День, который не кончается

Он схватил меня за руку и повел к длинному раскладному столу, накрытому клеенкой. На нем были аккуратно разложены находки.Я поняла, что отдохнуть с дороги мне не светит, поэтому положила сумку на раскладной стул, достала тонкие перчатки и надела на руки.

Рюкзак был первым, что бросалось в глаза. Советский, цвета хаки, с металлическими застежками. Я наклонилась ближе.

Ткань была целой. Я примерно представляла, как могут выглядеть вещи, пролежавшие в лесу несколько десятилетий, поэтому с уверенность могла сказать: это рюкзак провел в лесу максимум несколько дней. Ткань была слегка выцветшей, но, если с этим рюкзаком ходили в походы, это было нормальное явление. Никакой плесени, никаких следов гниения, нитки на швах не истончились. После многолетнего лежания ткань должна была деформироваться, но этого не наблюдается. Я медленно выдохнула через нос. Паниковать пока рано, еще нет ни одного доказательства того, что это тот самый рюкзак пропавшей экспедиции. Что-то еще меня смущало, но я не могла понять, что именно. Я решила пока рассмотреть остальные вещи и вернуться к рюкзаку чуть позже.

Рядом лежали полевые дневники. Они были потрепанными, но опять же не выглядели так, словно прошло почти сорок лет. Я аккуратно взяла первый и открыла на середине.Почерк был аккуратный, записи шли по датям, коротко и четко: координаты, азимут, описание пород, образец номер такой-то. На первый взгляд ничего необычного, просто рабочий журнал полевого геолога. Проблема в том, что полевой геолог, заполнявший журнал, пропал много лет назад. Я перелистала еще несколько страниц. Бумага не пожелтела так, как должна была. Да, страницы слегка потемнели по краям, обложка была потерта, а в районе корешка – небольшая вмятина, но все это просто говорило о том, что дневником пользовались. Но точно не о том, что он пролежал в лесу почти сорок лет.

Я это знала точно, потому что работала с архивными документами, которые пролежали и дольше. Бумага становится хрупкой, ломкой, она меняет цвет неравномерно, приобретает специфический, затхлый запах, немного похожий на старый подвал. Я невольно поднесла раскрытый журнал ближе к лицу и осторожно вдохнула.

Сырость и дым от костра. Никакого запаха времени.

Я закрыла журнал и отложила его. И тут до меня дошло, что показалось странным в самом рюкзаке.

От него пахло костром и легким запахом табака. Ну не может так пахнуть рюкзак, пролежавший десятилетия в лесу. Это нереально. Версия о телепортации рюкзака из восемьдесят седьмого года меня не устраивала категорически хотя бы потому, что я вообще не верила в эту паранормальную чепуху. Бумага в журнале, судя по плотности, советская, это тоже можно организовать, если знать, где искать. Только вот кому и зачем нужно, чтобы здесь и сейчас всплыла экспедиция Селиванова?

Я перевела взгляд на холщовые мешочки и взяла в руки один из них. Осторожно развязала тесемку и заглянула внутрь.

В мешочке лежал темно-серый, почти черный минерал с зернистой структурой. На первый взгляд совершенно обычный, вулканического происхождения, возможно базальт. Но когда я взяла в руки минерал, то обратила внимание, что в структуре камня проступили тонкие светлые прожилки с мелкими ответвлениями. Как иней на стекле или как след разряда молнии. Чем-то отдаленно напоминает фульгурит, но это был не он. Это был твердый монолитный камень с узором внутри.

Я положила камень обратно и ничего не сказала. В конце концов, я не геолог и не обязана знать все минералы наизусть.

Еще на столе лежали мужские, механические часы советского производства, классический перочинный нож с двумя лезвиями, штопором и откидным шилом. Я взяла его в руки. Оба лезвия были чистыми. Ни пятнышка ржавчины. Я аккуратно коснулась пальцем края. Удивительно, до сих пор острый, будто его только что наточили.

Я положила нож на место и взяла в руки письмо, которое лежало рядом с часами.

Конверт был вскрытый. Я достала лист бумаги в клетку, сложенный вчетверо и осторожно развернула.

«Гена, мы с Сережей ждем тебя. Сережа уже спрашивает, когда папа вернется. Я говорю ему, что скоро. Ты же обещал вернуться к первому августа. Привези шишек, он просил. Береги себя. Таня».

