Стражи равновесия. Пробуждение

Надежда Петровна во время обеда украдкой наблюдала за дочкой. Серафима была, как всегда, спокойна и светла, но внимательный взгляд матери видел, как девушку что-то тревожит. Не сильно, не настолько, чтобы повлиять на ее обычное настроение, но весьма достаточно, чтобы нарушить хрупкое состояние гармонии.

Видя, что дочка еще не вполне определилась – надо ей волноваться или нет, не стала ни о чем ее спрашивать. Налила холодного вишневого компота в запотевший стакан и, как бы ненароком оказавшись за спиной у дочки, легонько подула ей на затылок.

– Мам, ты чего? – Серафима удивленно повернулась к матери. – Да так, жарко здесь, наготовила, – Надежда Петровна удивилась чувствительности дочери, уловившей ментальное воздействие.

Ситуацию спас Николай Николаевич, появившийся в дверях кухни. – Я отойду ненадолго. Пришел Антон, просит помочь с машиной, – тон его был спокойный, даже будничный. Но в глазах мелькала тревога. Коротко переглянувшись с женой, подмигнул дочери и ушел. Звонко щелкнул дверной жучок.

Вздохнув, Надежда посмотрела на дочь и встретилась с взглядом голубых прозрачных глаз. Серафима внимательно смотрела на мать.– Мааам, все нормально?– Конечно. А что?– Мне показалось или папа какой-то нервный?– Ну что ты, конечно показалось. Все нормально. Он же сказал – Антон пришел насчет машины. Опять, наверное, поломалась. Вроде серьезный мужчина, а все в рыцарей играет. Да и машина эта его – сейчас таких уж и не выпускают. Запчастей не найдешь. Лучше бы уж коня себе купил. Такая же древность, как его москвич.

Надежда Петровна все это время хлопотала на кухне, убирала со стола, мыла посуду. И пыталась заговорить дочку, отвлечь ее, успокоить так некстати проснувшуюся прозорливость. Серафима не стала настаивать и чмокнув мать в щеку, ушла к себе. Надежда облегченно вздохнула и присела на краешек стула.

****

Серафима, хоть и заметила возникшее напряжение, так же поняла, что родители почему-то скрывают это от нее. И решила не настаивать – все равно не скажут. В ее сознании зародилась мысль, что тут есть какая-то тайна, которую неплохо было бы узнать. Природное любопытство подогревалось внутренним ощущением просыпающейся Силы, которую она чувствовала, но не осознавала.

События этого дня настолько озадачили Серафиму, что девушка, устроившись на любимом подоконнике, глубоко задумалась. Но информации для размышления было слишком мало, а бесконечно прокручивать в мозгу вопросы, на которые нет ответа – занятие не только неблагодарное, но и утомительное. Поэтому, вспомнив, что «утро вечера мудренее», Серафима решила позвонить Машке и поделиться с ней своими ощущениями. Взгляд со стороны ей бы сейчас не помешал.

Позвонив подружке и договорившись завтра встретиться, Серафима облегченно вздохнула и провалилась в глубокий, но беспокойный сон. Во сне ее преследовал запах разогретой сосновой смолы и почему-то яблочного пирога. Потом где-то на самом краю сна знакомый голос позвал ее по имени, и, как ей показалось, часть ее отделилась и полетела через парк и речку, к заросшему старыми деревьями двору, в глубине которого стоял двухэтажный дом. Серафима растопырила пальцы и вокруг них образовались облачка голубого с зелеными искрами тумана. Он пах мятой и еще чем-то свежим. Серафима подула на пальцы, и туман поплыл вниз, к дому. Такая покладистость удивительной субстанции развеселила Серафиму. Она рассмеялась, подула на пальцы ещё, понаблюдав, как туман сворачивается в кольца, образует воронку, словно маленькое торнадо, и исчезает где-то в районе старого дома с зеленой крышей.

Серафиме захотелось узнать, что там, в этом доме. Но, едва она усилием воли попыталась приблизиться к таинственному дому, как мир вокруг нее завертелся, земля стремительно бросилась ей навстречу, и в момент удара она, вздрогнув всем телом, проснулась. Сердце девушки бешено колотилось.

"Ну и приснится же такое" - подумала Серафима, перевернулась на другой бок и заснула спокойным, глубоким сном без сновидений. 3.

