Точка возврата. Подари жизнь

Остаток смены прошёл намного лучше. Её движения стали увереннее. Когда она брала на руки очередного малыша, чтобы перепеленать, она чувствовала тепло этого маленького тельца, его доверчивую беспомощность. И это тепло, казалось, по капле растапливало лёд внутри неё. Не растворяя боль – нет, боль оставалась огромной, острой. Но тепло отвоевывало своё пространство. И Вика поняла: ей необходимо это место. Место, где можно было просто быть. Не вдовой. Не сломленной. А просто женщиной, которая делает нужное дело.

Перед уходом она зашла в ординаторскую, чтобы расписаться в журнале. Там же была Мария Ивановна, пившая чай.

– Ну как, выжили? – спросила та с улыбкой.

– Выжила, – ответила Вика, и сама удивилась. В

В её голосе не было горечи. Была просто усталость. Нормальная, рабочая усталость.

– У нас тут так, – кивнула медсестра. – Шумно, суетно, но на душе светло как-то. Особенно когда свои детки дома уже выросли. Идёшь сюда – и будто жизнью заряжаешься.

Жизнью. Да. Именно это Вика и почувствовала. Не свою – свою она ещё не могла ощутить. Своя только-только начинала просыпаться после безумной горе-спячки.

По пути домой вместо навязчивого вопроса «как жить дальше?», крутилось совсем другое. Что купить в магазине, позвонить родителям, чтоб договориться у кого Ева завтра будет, почитать литературу по реабилитации. Обычные повседневные хлопоты И где-то глубоко внутри, под грудой боли и пепла, что-то едва уловимо шевельнулось. Не радость. Не надежда. Но твёрдое, тихое знание: она может дышать. А значит – может и жить. Шаг за шагом. От одного детского крика – к следующему. От одной смены – к другой. Просто жить. Пока боль не отступит настолько, чтобы за ней стало видно что-то ещё.

***

Палата пахла антисептиком, тоской и тишиной. Даниил лежал на больничной койке, уставившись в потолок. Шевелиться не хотелось. Мало того, что тело казалось совершенно чужим, так он и сам не видел смысла жить дальше. Что он теперь может и кто он вообще теперь?

Год с лишним назад Даниил Котов, успешный владелец небольшой строительной компании, сорвался сюда из областного центра на Урале. Не смог остаться в стороне от того, что происходило в городе его детства. Как истинный ребенок начала семидесятых, он до двенадцати лет жил у бабушки с дедушкой в шахтёрском посёлке на окраине города. Родители работали на стройках по всему бывшему Союзу, а потом осели на Урале. Отцу квартиру дали, Даньку к себе наконец-то забрали. Так у мальчишки стало два места силы – шахтёрский посёлок и очень напоминающий его город на Урале. Он окончил школу, пошёл по стопам родителей в архитектурный. Рано женился, рано отцом стал. В армию уже после института ушёл. Отец с дедом тогда даже порадовались и сказали: хорошо, что не в восемнадцать пошёл, а то попал бы или в Приднестровье, или в Абхазию с Осетией. И очень скоро пожалели о своих словах. Даниил ушёл служить осенью девяносто четвертого. А в декабре того же года началась первая чеченская. И он хлебнул по полной. Там-то он и стал «Архитектором». Вернулся оттуда целым и невредимым, но совершенно другим человеком.

В городе работы не было. Ему предлагали идти преподавать в институт, который к тому времени уже гордо именовался университетом. Даниилу нравилось это дело, но… Зарплату там задерживали, и она была мизерная. Выручил бывший сослуживец, предложил шабашку. Строили дом для очередного местячкового олигарха. Даниил тяжелой работы не боялся. Первый дом строил в качестве разнорабочего, на второй стройке уже вспомнил о своём образовании – даже что-то советовал. Их бригаду стали звать, он стал жену привлекать к дизайну.

Имя заработали они себе быстро, даже слишком быстро. Время такое было. Быстро взлетали тогда. И падали тоже. С ним, к счастью, падения не случилось. И к середине нулевых Даниил уже осел в офисе. Сын Артём пошёл по проторенной семейной дорожке. С женой разошлись, как только Тёмка поступил на первый курс. Разошлись тихо, без скандалов, но работать вместе продолжили. Трофимовская «Не моя вина» была именно про них. Душа к душе путь потеряла, и у них хватило мудрости разойтись по тихому и даже друзьями остаться. Тёмка однажды даже поблагодарил их за это решение.

