Абрам, чтобы было, об кого ноги вытирать».