Пока Серафима летала во сне, на кухне между Николаем Николаевичем и Надеждой Петровной состоялся нелегкий разговор. Вернувшись от Антона уже заполночь, Николай, стоя в дверях комнаты, долго смотрел на спящую дочь. Сведенные брови выдавали невеселые мысли, какую-то внутреннюю борьбу. Надежда, тихонько подойдя к мужу, дотронулась до его локтя, как бы предостерегая и приглашая поговорить.

- Пойдем, - прошептала она, - пусть спит. Я чай заварила.

На кухне, под большим желтым абажуром, низко висевшим над столом, было спокойно и уютно. Атмосфера домашнего тепла располагала к откровенному задушевному разговору, каким бы он ни был. В больших керамических кружках дымился чай, заваренный на душистых степных травах. Пахло донником, чабрецом и шалфеем. В маленькой вазочке сверкал янтарем мед.

Николай сел за стол, на свое привычное место между балконной дверью и столом. Придвинул кружку с чаем, покрутил в пальцах ложечку и аккуратно положил ее на стол.

– Надя, Антон сказал, что молчать дальше нельзя. Нам надо все ей рассказать. – И помолчав, добавил – Давно надо было рассказать.

Надежда Петровна молча разглядывала чаинки на дне кружки с таким вниманием, словно от них зависела вся ее дальнейшая жизнь.

– Что у них стряслось? Мы же отошли от дел. Так ведь, да? Или Антон забыл, что обещал? Коля! Ну что ты молчишь?! Я же просила тебя, чтобы Серафима жила обычной жизнью. Без этих всех страстей! Ты мне обещал! Ты помнишь?! Вы оба мне обещали!

Чем больше она говорила, тем сильнее в ее голосе слышались нотки отчаяния и обиды. Наденька понимала, что ничего уже не исправишь и не изменишь, не вернешь все обратно, как будто бы и не было этого разговора. И все-таки, обида на невыполненные обещания по-детски не давала смириться и принять неизбежное, это была последняя попытка защитить свой уютный семейный мир, своего ребенка.

– Надюша, ты не можешь ее изменить. Серафима – то, что она есть. А что с ней будет, когда Сила проснется, а она об этом ни сном, ни духом? Ну, подумай, родная. – Николай накрыл своей большой и твердой ладонью маленькую руку жены.

Она подняла на него глаза, полные слез:– Я боюсь за нее, Коля! И за тебя боюсь. Неужели все опять возвращается?!

Память всколыхнула события пятадцатилетней давности. Тогда они жили в одном из отдаленных гарнизонов, где вокруг на многие десятки километров нет ни жилья, ни магазина. Только бесконечная тайга. И в этой тайге была прорублена громадная просека и оборудован аэродром со взлетной полосой, ангарами, общежитием для летчиков, медпунктом и библиотекой. Была так же школа, маленькая столовая и магазинчик, продававший все, что могло понадобиться в нехитром хозяйстве летчиков и их семей: от краски и гвоздей до хлеба и консервов.

Николай был командиром эскадрильи, а Наденька работала фельдшером в медпункте. Пока супруг был на боевом дежурстве или совершал тренировочные полеты, она мазала зеленкой содранные коленки у гарнизонной ребятни и лечила мигрени у офицерских жен. Для всех они были обычной семьей военнослужащего, каких много во всех воинских гарнизонах.

Только посвященные знали, что семья Фадеевых несла важную миссию – держала охранный купол над воинской частью. Николай был очень сильным магом воздуха, боевым магом – не зря он с детства так стремился в небо. А Надежда выполняла роль поддержки – уравновешивала и стабилизировала мощную энергию Воина. Её сила могла исцелять, она чувствовала энергетические каналы Земли и могла перенаправить эту энергию туда, куда требовали обстоятельства – будь то разбитая детская коленка, пробоина в защитном куполе или маг, растративший в бою свою энергию.

Однажды на гарнизон напали. Неожиданно, тогда, когда этого меньше всего ожидали – весной, в период расцвета и роста, когда природа просыпается, черпает оттаявшие соки земли. Мир ликует, купается в солнечном свете, и в этом ликовании зарождается новая жизнь. Темные силы нанесли удар вопреки устоявшимся стереотипам – зло нападает не только ночью и зимой...

