Жажда мести

Порты контролируют Гамбино. Тридцать лет назад отжали и теперь держат за яйца каждого, кому нужно что-то провезти. Оружие, контрабанда — всё идёт через них. Хочешь работать на восточном побережье — плати.

Я хочу.

Отец, стратег хренов, решил, что отправлять наследника Калабрези в логово врага — отличная идея.

«Ты должен учиться, Марчелло. Вести переговоры. Покажи им, что мы не боимся».

Я не боюсь, папуль. Я просто ненавижу тратить время на этих козлов. Но тебе не объяснишь. Тебе лишь бы отправить меня подальше, чтобы ты мог спокойно дышать.

— Шеф, — Санти кивает на вывеску порта. — Приехали.

— Вижу.

— Встреча в администрации. Третий этаж. Лоренцо Гамбино уже ждет.

— Надеюсь, он хотя бы кофе сварил приличный. После такого перегона мне нужно что-то, что вернёт меня к жизни.

Санти усмехается, но быстро прячет улыбку. Знает, что я не в настроении шутить. Он вообще много знает. Санти со мной больше десяти лет, и за это время ни разу не задал лишнего вопроса. Просто делает свою работу. Охраняет, возит, иногда слушает, когда мне надо выговориться. За это я его и ценю.

Выхожу из машины. Охрана рассредоточивается у входа — двое остаются снаружи, ещё двое идут со мной. Санти рядом. Потому что в этом районе даже днём можно получить пулю просто за красивый костюм.

Здание администрации — типичная нью-йоркская коробка. Стекло, бетон, пластик. Лифт пахнет дезинфекцией, как в больнице. Третий этаж, длинный коридор, дверь в конце.

Охрана Гамбино у входа. Два амбала, смотрят так, будто я уже должен им денег. Проверяют, кивают.

Открываю дверь.

Комната переговоров безликая до безумия. Длинный стол, стулья с высокими спинками, на стенах — фотографии порта в разные годы. У окна, спиной ко мне, стоит высокий мужчина в идеальном светло-сером костюме. Смотрит на воду. Картинная поза, блядь. Как будто он здесь хозяин жизни, а я так — пришёл просить милостыню.

— Марчелло Калабрези, — говорит, не оборачиваясь. Голос спокойный, с лёгкой иронией. — Заходи. Любуюсь видом. Ты же не против?

— Мне насрать, чем ты любуешься, Лоренцо. Давай к делу.

Он оборачивается.

Щегол. Светлые волосы зачёсаны назад, голубые глаза, улыбка вежливая, как у продавца в бутике. Костюм сидит идеально — даже после целого дня не помялся, сволочь. И взгляд... ни капли страха. Только любопытство. Как у кота, который играет с мышью перед тем, как сожрать.

— Кофе? — кивает на кофемашину в углу. — Свежемолотый. Доставляют прямиком из Неаполя.

— Чёрный. Без сахара.

Он наливает сам. Подаёт чашку. Рука не дрожит. Взгляд прямой, хотя просто сквозит презрением. Или мне кажется? Наверное, не кажется. Он бастард, но всё же Гамбино. Для них мы — враги.

Садимся за стол.

— Сам капо Филадельфии, — Лоренцо откидывается на спинку, рассматривает меня, как насекомое под микроскопом. — Лично. Я польщён. Но где же твой отец? Я готовился к встрече с боссом.

Усмехаюсь. Ну конечно. Ждали папочку.

— А я рассчитывал поговорить с капо Нью-Йорка. Но, видимо, Вито занят более важными делами. Чем же он там занимается? Считает деньги? Или прячется от тех, кому должен?

Лоренцо улыбается. Тонко, одними уголками губ.

— Мой брат не прячется, Марчелло. Он просто не разменивается на визиты наследников. Когда придёт твой отец — поговорит с ним. Если тот, конечно, доживёт. Говорят, он неважно себя чувствует в последнее время.

— Мой отец прекрасно себя чувствует. Спасибо, что интересуешься.