Дата в углу – 12 июля 1987.

– У одного из членов экспедиции была жена Татьяна и сын Сергей, – подал голос Петр Семенович, который внимательно наблюдал за моими действиями. – Я уже связался с ними, и Татьяна подтвердила, что писала такое письмо. И, насколько она помнит, даже текст был такой же.

А вот это странно. Значит тот, кто организовал эту мистификацию, был связан с той экспедицией и видел это письмо, иначе не смог бы его продублировать. Но прошло почти сорок лет! Странно, очень странно.

Я сложила письмо и положила обратно.

Чуть в стороне лежал компас. Я взяла его в руки.

Оправа была явно не заводской. Кто-то вырезал ее вручную из темного, почти черного дерева, отполированного прикосновениями до матового блеска. По ободу шел мелкий орнамент: я наклонилась ближе, щурясь. Солярные символы. Точнее, что-то производные от них: колесо с восемью спицами, разомкнутые спирали, знаки, которые я видела на вышивках и надгробиях, но здесь – переработанные, стилизованные под чью-то собственную систему. Любопытно. Кто из геологов разбирался в символике? Но была еще одна странность: красно-белая, намагниченная стрелка медленно вращалась. Не дергалась, не металась, а именно плавно вращалась.

– Все компасы в лагере так себя ведут, – сказал Петр Семенович за моей спиной. – Я списал было на местную геологию – аномальный магнетизм, залежи руды, – но лесники говорят, что раньше здесь такого не было.

Я посмотрела на компас еще секунду, потом положила его обратно на стол и снова взяла дневник. Открыла последнюю заполненную страницу.

«14 июля. Образцы из квадрата Ж-7 показывают невозможные свойства. При визуальном осмотре структура не соответствует ни одному известному минералу из региональной классификации. Компас не работает с 12:00. Стрелка вращается. Попробуем определить направление по солнцу завтра. В.С. говорит, что это магнитная аномалия. Я бы согласился, но сегодня утром стрелка работала нормально. Смена произошла быстро. Фиксируем координаты по карте».

Я перевернула страницу.

Пусто. Больше записей в дневнике не было. 14 июля 1987 года. А 15 июля группа перестала выходить на связь.

Я закрыла дневник и положила его на стол.

– Петр Семенович, – осторожно сказала я. – Пока ничего не указывает на то, что этим документам почти сорок лет. Но я ничего не исключаю и ничего не утверждаю. Мне нужно время поработать с дневниками. А кто-нибудь взял образцы для независимой экспертизы? Ткань, бумага?

– Да, мы отправили вчера. Результаты будут в лучшем случае через неделю.

– Понятно, – сказала я, хотя ничего не было понятно. Но это было рабочее начало, это нормально.

Петра Семеновича окликнул один из лесников, и он отошел от меня. Я осталась одна перед столом с находками и задумчиво их разглядывала.

– Простите, а это правда, что рюкзак не постарел ни на день? – вдруг произнес незнакомый голос у меня за плечом.

Глава 3

– Простите, а это правда, что рюкзак не постарел ни на день? – вдруг произнес незнакомый голос у меня за плечом.

Я обернулась. Обладательницей голоса оказалась молодая девушка с горящими энтузиазмом глазами. Лет двадцать пять, не больше. Русые волосы небрежно собраны в хвост, несколько прядей выбились и торчали в разные стороны. Яркие зеленые глаза внимательно смотрели на меня с каким-то азартом охотника. Легкая флисовая куртка явно не подходила для октябрьского леса. Из-за ее спины выглядывал огромный рюкзак, на котором сбоку висела туристическая пенка.

В руке она держала маленький профессиональный диктофон с включенной кнопкой записи. Я посмотрела на диктофон, потом перевела взгляд на нее.

– Анна Корчевская, – представилась она и широко улыбнулась. – Независимый журналист. Я пишу о странных происшествиях, и когда узнала про находку...

– А как вы узнали про находку? – перебила я ее.

Интересное кино: рюкзак нашли три дня назад, а о нем уже пронюхали журналисты. Не хватало нам тут еще и телевизионщиков с камерами.

Ее улыбка не погасла.