В газетах тех лет промелькнуло всего несколько строк о том, что наши пограничники совместно с авиацией во время боевых учений успешно предотвратили провокацию гипотетического противника. И никто не подозревал, что это были совсем не учения, и противник был отнюдь не гипотетический, а самый настоящий. Дело осложнялось тем, что нападение было хорошо спланированным, нападавшие знали, что в гарнизоне есть Воин и подготовились. Бой велся не только человеческим оружием. БТРы, самолеты и снаряды были только прикрытием.

Истинное противостояние шло на энергетическом уровне, где столкнулись магические силы. Досталось тогда всем изрядно. В полку было четыре эскадрильи. После нападения осталось только две.

Погибших могло быть в разы больше, но Надежда, пока супруг вел воздушный и одновременно магический бой, изо всех сил держала купол над гарнизоном. В военном городке были женщины, дети, солдаты – совсем молодые мальчишки, которых матери отправили отдавать долг Родине, – они не должны были пострадать. Когда ее силы закончились, Надя сделала то, чего никогда в жизни не делала – взяла силы у мощного, в четыре обхвата, дуба, росшего у штаба части. Дуб пережил тот налет. Его корни и ветви превратились в проводники энергии земли, которая перекрутила спиралью ствол и сучья.

Человек – не дерево. У него хрупкие кости, нежная кожа. Человеческое тело слабо приспособлено для мощных сил природы. Оно не выдерживает отсутствие кислорода, удар молнии и кипящую воду. Но у человека есть дух и стойкость. А еще есть преданность другим людям. Эти силы творят чудеса и помогают слабому телу выдержать нечеловеческие испытания.

Атаку удалось отбить. Внутри купола никто не пострадал. Почти никто. Только молоденькая фельдшер стояла в опасной близости от дуба, в который ударила молния. Во время боя разразилась гроза невиданной силы. Дождь лил непрерывным мощным потоком. Ветер завывал так, словно стаи гигантских волков завели свою полуночную песнь. Что было причиной того, что в такую погоду девушку понесло на улицу? Для всех это так и осталось загадкой.

Надежду нашли возле покореженного, но живого дуба уже утром, когда гроза утихла, закончился и бой. Все мирные обитатели гарнизона с нетерпением ждали возвращения своих защитников. Только наземные службы аэродрома знали, чего стоили эти якобы «учения». В диспетчерской получили сообщение, что шесть экипажей не вернутся с боевого дежурства. Среди исчезнувших с радаров был самолет командира третьей эскадрильи Николая Фадеева.

Уже потом, когда едва живую Надежду отправили в госпиталь, в лесу нашли Николая. Когда СУ-27 стал буквально разваливаться на части, командиру и штурману удалось катапультироваться. Парашюты летчиков раскрылись почти у самой земли, но тут же порывы ветра перекрутили стропы и смяли купола. Летчики были обречены. Сил Николая едва хватило на то, чтобы замедлить их падение и не разбиться о землю. Магические способности Фадеева спасли его жизнь и жизнь штурмана. Когда их нашли в тайге и обнаружили, что оба живы, все списали на невероятное везение. Их вертолетом доставили в тот же госпиталь, куда двумя часами ранее привезли Надежду.

Они выдержали, справились, защитили. И потом, все время службы, они продолжали защищать, держать охранный купол. Но Надежда взяла слово с мужа, что их дочь не будет посвящена в эту полную опасностей жизнь. Она не хотела подвергать свое единственное дитя смертельной опасности. Как только представилась возможность, Надя уговорила Николая демобилизоваться. Для этого ей пришлось обратиться к Совету Ведунов за разрешением не посвящать дочь в магическую реальность, не рассказывать ей кто она и какими силами владеет по праву рождения. Так же она добилась разрешения для супруга уйти в запас по состоянию здоровья. Этот бой оставил шрамы не только на теле мага, но и практически лишил его способности накапливать Силу. Николай больше не мог полноценно держать купол. И восстановление обещало растянуться на годы.

Ведуны долго совещались, листали старые книги и свитки, пока, наконец, приняли решение. Семье Фадеевых вместе с дочерью разрешалось уйти в отставку, они освобождались от службы и были вольны жить так, как им захочется. Единственное условие – они должны были хранить тайну Круга Стихий. И, если Родина позовет. Но Родина не звала, жизнь текла своим чередом, страну сотрясали экономические и политические бури, а Фадеевы строили свой уютный и безопасный мир.

До этого дня...

Глава 4. Машка

1.

