Три грации Петроградской стороны

За чаем с пирожками (которые Нина похвалила совершенно искренне) разговор потек сам собой. Дамы не стали сразу спрашивать про «хахаля». Они начали издалека.

— Тяжело, наверное, одной с сыном? — сочувственно спросила Серафима.

— Да как сказать... Справляемся. Я в столовой на Судостроительном работаю. Сутки через трое. Зарплата небольшая, но стабильная. Сын уже большой, самостоятельный. В этом году в восьмой класс пойдёт.

— А отец? — снова осторожно поинтересовалась Серафима Павловна.

Нина помрачнела и поджала губы.

— Нет отца. И не было никогда. Я его и не знала толком.

Эльвира Генриховна разлила по чашкам ароматный чай и как бы невзначай добавила:

— Тяжело одной... А ведь у вас еще и мама есть? Ибрагим упоминал...

Нина резко поставила чашку на стол. Звук получился громким и неприятным.

— Ибрагиму бы только языком молоть... Да, есть мама. В доме инвалидов на Смольном проспекте. У неё деменция. Альцгеймер. Я её навещаю раз в неделю. Денег это съедает — ужас. Пенсия по инвалидности мизерная, а там уход хороший, лекарства дорогие нужны... Я всё думаю: может, продать квартиру? Переехать в комнату в коммуналке? Разницу отдать за содержание мамы... Да и на ипотеку для сына когда-нибудь накопить надо бы...

Вот оно. Дамы переглянулись. Картина прояснилась окончательно.

В этот момент раздался звонок в дверь. Нина вздрогнула и побледнела.

— Это он... — прошептала она.

В коридоре послышались голоса. Один — мужской, уверенный и бархатистый:

— Ниночка, солнышко! Ну что ты решила? Я же говорил: я нашел для тебя идеальный вариант! Комната в новом доме, соседи интеллигентные! А разницу ты положишь в банк под проценты! Это же золотая жила!

Дамы затаили дыхание. Через мгновение на пороге кухни появился он.

Это был высокий, подтянутый мужчина лет сорока пяти в дорогом костюме-тройке. Его волосы были уложены волосок к волоску, а в руках он держал кожаный портфель-дипломат. Он излучал ауру успеха и уверенности.

Увидев компанию женщин за столом, он на секунду замер, но тут же расплылся в самой обаятельной из своих улыбок:

— О! У нас гости? Как неловко... Я помешал?

Его взгляд на мгновение задержался на дамах, оценивая их статус. Профессиональный риелтор мгновенно считал невербальные сигналы: перед ним были не простые соседки-сплетницы.

Эльвира Генриховна медленно поднялась со стула. Её спина была прямой, как у королевы на приеме.

— Нисколько не помешали, monsieur... Простите, мы не представлены. Я Эльвира Генриховна фон Клейст. А это моя подруга: Серафима Павловна Нестерова. Мы обсуждали с Ниной проблемы социального обеспечения инвалидов в нашем городе. Очень животрепещущая тема.

Мужчина слегка побледнел под своим идеальным загаром, но улыбка не сошла с его лица ни на йоту.

— Очень приятно. Андрей Сергеевич Волков. Риелтор. Я как раз помогаю Нине решить её жилищный вопрос самым выгодным образом.

Он повернулся к Нине:

— Дорогая моя, я оставлю тебе документы еще раз просмотреть. Подумай до завтра. Это предложение упускать нельзя!

Он положил на стол папку с бумагами и направился к выходу из кухни.

Когда его шаги стихли в коридоре и хлопнула входная дверь, Серафима Павловна тихо сказала:

— Ну что ж... Теперь мы знаем его имя полностью: Андрей Сергеевич Волков.

Эльвира Генриховна посмотрела на Нину с материнской жалостью:

— Он давит на вас? Использует вашу любовь к матери?

Нина закрыла лицо руками и кивнула:

— Он говорит... говорит, что если я не соглашусь сама, он найдет способ меня выселить через суд... Что дом старый, коммуникации ветхие... Я боюсь его...

Эльвира Генриховна достала из сумки визитницу и положила на стол свою карточку:

— Нина, дорогая. Не бойтесь его больше. Мы берем это дело в свои руки. Этот человек не просто риелтор-агрессор. Он преступник международного масштаба по имени Андрей Иванов. И он только что совершил роковую ошибку: перешел дорогу нам.

Глава 8. Ночь откровений на Каменноостровском

Вернувшись домой, дамы не стали сразу строить планы мести. День был долгим, полным эмоций — от разочарования до триумфа разоблачения. Они нуждались в тишине и уюте своего дома, чтобы осмыслить полученную информацию.

Вечер прошел в привычном ритуале: легкий ужин (салат из рукколы с кедровыми орешками от Аглаи), уход за собой (масочки для лица, ванночка для рук с морской солью) и, наконец, главное событие дня — вечерний чай под абажуром.