Пауза. В комнате тихо, только кондиционер гудит. Мы смотрим друг на друга. Я представляю, как достаю пистолет и простреливаю его красивую морду. Прямо между этих голубых глаз. Кровь зальёт белоснежную рубашку, он сползёт по стулу, и эта его вежливая улыбка наконец исчезнет.

— Тяжело быть наследником, — говорит он задумчиво. — Отец вечно недоволен, сестра... У тебя же есть сестра? Беатриче, кажется? Тоже, наверное, норовит урвать кусок пожирнее.

— Моя сестра не лезет в дела семьи, — прозвучало грубее, чем я ожидал. Ну а чего он хотел?

— Ах да, она же у тебя бухгалтер. — Лоренцо делает глоток кофе. — Я слышал, она даже на люди не выходит без своих дурацких очков. И кардиганов, скрывающих всё, что можно скрыть.

Внутри всё закипает. Если бы мы были не за столом переговоров, я бы уже вырвал ему язык. Но мы приехали заключить сделку. И я улыбаюсь.

— Ты, я смотрю, хорошо осведомлён о моей семье. А я о твоей — не очень. Что там у вас? Старший — псих, младшая — дура? Говорят, Николетта продолжает спускать состояние в бутиках.

Лоренцо смеётся. Вживую. Заразительно даже. А должен был бы разозлиться.

— О, Николетта — это отдельная песня. И чего только не простишь сестре за красивую мордашку, верно? — он делает вид, что задумывается. — Хотя, откуда тебе знать

Я сжимаю чашку. Костяшки белеют. Фарфор жалобно поскрипывает. Лоренцо замечает. Улыбается шире. Ему нравится меня бесить. Он получает от этого удовольствие. Нужно заканчивать этот фарс, пока я не превратился в чудовище и не развязал войну, которая нахрен никому не нужна.

— Давай к делу, — говорю я ровно, ставя чашку на стол. — Мне нужен доступ к порту. Контейнеры будут доставлять раз в месяц. Товар — медицинское оборудование. Легально, с документами.

— Легально? — он приподнимает бровь. — С каких пор Калабрези возят легально?

— С тех пор, как мы открыли клиники и фонды. А ты, я смотрю, не следишь за новостями. Или твои информаторы плохо работают.

— Слежу. Просто не верю.

— Это твои проблемы. Цена?

Лоренцо ставит чашку. Смотрит на меня в упор. Теперь он серьёзен. Игра закончилась, начался бизнес.

— Двадцать процентов.

— Десять.

— Восемнадцать.

— Двенадцать. И я подумаю, не начать ли мне искать другие каналы.

— Других каналов нет, Марчелло. Ты же знаешь. На всём восточном побережье порты наши.

— Значит, мне придётся их создать. Ты же не хочешь новых конфликтов?

Он молчит. Долго смотрит. Потом достаёт пачку сигарет, протягивает мне.

— Я не в настроении для перекура.

— Зря. Нервы у тебя ни к черту.

Закуривает сам. Выдыхает дым в потолок. Следит за ним глазами, будто там написано решение.

— Пятнадцать. Это последнее слово. И мы гарантируем сохранность. Никто не тронет твой груз на нашей территории.

— Четырнадцать. И я согласен.

— Четырнадцать с половиной, — он слегка улыбается, прищурившись. — Чтобы я выглядел прилично перед своим братом.

Усмехаюсь. Торгуется, гад. Но умеет. Не пережимает, не ломается. Знает цену.

— Идёт.

Встаём. Пожимаем руки. Его ладонь сухая, твёрдая. Рука убийцы, в гребаной перчатке вежливости. Интересно, скольких он уже убил? Или предпочитает, чтобы убивали другие? Такие, как он, обычно пачкаются редко.

— Надеюсь, сделка, заключённая с тобой, имеет силу, — говорю холодно. — А то вдруг твой брат решит, что ты не имел права договариваться?

— Имеет, — Лоренцо улыбается. — Вито занят другими вещами. Ему не до порта.

— Чем же?

— Своими демонами. — Он тушит сигарету. — Рад был повидаться, Марчелло. Передавай привет отцу. И сестре. Особенно сестре.