Центральный рынок находился в старинной части города. Много веков назад это было сердце ремесленного городища, возникшего на перепутье торговых путей. Время оказалось не властно над ним. Так же, как и тогда, здесь стояли торговые ряды и палатки, сновали торговцы всякой снедью, чинно шествовали покупатели. Только вместо деревянных торговых рядов вырос большой павильон с высоким сводчатым куполом, да и расчеты велись не «на пальцах», а при помощи кассовых аппаратов и портативных терминалов.

Городской рынок – особый мир со своими законами и атмосферой. «Пойти на рынок» – все равно, что исполнить священный ритуал. Тут не место спешке и суете. Продукты надо выбирать вдумчиво и обстоятельно, пробуя каждый на ощупь и на запах, а если повезет, то и на вкус. Да не забыть перекинуться добрым разговором со знакомыми продавцами, немножко поторговаться за копеечную скидку, не до хрипа, чай не на востоке, а так, больше для вида и хорошего настроения. Потом непременно заглянуть в летнее кафе на площади, чтобы на большой открытой веранде чаем и выпечкой восстановить силы, обсудить покупки и с легким сердцем возвращаться домой, в привычный суетливый мир повседневных забот.

Рынок жил своей бурной жизнью в основном до обеда, пока не наступала жара. Да ещё в «базарные» дни, обычно по субботам и средам, торговля затягивалась часов до четырех пополудни. В остальные дни и после обеда людей на рынке было так мало, что казалось, все погрузилось в вековой сон. Сонную тишину не нарушали даже немногочисленные торговцы и единичные покупатели, которых неизвестно как занесло в небазарный день на рынок.

В дальнем углу, в тех рядах, которые облюбовали народные умельцы, притаилась маленькая незаметная мастерская. На вывеске, изрядно потертой, оставшейся ещё с «перестроечных» времен, можно было прочитать криво нарисованную масляной краской надпись «Гора самоцветов» с разбросанными вокруг кругляшками красного, синего, зеленого цветов, судя по всему, тех самых самоцветов. Открыв разноцветную витражную дверь и позвенев дверным колокольчиком, посетитель попадал в другой мир, туда, где властвуют гномы, эльфы и хоббиты. А у некоторых возникали мысли о Косом переулке.

В лавке было тихо, темно и прохладно, пахло фруктами и деревом. В деревянных шкафах-витринах на бархатных подушечках сверкали украшения, от которых у посетителей захватывало дух. Глубоким синим мерцали сапфиры, кроваво смотрели рубины, острыми, как лед, лучами кололи глаза бриллианты. На витринах без бархатного пафоса располагались украшения с самоцветными камнями – опалами, сердоликами, яшмой. Отдельно красовались огненный янтарь и прохладный жемчуг. А по бокам от входа на простых подставках рядами висели «бусики» из разноцветного стекла, фенечки из тесьмы и кожаных ремешков, деревянные браслеты и ожерелья. На прилавке стоял редкой красоты раритет – старинный кассовый аппарат. Металлические части покрылись зеленоватой патиной, а деревянное, темное от времени, основание отполировали до блеска поколения торговцев.

На первый взгляд в лавке никого не наблюдалось. Впрочем, первый взгляд посетитель никогда не посвящал поиску людей – все внимание без остатка притягивала сама лавка. Она, как самовлюбленная красавица, надев все самое лучшее, показывала себя и жаждала восхищения и поклонения. И только услышав восхищенный вздох, являла миру человека. Из-за кассового аппарата ошарашенному взору посетителя представал. Гном?! Хотя нет. Просто продавец, мужчина лет шестидесяти с темной окладистой бородой, сидел за прилавком в ожидании покупателей. Когда он поднимался со своего стула, было видно, что роста он среднего, но до того крепок, что казался богатырем. Удивительно, как он умещается в тесном пространстве за прилавком. Однако он чувствовал себя весьма уверенно и свободно. Это был старший сын хозяина мастерской, Никита Васильевич Кожемякин. Потомственный ювелир. В лавке он проводил не много времени. В основном работал в мастерской позади лавки. Заказы на ювелирные украшения поступали постоянно, бывало, что заказывали изделие по индивидуальному дизайну, зачастую из больших городов или из-за рубежа. В свободное от больших заказов время Никита Васильевич либо разрабатывал новые украшения, либо развлекался изготовлением бижутерии для клиентов попроще. Бывало, что подменял в лавке отца.