Прошлой весной во время просмотра новостей из когда-то родных мест позвонил сослуживец. Тот самый, что с работой помог когда-то.

- Дань, я на Донбасс еду добровольцем с ребятами, - без предисловий выдал он. – Деньги нужны. Я всё, что мог из оборота вытянул. Если сможешь чем помочь – буду благодарен.

- Конечно, помогу, - без раздумий ответил Даниил. – И я с вами еду.

- Даже так? – сослуживец ничуть не удивился. – Тогда надо встретиться.

Решение его близкие восприняли по разному. От родительского «Береги себя, сынок» и «С ума сошёл» бывшей жены до непонимающего «Пап, зачем тебе это надо?» Артёма. Разговор на эту тему долгий был. Но Даниил так и не понял услышал ли сын его.

Через неделю они были уже на месте. Почти тем же составом, что демобилизовались восемнадцать лет назад. Познакомились с местными ребятами. Как-то быстро мужики, прошедшие горячую точку, и разновозрастные местные, прожившие всю свою жизнь в покое, стали одним целым. А теперь из целого забрали несколько частей. И всё…

Дверь скрипнула. Вошла медсестра с небольшим пластиковым стаканчиком с таблетками в руках.

– Даниил Владимирович, доброе утро. Пора садиться,– ободряюще сказала она. – Лежать дальше нельзя. Мышцы атрофируются. Вам нужно сесть. Хотя бы с моей помощью.

Он не ответил. Её рука потянулась к рукоятке, чтобы приподнять изголовье. Почти машинальное движение. И тут его тело напряглось – не для движения, а как камень, глухо и непреложно. Медсестра вздохнула, отступила. Она видела таких. Этот - не первый и не последний.

– Даниил Владимирович, вы же понимаете…

Он отвернулся к стене. Резко, всем телом. Словно отшвыривая от себя весь мир за пределы этой койки. Стена была идеальным собеседником. Зачем? Ради чего они все погибли? Мысль прожигала мозг. Он выжил. Они – нет. Все трое.

– Хорошо, – голос медсестры снова донёсся сквозь шум в его голове. – Не садитесь. Но поесть надо. Суп. Лёгкий.

Он слышал, как она передвигала стол на колёсиках, ставила на него тарелку. Чувствовал слабый запах куриного бульона. Еда была продолжением. Продолжением дня, жизни. А жизни не было. Была только отсрочка перед судом, на котором он уже вынес приговор самому себе.

– Даниил… – медсестра попробовала мягче, почти по-матерински.

Бесполезно. Стена. Она постояла ещё минуту, потом, поскрипывая подошвами кроссовок, ушла. Оставила его в его королевстве тишины и боли. Потолок снова нависал над ним. Белый. Как саван.

Завибрировал телефон. В этот раз мама.

- Даня, сыночек, - донесся взволнованный голос. – Тебя уже можно домой забрать?

- Мам, не надо меня забирать, - отчеканил Даниил. – Я тут буду лечиться.

- Но ты же там совершенно один, - охнула мама. – А тут мы все.

- Я. Не. Буду. Для. Вас. Становиться. Обузой, - каждое слово звучало как приговор.

- Ты – не обуза, - всхлипнула мама.

- Мам, я всё сказал, - ответил Даниил и сбросил вызов.

Он не разрешил никому из родных приезжать. Не разрешил и организовать переезд. Какая разница где жизнь доживать? Квартиру в центре, в которую бабушка с дедушкой переехали, так и не успели продать после их смерти. Всё недосуг было. Вот она и пригодилась. Первый этаж. Как раз для него.

Ирина, бывшая жена, не звонила. Только сообщения писала. Но они оставались без ответа. Единственный, с кем Даниил разговаривал, это Артём. И то, только по рабочим вопросам. Всё должно было продолжать работать. Независимо от его состояния. Потому что это залог нормальной жизни его родных. Но стоило сыну заговорить о приезде или возвращении, разговор тут же прекращался.

Медсестра, которая только что была у него, вернулась со старшей. Они перешёптывались у двери.