— Сам передашь, если рискнёшь сунуться в Филадельфию.

— Рискну. Обязательно рискну. У нас теперь общий бизнес. Надо будет встретиться, обсудить детали. Может, даже поужинаем. Я знаю отличные места.

Мы смотрим друг на друга ещё секунду. Потом я разворачиваюсь и выхожу.

В коридоре выдыхаю.

Ну и день.

— Всё в порядке, шеф? — Санти косо поглядывает на дверь, будто за ней сам дьявол.

— Да. Пошли отсюда.

В машине молчу минуты три. Смотрю в окно на портовые краны. Мы выруливаем с территории порта и Нью-Йорк снова встречает нас пробками.

— Иногда я думаю, — говорю вполголоса, — проще было бы жениться на ком-то из Гамбино, чем платить им за порт.

Санти косится на меня.

— На ком, шеф? На Вито?

— На Николетте

Санти молчит. Ждёт, что я скажу дальше.

— Но нахрен, — усмехаюсь. — Жена — это ответственность. А жена из Гамбино — это шпионка в моём доме. Лучше сразу себя кастрировать.

Санти выдыхает и я вижу как на его лице появляется едва заметная улыбка.

Как только въезжаем в Филадельфию, звонит телефон. Беатриче. Будто чувствует, что я вернулся.

— Ты где? — голос сестры напряжённый.

— В пути. Только что из Нью-Йорка.

— Как прошло?

— Нормально. Четырнадцать с половиной.

Она выдыхает и я почти вижу, как она сдавливает переносицу пальцами. Дурацкий жест.

— Дорого. Отец будет недоволен.

— Знаю. Но выбора нет.

В её голосе появляется злость.

— Отец отправил тебя в логово врага, чтобы ты там договаривался, как мальчик на побегушках. Он специально нас разводит, Марчелло. Чтобы мы не стали угрозой для него.

— Я знаю, Беа.

Смотрю в окно. Мы проезжаем мимо небоскрёбов Liberty Place.

— Санти, тормозни у башни, — говорю вполголоса, прикрыв динамик.

Он сбрасывает скорость. Беатриче в трубке вздыхает.

— Только не говори, что пойдёшь сейчас вытрясать душу из своей подстилки.

— Беа...

— Фу, Марчелло. Мне противно.

— Ты бы лучше тоже сняла напряжение. Выдохнула.

— Напряжение я сниму в зале. Ты главное не повесь на себя сифилис.

— Стерва. — усмехаюсь. — Дорогая моя сестра, у тебя язык острее моего ножа.

— Предохраняйся, придурок. И не задерживайся. Отец ждёт.

Она отключается и я выхожу из машины.

Лифт пахнет дешевым освежителем и чужими духами. Нажимаю пятнадцатый. Зеркало напротив показывает уставшую рожу в помятом костюме. Галстук съехал, под глазами тени. Красавец, блядь.

Анна, моя умная, исполнительная ассистентка, ведет все мои легальные дела — фонды, документы, благотворительность. Три раза в неделю она делает кое-что еще. Иногда четыре. Зависит от того, насколько хреновый был день.

Никаких чувств. Никаких эмоций. Никаких «а давай сходим на ужин». Просто работа и разрядка. Я плачу ей столько, что она могла бы купить небольшую квартиру в центре. Ей этого достаточно.

Надеюсь.

Вхожу без стука.

Офис непримечательный — стекло, хром, бежевые стены. Солнце бьет в окна, пыль танцует в лучах. Она сидит за столом, что-то печатает, склонив голову. На ней строгая юбка-карандаш, белая блузка, туфли-лодочки на тонком каблуке. Волосы стянуты в тугой пучок, на губах розовая помада — дурацкий цвет, но ей идет.

Услышав шаги, она поднимает голову. В глазах — удивление. И радость. Слишком много радости, мать ее.

— Марчелло! Ты не предупредил, я бы...

— Запри дверь.