Чаще всего посетителей встречал маленький сухонький старичок с длинной и белой бородой. Дед Василий, хозяин лавки, а это был именно он, поражал воображение гостей льняной рубахой-косовороткой и безрукавкой, сшитой из кожаных квадратиков. Цвет кусочков менялся от темно-коричневого, почти черного, до светло-кремового, молочного. Однако искусно подобранные фрагменты не рябили в глазах, а составляли причудливый узор. Лет старцу можно было дать как восемьдесят, так и сто пятьдесят. Однако дедуля был далеко не немощен. В сухом теле жизненной энергии было еще, наверное, на тысячу лет. А ярко-синие глаза светились острым умом и хитроватым стариковским юмором, какой можно встретить только у людей, проживших большую и бурную жизнь, либо у героев одесских анекдотов.

Семья у деда Василия была большая. Женился он сразу после войны на смуглой красавице, которую заприметил в одном из сел освобожденной Молдавии. Смуглянка Марыся покорила сердце солдата. Дойдя до Берлина и отстреляв последнюю обойму в победном салюте, он, по пути домой, сделал крюк и приехал в родной городок не один, а с женой. Первого ребенка Василий родил поздно, на четвертом десятке, затем друг за другом появились еще два сына и дочь. Тридцать лет прожили они душа в душу, вместе переживали трудные годы и радостные моменты, растили и поднимали на ноги детей, передавали им семейное ремесло. К сожалению, Марыся не дождалась внуков. Василий сильно переживал смерть жены, долго тосковал по ней и больше так и не женился, посвятив свою жизнь детям и любимому делу. Вся семья Кожемякиных, как и их предки, была, вопреки фамилии, либо ювелирами, либо кузнецами. Уже подрастало новое поколение, которое уверенно шло по стопам своих родителей и дедов. Семейное дело процветало.

В тот летний день в лавке не было ни Никиты Васильевича, ни деда Василия. Никита уединился в мастерской с новым заказом, а дед Василий отправился к своему старинному приятелю по какой-то дружеской надобности, оставив приглядывать за лавкой внучку Машуню, дочку младшего сына Федора.

Машуня, она же Машка, оставшись одна в лавке, не скучала. Машка и скука понятия были несовместимые. В любой ситуации она, неисправимая оптимистка, видела удачное стечение обстоятельств для ну не важно для чего, но точно чего-нибудь интересного, нового, полезного, важного и далее по списку. В зависимости от того, что это были за обстоятельства.

Вытащив из крохотной подсобки небольшой раскладной столик и из-за прилавка стул дядьки Никиты, она удобно расположилась у окна. Из него хорошо были видны торговые ряды и проход, ведущий к лавке. К тому же из окна падал свет, тогда как остальная лавка тонула в таинственном полумраке.

Машка разложила на столике ремешки, ленты, тесьму и коробочки с разноцветными бусинами. Все цветные фенечки, браслетики, недорогие бусы и обереги, во множестве развешанные по лавке, были результатом Машкиного труда. Дед Василий нежно любил внучку, с гордостью размещал в своей лавке сделанные ей украшения и скрупулезно вел учет проданному внучкиному товару. Выручка от продажи фенечек в конце каждой недели торжественно вручалась дедом Маше.Машуня не зря училась на историческом факультете. Решив войти в семейное дело, она с интересом изучала народные орнаменты. Её привлекала обережная культура, магические мотивы в этнических украшениях. С детства научившись плести украшения из тесьмы и бисера, с возрастом она не охладела к этому увлечению, а перенесла его на новый уровень – осмысления своего мастерства.

Сегодня она делала браслет для подруги. Серафима ей сегодня приснилась – она парила в небе и кувыркалась в мятно-голубых потоках ветра. Браслет должен был стать оберегом для сохранения энергии, а еще защитой от дурного глаза. Внимательно перебирая бусины, Машуня полагалась на свою интуицию, чутко прислушиваясь, как отзывается каждая бусинка на ее прикосновение. Перед ее мысленным взором стояла сцена из сегодняшнего сна – купающаяся в ветре Серафима.

Её почти медитативный транс прервало задорное бормотание веселого лягушонка. Машка вздрогнула и недовольно глянула на экран смартфона. Но тут же лицо девушки разгладилось, на щеках появились ямочки, и она, сдув челку, упавшую на один глаз, закричала в трубку:

– Серафима! Привет! Ты кстати! Как дела? – и замерла на некоторое время, внимательно слушая подругу.