– У меня свои источники, – с заговорческим видом подмигнула мне она.

– Хорошо, – сказала я. – А как вы попали в лагерь?

– Пешком пришла, – ответила она без паузы. – От остановки на трассе. Там вполне ничего тропа, если знаешь, куда идти.

Я посмотрела на ее белые кроссовки с мокрыми носами. Что ж, похоже на правду.

Петр Семенович тем временем делал вид, что очень занят беседой с лесником. Он был абсолютно неконфликтным человеком и поэтому не спешил подходить к нам, чтобы не стать тем, кто официально выставит незваную гостью за пределы лагеря.

– Так что там в дневниках? – Анна с любопытством кивнула на стол. – Там есть упоминания аномалий? Я читала, что в советское время геологи иногда фиксировали необъяснимые явления, но не включали в официальные отчеты, потому что...

– Я не работаю с прессой, – снова перебила ее я. – Пока идет первичный анализ, никаких комментариев.

– Я не прошу комментарий. Я просто...

– Вы держите передо мной включенный диктофон, – сказала я, приподняв бровь. Она что меня за дуру держит?

Она посмотрела на диктофон в своей руке, затем нажала паузу.

– Теперь он выключен, – со своей неизменной улыбочкой доброжелательно произнесла она. – Давайте просто поговорим?

– Нам не о чем разговаривать, – отрезала я и снова повернулась к столу. – Петр Семенович, – я кивнула в сторону куратора, который вдруг принялся с преувеличенным интересом разглядывать карту в руках лесника, – человек деликатный и выгонять вас не станет. А я стану, если понадобится. Но в любом случае остаться в лагере вы сможете, если договоритесь с ним. Это его экспедиция, не моя.

Я перевела взгляд на Петра Семеновича. Тот наконец оторвался от лесника и неуверенно приблизился к нам.

– Здравствуйте, Петр Семенович очень рада с вами познакомиться! – тут же запела журналистка. – Меня зовут Аня, я – независимый корреспондент. Я бы хотела остановится в вашем лагере, палатка у меня своя имеется.

И она выжидательно уставилась на него глазами котика из "Шрека".

– Варвара Дмитриевна, – посмотрел на меня куратор, с виноватым видом поправляя очки, – не можем же мы выгнать человека пешком в такую даль... – он беспомощно развел руками. – Может, пусть побудет?

– Петр Семенович, – со вздохом сказала я, – это ваш лагерь, вам и решать. Но, если она продолжит тыкать в меня диктофоном, я за себя не ручаюсь.

– Ну раз у девушки есть своя палатка, думаю, вопрос решен, – радостно сообщил Петр Семенович и тут же ретировался обратно к лесникам, явно довольный, что страшная миссия выдворения журналистики миновала его.

Анна просияла и порысила ставить палатку. Я проводила ее взглядом, чувствуя, что эта девушка знает гораздо больше, чем говорит. И возможно, ее появление в лагере – не случайность. А может быть и часть той самой мистификации, которую я собиралась разоблачить.

– Петр Семенович, – позвала я, подходя к куратору. – А где мне можно устроиться с материалами?

– Вон та палатка ваша, – указал он на дальнюю палатку. – И стол под навесом в вашем полном распоряжении. Свет подведен от генератора.

– Отлично, – сказала я и пошла к своему убежищу на ближайшие несколько дней.

Палатка оказалась небольшой, но вполне приличной. Достаточно плотная, устойчивая, с туристической пенкой на полу и теплым спальником в углу. Я пристроила в угол сумку с личными вещами и принялась обустраиваться.

Параллельно я размышляла над загадкой рюкзака. С одной стороны, я не вижу ни одного доказательства подлинности найденных вещей. Но с другой стороны, у меня нет ни одного очевидного мотива для мистификации.

Когда я вышла из палатки, солнце уже поднялось достаточно, чтобы осветить поляну косым октябрьским светом. Утренний туман почти рассеялся и осел на траве холодными каплями. Аня уже успела поставить свою ярко-оранжевую палатку, которая выбивалась из общего зеленого строя, и теперь энергично курсировала между лесниками.

Лесников было двое. Судя по возрасту, это и были те самые Егор и Саша из рассказа Петра Семеновича, которые и обнаружили рюкзак.