Она встает, идет к двери. Я смотрю, как двигаются бедра под тканью. На каблуках ноги выглядят еще длиннее. Пальцы сами сжимаются в кулак. Мысленно я уже там, внутри нее, выбиваю все дурь из своей головы. Она щелкает замком, поворачивается, прислоняется спиной к двери. Грудь вздымается чаще. Глаза блестят.

— Тяжелый день? — спрашивает тихо, чуть охрипшим голосом. Знает, что это мне нравится.

— Подойди.

Она подходит. Медленно, будто дразнит. Останавливается в полушаге — достаточно близко, чтобы я чувствовал запах ее духов, и достаточно далеко, чтобы тянуться. Глупая игра. Я беру ее за затылок, сжимаю волосы в кулак, притягиваю к себе. Целую жестко, требовательно, врываясь языком. Без нежности. Без прелюдий. Она отвечает — языком, губами, прижимается всем телом, пальцы впиваются в мои плечи. Хорошо отвечает, черт возьми. Знает, как надо.

Разворачиваю, толкаю ее к столу. Она упирается руками в столешницу, прогибается в спине, отставляя задницу. Идеально. Юбка задирается, открывая кружево чулок — черное, французское, дорогое. Ждала. Знала, что приду.

— У меня мало времени. Так что никаких разговоров.

— Да, — выдыхает она, и в этом выдохе — готовность на все.

Задираю чертову юбку до талии. Мои пальцы скользят по ее спине, по позвоночнику, чувствуют, как она дрожит. Или мне кажется? Плевать.

Она ждет, дышит часто, смотрит через плечо. В глазах — голод.

Вхожу резко, одним толчком. Она вскрикивает, впивается ногтями в стекло. Я закрываю глаза и просто двигаюсь. Ритмично. Глубоко. Жестко. Выбиваю из себя весь день — Лоренцо с его улыбочкой, проценты, порт, отца.

Анна стонет, что-то шепчет. Я не слушаю. Слова не важны. Важен ритм. Важно, как сжимается все внутри нее, как она подается навстречу. Важно, что с каждым движением голова становится чище. Ярость уходит в нее, оставляя меня пустым.

Она кончает — быстро, судорожно, вскрикивая и расслабляясь. Я даже не замедляюсь. Мне нужно получить свое. Еще несколько толчков — и я взрываюсь, утыкаясь лбом ей между лопаток. Стою так секунду, ловя дыхание. Мышцы дрожат.

Выхожу. Поправляю брюки. Затягиваю ремень.

Она медленно выпрямляется, поворачивается. Щеки горят, губы припухли, помада размазана. Глаза мутные от возбуждения. И в них — надежда. Господи, опять эта надежда. Смотрит на меня, как щенок, который ждет, что его погладят.

— Марчелло...

— Не надо, — голос ровный. Не хочу смотреть ей в глаза, не хочу слышать, что она скажет.

Достаю бумажник. Вытаскиваю несколько купюр — даже не считаю. Кладу на тумбочку. Много. Очень много.

— Купи что-нибудь.

Она смотрит на деньги. Потом на меня. Губы дрожат. Глаза становятся мокрыми — по-настоящему, слезы уже наворачиваются.

— Я не за деньги... — голос срывается, почти шепот.

— Знаю. Поэтому и даю.

Разворачиваюсь и выхожу. Пока не разревелась. Пока не сказала того, что заставит меня чувствовать себя еще хуже.

Дверь закрывается. Щелчок замка. И тишина.

В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Закрываю глаза на секунду.

Что она там говорила? «Я не за деньги»... Блядь. А за что, интересно? За красивые глаза? За то, что я такой замечательный? Мы же договаривались.

Придется искать новую. Опять. Потому что эта начала верить в сказки. Будто я могу быть кем-то другим.

Выдыхаю. Толкаюсь от стены. Иду к лифту.

Четырнадцать с половиной процентов. Лоренцо, сука, выторговал. Хотя мог бы и восемнадцать выбить, если бы надавил. Но не стал. Почему? Потому что умный. Потому что знает, что война никому не нужна. Пока не нужна.