Между бровей появилась едва заметная морщинка, говорившая о том, что Машуня обеспокоена тем, что услышала. Но ямочки на щеках никуда исчезать не захотели, что внушало определенный оптимизм.

– Слушай, это надо обсудить! Приходи в лавку. Я сегодня и завтра тут за дедулю хозяйничаю. Заодно что покажууу – Машка еще немного послушала, что говорит подруга, но решительно прервала робкие возражения девушки. – Не переживай, дедушка уехал на два дня, велел присматривать. А завтра так вообще не базарный день. Так что нам никто не помешает. Ну, разве что Пашка обед привезет. Тебе что заказать? Хочешь пиццу? Помню, помню. Цезарь и никакой колы. Заметано! Завтра жду!

Машка отложила телефон, все еще погруженная в разговор, потом улыбнулась каким-то своим мыслям, вздохнула и опять погрузилась в работу.

2.

На следующий день ближе у полудню мелодично прозвенел дверной колокольчик, и в лавке запахло мятой. На пороге стояла Серафима в светло-зелёном сарафане и в венке из листьев вавилонской ивы. Длинные узкие листья на светлых волосах придавали девушке эльфийский вид.

– Оооо ты как Галадриэль, Серафима! – Машка отложила почти готовый браслет и восхищенно уставилась на подругу. – А где твои острые ушки, а? Ну-ка покажи тёте Маше.

Машка вскочила, обогнула столик, чудом не задев его и не свалив ничего из разложенных мелочей, и мигом оказалась возле подруги. Кончиком пальца отвела белокурую прядь волос, открыв розовое маленькое ухо. – Хм, уши обычные, – взяв за обе руки Серафима, с улыбкой посмотрела на нее, готовая пуститься в пляс.Было видно, как радость от встречи переполняет её, рвется наружу веселым смехом. Серафима тоже не смогла долго сохранять безмятежный вид, и девушки, взявшись за руки, счастливо рассмеялись и закружились по полумраку лавки, наполняя ее смехом, светом и радостью. Пылинки, испуганно вспорхнув с деревянных лакированных поверхностей, долго возмущенно кружились в воздухе, посверкивая искорками в полуденном луче, светившем прямо в окно.

– Погоди! – Машка метнулась к столику, аккуратно убрала все свои рукодельные прибамбасики, засунула коробку под прилавок, потом в глубине лавки нырнула за занавеску и вынесла небольшое деревянное кресло с полукруглой резной спинкой, плавно переходящей в подлокотники. Поставила его с другой стороны стола напротив своего стула и усадила в него подругу, – вот, располагайся и будь как дома! А я сейчас позвоню Пашке, пусть обед нам везет!

Пока Машка носилась, как маленькое торнадо, Серафима разглядывала украшения. Она уже бывала здесь, но каждый раз казалось, будто она попала не в ювелирный магазинчик, а в волшебную лавку, наполненную чудесами и тайнами.

– Маш, как же у вас тут хорошо!

Серафима не отрывала глаз от свисавшей с потолка музыки ветра. На едва невидимых нитях висели бирюзовые и серо-зелёные бусины, между ними слегка покачивались деревянные лодочки и тонкие ажурные трубочки из голубоватого металла. Серафима протянула руку к одной лодочке, толкнула ее, лодочка задела соседние бусины, те ударились о трубочки. Трубки качнулись и зазвенели тонким и легким звоном.

– Музыка ветра – Серафима еще раз тронула кончиками пальцев удивительную конструкцию, вызвав новый аккорд, и закружилась по комнате, прислушиваясь к постепенно затихающим переливам звука. – Откуда это у вас? Раньше я ее не видела.

– Это мама сделала. Повесила и сказала – пусть висит до поры, ждет своего человека. Она у меня любит музыки ветра делать. Ты же знаешь. Только обычно она их у себя в магазине продает, а эту почему-то сюда принесла.

Машка плюхнулась на свой стул, вытянула ноги в фиолетово-голубых гольфах под столик, а руки сложила на коленях, как делают детсадовские дети, когда хотят «подлизаться» к воспитательнице и быстрее пойти играть.

– Ну, давай, рассказывай, как каникулы провела.