Катя сидела в кресле, слушая рассказ о приключениях дам и сжимая в руках чашку кузнецовского фарфора. Она чувствовала себя выжатой как лимон. Эмоциональные качели этого дня были слишком тяжелы для неё. Дамы же, напротив, казались спокойными и сосредоточенными, словно шахматисты перед решающей партией.

— Итак, — начала Эльвира Генриховна, разливая свежезаваренный чай с чабрецом, — у нас есть имя. Андрей Сергеевич Волков. И у нас есть его цель — квартира Нины. Он действует по классической схеме: найти уязвимого человека, создать проблему и предложить решение, которое выгодно только ему.

Серафима Павловна кивнула:

— Нина — идеальный объект. Одинокая мать, финансовые трудности, больной родственник. Он давит на чувство вины и долга. Шантажирует её ветхостью жилья. Мерзавец.

Аглая Эдуардовна молчала, глядя в темное окно на огни Петроградской стороны. Затем она тихо сказала:

— В этом нет ничего нового. Люди всегда искали способы выжить за счет других. Даже тогда... В блокаду.

В комнате повисла тишина. Катя подняла глаза. Она впервые видела, как тень тех страшных лет накрывает лица её новых подруг.

— Расскажите, — попросила она шепотом. — Вы обещали когда-нибудь рассказать.

Дамы переглянулись. Этот разговор назревал давно.

— Что ж, — вздохнула Серафима. — Раз уж сегодня день откровений...

Она встала и подошла к старинному буфету. Достала оттуда не варенье, а маленькую шкатулку из карельской березы. Внутри лежало несколько пожелтевших фотографий.

— Вот, смотрите. Это моя мама. А это я. Мне здесь девять лет. Уже началась блокада.

На фото была смеющаяся девочка с косичками рядом с красивой женщиной в крепдешиновом платье. Счастливый снимок мирного времени.

— Мы жили на Васильевском, недалеко отсюда. Папа ушел на фронт в первые дни. Мама работала на телефонной станции. Я помню звук метронома по радио. Тик-так... Тик-так... Когда он ускорялся, все знали — воздушная тревога.

Аглая взяла фотографию из рук подруги.

— А я жила на Петроградке. Мой отец играл в оркестре радио. Помню концерт седьмого ноября сорок первого года. Он транслировался прямо из студии, пока город бомбили. Музыка звучала, чтобы люди знали — жизнь продолжается. Отец умер во время эфира. Упал у рояля. От голода. Мама завернула его тело в простыню, увезла и уже не вернулась... Я осталась одна.

Её голос дрогнул, но она справилась с собой.

Эльвира Генриховна погладила руку Аглаи.

— Нас спасло то, что мы нашли друг друга. Сначала я увидела Симу в очереди за хлебом. Она стояла такая серьезная, держала талоны так, будто это самое ценное сокровище в мире. Потом мы встретили Аглаю. Она танцевала во дворе. Просто кружилась под снегом, чтобы согреться. Мы поняли, что нам нужно держаться вместе.

— Да, — подхватила Серафима. — Мы создали свой «детский дом». Делились всем. Кусочком хлеба, найденным сухарем, теплом от буржуйки. Однажды мы нашли банку сгущенки. Представляете? Наверное, кто-то забыл её в шкафу еще до войны. Мы не съели её сразу. Мы отковыривали по крошечному кусочку замерзшего сладкого молока и сосали её неделю. Это было наше сокровище.

— Но самое страшное, — продолжила Эльвира, — это была не смерть от бомбы. Самое страшное — это голод. Он превращает людей в тени. Он заставляет забыть о том, что ты человек. Моя бабушка научила меня варить суп из столярного клея. Тот самый клейстер, про который я говорила вам в соборе. Варишь кости, добавляешь лавровый лист, если найдешь... Пахнет отвратительно, но дает силы. Мы выжили, потому что верили, что этот кошмар закончится.

Они замолчали. Каждая смотрела на свои руки, которые помнили холод той зимы и тяжесть ведра с водой из Невы.

— Поэтому, Катенька, — Аглая повернулась к девушке, и её взгляд стал твердым, как гранит, — мы не можем оставить всё как есть. Мы видели настоящее зло. Мы знаем, как оно выглядит. Оно прячется за дорогими костюмами и бархатным голосом, как ваш Волков. Но суть его та же — пожирать чужие жизни ради своей выгоды. Мы остановим его. Не ради вас даже, хотя вы стали частью нашей семьи. А ради памяти о том, какими людьми мы поклялись быть тогда, в сорок втором году. Сильными. Справедливыми. Непобедимыми.

Катя почувствовала, как по щекам текут слезы. Но это были уже не слезы отчаяния. Это были слезы благодарности и веры. Эти женщины, прошедшие через ад, приняли её беду как свою собственную.

— Завтра, — сказала Эльвира Генриховна, захлопывая шкатулку, — мы нанесем визит господину Волкову. Но действовать будем не силой. Мы пригласим его сюда. На чай. И посмотрим, как долго продержится его маска, когда он окажется в логове трех старых львиц.