Интересно, Вито реально псих или просто прикидывается? Лоренцо на его фоне просто ангел. Но ангелы, блядь, самые опасные твари в нашем мире.

Лифт приезжает. Захожу. Еду вниз. В ушах звенит от тишины.

Беа права. Отец нас разводит. Специально отправляет меня в Нью-Йорк, а её заставляет сидеть с бумажками. Чтобы мы не встречались, не говорили, не планировали. Боится. Чувствует, что мы сильнее. Что если объединимся — он нам станет не нужен.

А он нам и не нужен. Только Беа пока не готова. Боится сорваться. Боится, что если убьёт ещё раз — крыша поедет окончательно.

Я её понимаю. Но время не ждёт. Отец ищет способы от нас избавиться. Женился даже, хочет новых наследников.

Первый этаж. Двери открываются.

Иду к выходу. Лобби большое, светлое, люди снуют туда-сюда. Кто с кофе, кто с телефонами, кто просто так.

Надо позвать Беатриче к себе. Поговорить. Решить, что делать с отцом. Может, пора уже...

Сильно задеваю кого-то плечом.

— Che cazzo fai? — злой женский голос. — Мудила!

Я замираю. Оборачиваюсь.

Девушка. С пробежки. В леггинсах и топике, на голове бейсболка, в ушах наушники. Уже идёт к лифтам, даже не оглядывается. Волосы тёмные, собраны в хвост. Загорелая кожа. И осанка... такая, будто она здесь хозяйка, а я так — случайный прохожий на её пути.

— Чего? — говорю вслух.

Она не оборачиваясь показывает мне средний палец. Чётко, уверенно.

Вот сука.

Я смотрю ей вслед. Она скрывается в лифте. Даже лица не разглядел толком. Но сказала она... по-итальянски. «Какого хрена делаешь?»

Интересно.

Если бы не надо было срочно к отцу с отчётом, догнал бы. Просто чтобы посмотреть в глаза. Посмотреть, кто эта смелая женщина, которая посылает незнакомых мужиков в лобби.

Хотя... может, и к лучшему. После такого приключения гнев немного отпускает. Даже забавно.

Выхожу на улицу. Сажусь в машину.

— Куда теперь, шеф? — спрашивает Санти.

— К отцу. Пусть порадуется своим победам.

— Все в порядке?

— Да так... — смотрю в окно, на башню. — Девушку встретил. Послала меня нахер.

Санти хмыкает, его брови удивленно поднимаются.

— Красивая?

— Не видел.

— А послала как?

Я качаю головой, усмехаясь.

— Громко.

Он смеётся, параллельно отправляя смс. Я тоже. Хорошо, что он понимает все без лишних вопросов. Машина послушно выруливает на шоссе.

— Санти.

— Да?

— Узнай, кто живёт в этой башне. Все жильцы, офисы, арендаторы. Мне нужен список.

— Уже, босс. К вечеру будет вся информация.

Я киваю.

Филадельфия проплывает за окном. Серый город, серые люди. И где-то там, в этой серости, есть бесстрашная девушка, которая сказала «мудила» так, будто знает меня сто лет.

Хороший день.

Надеюсь, отец его не испортит.

Особняк Калабрези стоит на окраине, в районе, где богатые люди прячутся за высокими заборами от реальности. Два этажа, старый камень, увитый плющом, парк с фонтаном, который зимой не работает. Всё должно выглядеть солидно, дорого, опасно. Все так и выглядит.

Ворота открываются. Охрана узнаёт машину и пропускает внутрь.

Выхожу. Воздух здесь чище, но пахнет всё равно сыростью. И лицемерием.

Внутри всё как всегда. Мраморный пол, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах. Отец считает себя ценителем искусства, хотя не отличает Рембрандта от Ван-Гога. Лестница на второй этаж расходится двумя крыльями. Налево — крыло отца и его новой жены. Направо — моё и Беатриче. Мы там почти не живём, но комнаты держим. Для вида.

Иду на второй этаж. Кабинет отца в конце коридора. Дверь дубовая, тяжёлая. Охрана снаружи кивает. Значит, ждут только меня.