Старший был крепким молчаливым мужчиной с осторожным взглядом и сединой, а младший – высокий, худащавый и суетливый. Он постоянно переминался с ноги на ногу, будто не мог устоять на месте. Аня атаковала их с настойчивостью осенней мухи. В ее руке снова мелькал диктофон.

Старший лесник что-то коротко ответил и сделал шаг в сторону. Аня сделала шаг следом. Он ускорился, но она не отставала. В итоге он нырнул в палатку и быстро застегнул полог изнутри.

Младший воспользовался моментом и тихо испарился в направлении генератора. Аня осталась стоять посреди поляны с диктофоном и видом охотника, упустившего добычу.

***

На обед Петр Семенович с нескрываемой гордостью поставил на стол кастрюлю с гречкой и тушенкой.

Еда была горячей и пахла дымом и чем-то домашним. Рядом появилась нарезанная пластиковым ножом колбаса, полбуханки черного хлеба и термос с чаем.

– Охотничий стиль, – сказал Петр Семенович с извиняющейся улыбкой.

Спустя минуту перед каждым из нас стояла тарелка с дымящейся едой. Аня ела быстро и при этом умудрялась одновременно что-то записывать в маленький блокнот. Я заметила, что оба лесника выбрали места на противоположном от нее конце стола.

Я съела кашу, выпила кружку чаю и решила, что на сегодня общения с людьми мне достаточно.

– Петр Семенович, – сказала я, поднимаясь, – я могу взять дневники к себе в палатку?

– Конечно, конечно, – закивал он.

Я пошла под навес, забрала со стола три дневника и направилась к своей палатке.

До вечера у меня было несколько часов.

***

Анна Корчевская отошла к краю поляны. Мокрые кроссовки неприятно холодили ноги. Ее окружал темный октябрьский лес, пропитанный запахом сырой земли и хвои.

Она достала диктофон, нажала кнопку и поднесла его к губам почти вплотную.

– День первый. Мне удалось попасть в лагерь. Но ситуация сложнее, чем я ожидала.

Ветер качнул верхушки елей, и Аня зябко поежилась.

– Девушка Варвара, которая приехала работать с документами, наотрез отказалась сотрудничать. Она умная, и это проблема.

Анна медленно прошлась вдоль кромки леса. Под ногами хлюпала палая листва, темная и мокрая, прибитая к земле.

– Дневники она забрала к себе в палатку. Все три. Это значит, что к ним у меня сегодня доступа нет. К рюкзаку, предположительно, тоже. Лесники со мной не говорят: старший вообще закрылся в палатке, как только я подошла. Петр Семенович добрый, но бесполезный. Он будет слушать Варвару и делать то, что она скажет, даже если думает, что решает сам.

Она остановилась и посмотрела в сторону лагеря. Сквозь деревья просвечивал оранжевый бок ее собственной палатки.

– Она сказала, что это не ее экспедиция. Но держится так, будто именно ее. К тому же она не верит в аномалии. Это сразу видно. Настоящий скептик. Что ж, посмотрим, как она запоет, когда не сможет логически объяснить все происходящее здесь.

Пауза. Ветер снова прошел по кронам.

– Компас крутится как сумасшедший. Я проверила свой несколько раз. Это явно не мистификация. Это что-то другое. Пока буду работать с тем, что есть, а завтра попробую разговорить лесников. И найду способ взглянуть на дневники.

Щелчок. Запись остановилась.

Она застегнула куртку до горла и пошла обратно к лагерю.

В рюкзаке, который она оставила в своей палатке, на самом дне под спальником и сменной одеждой, лежала папка с ксерокопиями. Двадцать три страницы материалов об экспедиции Селиванова, собранных за последние полгода. Свидетельские показания, карты и один документ, который она пока не показывала никому.

Она нашла его в региональном архиве три месяца назад. И именно из-за него она сейчас шла по мокрой листве в насквозь промокших кроссовках.

***

Я залезла в пахнущую березентом палатку, устроилась с ногами на спальнике и подложила под спину свою сумку. Не очень удобно, но это лучше, чем скрюченная спина к вечеру.

Затем настроила налобный фонарик так, чтобы свет падал на страницы.

Снаружи были слышны чьи-то шаги, потрескивание костра и шум ветра в верхушках деревьев.