Кабинет выглядит как зал заседаний мафиозного синдиката из плохого кино. Длинный стол из красного дерева, на стенах — портреты предков, которые наверняка воровали не меньше нашего, тяжёлые портьеры на окнах. Пахнет сигарами и полиролью.

За столом — отец. Босс. Эмилио Калабрези. Седеющий, с лицом, которое не выражает эмоций, когда надо, и выражает презрение, когда не надо. Сидит во главе, как паук в центре паутины.

Справа от него — консильери. Винченцо Матерацци. Старый, сморщенный. Лысый череп блестит в свете лампы так, что хочется зажмуриться и никогда больше не видеть этой рожи. Он с отцом ещё с тех времён, когда Калабрези почти ничего не имели. Предан ему, как пёс, и так же опасен.

Слева — Паоло Росси, капо Нью-Джерси. Пятидесятилетний мужик с цепким взглядом и руками, которые помнят не один десяток задушенных.

Рядом с отцом, чуть поодаль — Беатриче.

Моя сестра. Мой близнец. Моя половина, хотя никто, кроме нас, этого не понимает.

На ней дурацкий кардиган — серый, мешковатый, скрывающий фигуру. Волосы стянуты в тугой хвост, на носу — очки в тонкой оправе. Она сидит, уткнувшись в бумаги, и делает вид, что проверяет цифры.

Никто не знает, что эти бумаги — только прикрытие. Что она считает не проценты, а шаги охраны, выходы, слабые места. Никто не знает, что эта серая мышь — лучший убийца, которого я когда-либо видел. Кроме меня.

— Марчелло, — отец не встаёт. Кивает на место напротив. — Садись. Докладывай.

Я сажусь на свое место. Смотрю на него. Прямо, без тени сомнения.

— Четырнадцать с половиной процентов. Доступ к порту будет обеспечен раз в месяц. И они дают гарантию сохранности груза.

— Это очень много, — скрипит Винченцо.

Я смотрю на него. На его лысую бошку, на старческие пятна, на морщинистую шею. Представляю, как беру его за затылок и с размаху бью головой об этот полированный стол. Раз. Хруст. Два. Кровь заливает красное дерево, он дёргается, хрипит... Да. Именно так я и сделал бы.

— Это лучшая цена, — спокойно продолжаю я. — Лоренцо Гамбино умеет торговаться. Я выбил максимум. Он мог остановиться на двадцати.

— Лоренцо? — отец приподнимает бровь. — А Витторио почему не пришёл?

— У него дела поважнее. Демоны там какие-то. Или просто решил, что я не достоин разговора с будущим боссом.

— Молокососы, — усмехается отец. — Совсем не уважают.

— Даже хорошо, что встречу провел Лоренцо, — я откидываюсь на спинку стула. — Он бизнесмен. Никто кроме него не предоставил бы нам таких условий.

Паоло Росси хмыкает.

— Гарантии Гамбино... всего лишь слова. Но порт нам нужен. Без него мы застрянем с поставками в Атлантик-Сити.

Да что ты знаешь про этот город, ублюдок? Это моя территория. Казино, отели, игорный бизнес — всё подо мной. Я поднял это дерьмо из грязи, превратил в стабильный доход. Пока отец играл в босса с сигарой, я вкалывал, договаривался с отельерами, отмывал деньги через легальные заведения. И теперь все это приносит доход больше, чем весь нелегальный бизнес Нью-Джерси.

— В Атлантик-Сити всё стабильно? — спрашивает отец, глядя на меня.

Чувствую как дергается мускул на щеке, как ручка в моих руках вот-вот треснет.

— Да. Поток растёт. Но нам нужно расширяться. Ирландцы суются со своими винокурнями. Мало им Бостона, теперь хотят долю в казино.

— Ирландцы... — Винченцо кривится. — Шеймус Маккенна уже не знает, куда деть свой виски. Лезут везде.

— Вот именно, — поддерживаю я. — Если мы не усилим позиции, они смогут забрать часть. Нужен союз с Гамбино, чтобы закрыть им доступ к портам. Иначе они через свои каналы начнут вливать контрафакт.

Отец задумывается. Потом переводит взгляд на Беатриче.

— Беатриче. В ближайшее время проверишь все доходы с Атлантик-Сити лично. Мне нужны цифры, которые я могу показать Гамбино, если дойдёт до объединения. И без ошибок.

Она поднимает глаза, кивает.

— Конечно, отец. Сделаю.

В её голосе ни тени эмоций. Только послушание. Но я знаю: внутри она уже прокручивает, как с минимальными усилиями вытащить из этой проверки максимум информации для нас.

— Хорошо, — отец откидывается в кресле. — Марчелло, можешь идти. А ты, Беатриче, останься. Я хочу кое-что обсудить.

Я встаю. Выхожу. Нужно дождаться сестру, нам есть о чем поговорить.

В коридоре меня настигает голос:

— Марчелло! Дорогой! Ты уже вернулся?

Лючия.

Новая жена отца. Язык не повернется назвать ее мачехой: она младше меня и Беатриче на пять лет. Блондинка с формами, которые она выставляет напоказ даже в домашнем халате. Красивая, глупая и опасная тем, что может родить отцу нового наследника. И тогда нас с Беа отправят в утиль. Или хотя бы попытаются.

Лючия выплывает из гостиной. Шелковый халат распахнут ровно настолько, чтобы я видел кружево белья. Подходит ко мне, кладёт руку на грудь.

— Ты такой хмурый, — голос мурлыкающий. — Тяжёлый день? Оставайся на ужин. Я велела приготовить твоё любимое...

Её пальцы на моей груди — как прикосновение змеи. Я чувствую, как мышцы каменеют, как челюсть сжимается. Внутри всё орёт: убери руку, сука. Сейчас. Иначе я её сломаю. В прошлый раз она предлагала родить «наследника» мне — от отца же толку мало, а кровь должна продолжаться. Меня тогда чуть не вывернуло прямо на ее туфли. И тошнит, кстати, до сих пор.

— Спасибо, Лючия, — холодно отвечаю я. — В другой раз. У меня дела.

Она не убирает руку. Смотрит в глаза, улыбается. Провоцирует.

— Мы же семья. Надо чаще собираться вместе, общаться... Ты такой занятой, Марчелло.

Беатриче выходит из кабинета. Замирает на секунду, глядя на нас. В её глазах — сталь.

— Беатриче, дорогая, — Лючия поворачивается к ней, не убирая руки с меня. — Как прошло совещание? Вы такие молодцы, работаете, а я тут скучаю одна...

— У нас всё хорошо, — отвечает Беа ровно.

— Я провожу Марчелло, — Лючия снова смотрит на меня. — Нам нужно обсудить кое-что. По хозяйству.

— Не нужно, — я осторожно беру её запястье и убираю руку. Слишком осторожно. Потому что если сжать сильнее — кости хрустнут.

Мы с Беа уходим. Слышу за спиной её смех. Или мне кажется?

На улице я выдыхаю. Воздух холодный, резкий.

— Тварь, — говорю я, зажмуриваясь.

— Я предупреждала, — Беа открывает водительскую дверь, но не садится. По глазам видно ее гнев. — Она тебя хочет. И не только в постель. Она хочет, чтобы ты убил отца и сделал её своей женой. Хренова королева.

Сажусь в машину рядом с ней.

— Я скорее удавлюсь.

— Знаю. И если дойдет до бойни, эту суку я убью первой, — она резко выруливает со двора, слышно только гравий из-под колес.

— Куда едем?

— На ринг.

Я усмехаюсь. Знаю это место. Подземный зал, где она сбрасывает напряжение. Где мы иногда встречаемся, чтобы не убивать людей. Потому что если не выпускать пар — крыша едет окончательно.

Едем молча. Минут двадцать. Зал на окраине, в промзоне. Вывеска «Спортклуб», но внутри — ринг, груши, маты. Никого. Беатриче договорилась.