Я надела перчатки, открыла первый дневник и нашла начало.

Первая запись:

«15 июня 1987 года. Мы выдвинулись из Светлоборска. Состав экспедиции: Селиванов В.А. (рук.), Дмитриев Г.П., Орехов С.К, Карасева Н.Л., Бойко Р.Г. Погода – ясно, +19. Цель – картирование квадратов Ж-5 – Ж-9».

Это был обычный рабочий журнал полевого геолога. Координаты, азимут, описание пород, температура воздуха, расход воды, состояние оборудования...

Довольно-таки узнаваемая советская геологическая школа, я работала с подобными документами. Они всегда имеют этот привкус методичности. Если это подделка, то очень качественная. Хотя почему "если"? Это наверняка подделка: документ, пролежавший столько лет в лесу, не мог так хорошо сохраниться.

Я взяла второй дневник и погрузилась в чтение.

Первые две недели у группы не происходило ничего необычного. Жара, комары, работа. Мошкара «невыносимая» – это единственное прилагательное, которое позволил себе автор дневника за первые десять страниц.

Потом пошли июльские записи.

«3 июля. Квадрат Ж-7. Обнаружены нетипичные образцы. Визуальный осмотр затруднен, структура не идентифицируется по региональному справочнику. Отложено для лабораторного анализа».

«5 июля. Образцы из Ж-7 по-прежнему не классифицированы. Орехов предположил метаморфическую породу нетипичного состава. Карасева не согласна. Дмитриев не комментирует образцы, но я заметил, что он смотрит на них с каким-то странным выражением. Отправили запрос в Светлоборск, ждем ответа».

«7 июля. Ответ из Светлоборска: рекомендуют обратиться в центральную лабораторию. Это не помогает. Мы здесь, а центральная лаборатория – в Москве. Продолжаем работу».

«9 июля. Дмитриев предложил рабочее название для аномального материала: хрономит. Объяснить логику названия не смог или не захотел. Я занес его в журнал под грифом "рабочее"».

Я остановилась.

Вот это любопытно. Слово составлено из двух производных от греческих слов. Первое "chronos" – время, а второе "metron" – мера. Измеритель времени? Геолог Дмитриев, муж Тани и отец Сережи, смотрел на камень со «странным выражением» и придумал ему название, связанное со временем.

Я перевернула страницу.

«11 июля. Работа с образцами продолжается. Структура хрономита при ближайшем рассмотрении: светлые разветвленные прожилки на темном фоне напоминают следы электрического разряда. Орехов называет их "молниями в камне"».

«12 июля. Компас в квадрате Ж-7 работает нестабильно. Зафиксировано с 09:40. Стрелка отклоняется к северо-востоку, периодически вращается. Карасева проверила свой – то же самое. Оба компаса исправны, проверяли три дня назад. Записываю как магнитную аномалию, хотя Дмитриев с этим определением не согласен. Дмитриев вообще в последние дни говорит мало».

«14 июля. Образцы из квадрата Ж-7 показывают невозможные свойства. При визуальном осмотре структура не соответствует ни одному известному минералу из региональной классификации. Компас не работает с 12:00. Стрелка вращается. Фиксируем координаты по карте».

Я перевернула страницу.

Пусто.

Я закрыла дневник, положила его на спальник рядом с собой и некоторое время сидела, глядя на брезентовую стенку.

Хрономит. Минерал, которого нет в справочниках, который выглядит как «молния в камне» и рядом с которым перестают работать компасы. И пять человек, которые исчезли без следа.

Вообще-то, я – историк-архивист. Моя работа – это датировка и анализ источников. Аномальный минерал – это для геохимиков. Пропавшие люди – это для следователей. Я здесь для того, чтобы установить подлинность документов и хронологию событий, не более того. Но любопытство никуда не уходило.

Третий дневник был тоньше двух предыдущих. Я поняла это сразу, как только взяла его в руки.

Почерк здесь был торопливый, с чуть наклоненными буквами и словами, которые иногда набегали друг на друга. Записи были похожи на предыдущие дневники: координаты, азимуты, состояние образцов, короткие пометки о погоде. А потом я наткнулась на странную запись:

«10 июля. Образец из Ж-7 проявляет странные свойства. Не знаю, как это описать точнее. Сегодня держал его в ладони примерно пару минут. Потом понял, что прошло два часа. Не знаю, как это получилось».

Я остановилась и перечитала запись еще раз. Потом задумчиво потерла переносицу. Вообще это могло быть что угодно: усталость, обезвоживание, банальная задумчивость. Бывает, что люди теряются во времени в поле, особенно при монотонной работе. Я сама однажды просидела над средневековым картулярием шесть часов и была убеждена, что прошло два. Никакой мистики, всего лишь архивный транс.

Я продолжила читать.

«14 июля. Гроза идет с северо-востока. Уходим в выработку. Породу законсервировали, образцы при себе».

Все.

Я перевернула страницу.

Пусто.

Я перелистала весь оставшийся дневник до конца: десятки чистых страниц. Я закрыла дневник, положила его к остальным двум и поняла, что у меня затекли ноги. Надо было выйти на свежий воздух и немного походить.

Я расстегнула молнию и вылезла наружу.

Октябрь в лесу пахнет иначе, чем в городе. В городе октябрь пахнет асфальтом после дождя, кофе из ближайшей кофейни и чужими сигаретами в подъезде. Здесь же он пах хвоей, мокрой землей, прелыми листьями и чем-то смолистым. Небо над деревьями было черным.

Я с наслаждением потянулась и сделала несколько шагов к краю поляны.

И тут я заметила, что в нашем полку прибыло.

Глава 4

У общего костра на бревне сидел незнакомец.

Я остановилась, разглядывая его.

Высокий, худощавый, с темными волосами, собранными в хвост. На нем было черное пальто с высоким воротником. Он сидел, подавшись корпусом вперед и положив руки на колени, исмотрел на огонь.

Это было странно: в лагере не должно было быть никого из посторонних, кроме Ани. Петр Семенович и Егор с Сашей давно разошлись по палаткам.

Я подошла ближе, рассчитывая, что незнакомец услышит мои шаги, но он продолжал молча смотреть на костер. Не услышал. Или сделал вид.

Я негромко кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие, но в ночной тишине звук получился отчетливым. Мужчина вздрогнул, как человек, которого вырвали из очень глубокой задумчивости, и обернулся. Его оказалось в полосе света от костра.

Лет тридцать, может, чуть больше. Резкие черты лица: скулы, прямой нос, темные глаза, которые в этом освещении казались почти черными. Лицо, которое было бы красивым, если бы не выражение – так смотрят люди, привыкшие к одиночеству.

Несколько секунд он смотрел на меня, явно восстанавливая контакт с реальностью.

– Добрый вечер, – сказала я, подходя ближе.

– Добрый, – ответил он. Голос был ровным и тихим, под стать всему его облику.

Я подошла к костру и присела на бревно с противоположной стороны. Огонь потрескивал, выбрасывая мелкие искры. Незнакомец молчал. Я тоже немного помолчала, ожидая, что мужчина хотя бы представится, но тщетно.

– Меня зовут Варвара, – сказала я наконец. – Я историк. Приехала работать с документами. А вы?..

– Максим. – Он чуть кивнул, по-прежнему не глядя на меня. – Я краевед-любитель.

Краевед-любитель? Любопытное сочетание слов. Ничего толком не объясняет, но при этом как будто заранее снимает все вопросы.

– Вас Петр Семенович пригласил? – продолжала я допрашивать Максима. Нет, ну а что, у нас тут Теремок что ли? Все новые и новые люди прибывают. И чаще всего без приглашения.

– Нет, – коротко ответил Максим.

– Тогда как вы здесь оказались? – строго спросила я.

Повисла небольшая пауза. Он взял с земли сухую ветку и поднес к огню. Ветка занялась.

– Я узнал о находке, – произнес он наконец. – И мне стало интересно. Вот приехал посмотреть.

– Посмотреть на что именно? – не унималась я.

Он опустил ветку в костер и стал смотреть, как она горит.

– На места, – ответил он. – Я давно интересуюсь историей этого края. И да, чтобы вас успокоить, сразу скажу: Петр Семенович в курсе и не против моего присутствия здесь.

Ну конечно, Петр Семенович не против! Он вообще готов приютить тут всех подряд!

– И что вы знаете об этих местах? – спросила я.