– …не ест третий день, только капельницы…

– …психолог была, без толку…

– …родных не пускает…

Он слышал. Ему было всё равно. Их слова были просто шумом. за толстым стеклом его аквариума. Даниил снова прокручивал в голове ту последнюю эвакуацию. Если бы он сел за руль? Может по другому всё бы вышло. Стоило ему глаза закрыть, и зараза-память подсовывала последнюю поездку. Он стиснул зубы, чтобы не застонать.

«Почему оставили меня? Зачем? Я жизнь уже пожил. Дом построил. Дерево посадил. Сына вырастил. А они? Мальчишки совсем. И Дима. Не мальчишка. Но жить и жить ему…» - мысли одолевали, и спасения от них не было даже во сне.

Дверь открылась снова. Вошёл Барс.

- Дан, я только успокоил твоих, - сходу начал он. - Только убедил всех, что нет смысла нестись им через полстраны в наш дурдом. А ты что творишь? Сказать сколько часов над тобой в операционной стояли?

- Не надо. И без твоих нотаций, Ромыч, знаю, что до хрена и больше… ответил Даниил, даже не повернувшись к собеседнику.

- Хорошо, что знаешь. А теперь решил пустить это псу под хвост? Ты о родителях подумал? О сыне? О жене? – не успокаивался Барс.

- Да о всех я подумал…Сын взрослый уже, подхватит предприятие. Надеюсь, что не загубит. Хотя… за год же не загубил – справится. Жена, бывшая, если ты помнишь. Её вообще ничего волновать не должно. А родителям опора нужна, а не обуза. Барс, ты же понимаешь, что я могу и не встать на ноги, - Даниил стоял на своём.

- Тебя тут вечно держать не могут. Скоро выпишут. А до этого, будь добр, соблюдай больничный распорядок! – гаркнул Барс так, что медсестра заглянула к ним. – Ешь, принимай лекарства. Делай, что тебе говорят! Дома, так и быть, доканывай себя, если так уж сильно хочется. Только не на глазах у персонала моего отделения.

- Ты здесь не работаешь уже больше года, - заметил Даниил. – Попытаюсь, но ничего пообещать тебе не могу.

- Скотина ты, Данька… Ты понимаешь, что счет на минуты шёл. Не один раз, а дважды – на минуты. И мы сделали невозможное в эти минуты. И в первый раз, и во второй тоже – уже без меня. Ты должен жить и за себя, и за них… не попрощавшись, Барс вышел из палаты.

Как ни странно, но визит друга подействовал. Он даже улыбнулся, когда услышал от одной из медсестёр: «Вот и отлично! Надо самоубийцей быть, чтоб нашего Романа Александровича не слушаться». Барс, их Ромка, он и здесь своим остался.

Прогресса у Даниила не было. Но и медсестер с врачами он до прединфарктного состояния больше не доводил. Терпеливо ждал, когда его выпишут. А дальше… Как-то оно всё будет. Или не будет.

Через несколько дней приехал Артём. Он стоял у кровати, неловко переминаясь с ноги на ногу. Взрослый уже в свои двадцать четыре и одновременно – потерянный и испуганный. Он смотрел на отца, и не узнавал этого мужчину, уставившегося в потолок. Бледного, осунувшегося, с тенью седины у висков, которой не было раньше.

Данил знал, что сын приедет. Несмотря на запреты. Артём всегда умел настоять на своём. Эта черта досталась ему от него, и сейчас она жгла Данила изнутри стыдом. Он медленно, как тяжелую гирю, повернул голову. Взгляды встретились. В глазах Артёма – гнев, боль, растерянность, жалость. В глазах Данила – пустота. Неловкое молчание затянулось.

- Пап… – начал он, и голос его, обычно уверенный, дрогнул. – Ты не хотел, чтобы я приезжал. Но ты нужен. Срок передачи полномочий мне заканчивается. Пап, возвращайся. Ты нам всем нужен. Ты не думай, я справляюсь, но с тобой спокойнее, надежнее.

Артёму удалось пробиться сквозь стену безразличия. Каждое слово ранило. Его детище. Их общее детище, которое Данил строил пятнадцать лет, а Артём, еще пацаном, приходил после школы, рисовал что-то в уголке и с гордостью пил взрослый кофе из кофейного аппарата. Последний пару лет сын вёл дела наравне с ним. Но тень отца, его авторитет, его последнее слово были всегда. Но не в эти недели.

- Бери всё в свои руки, – прохрипел Даниил. – Ты и так последний год всё делал сам.

Артём замер. Он ждал другой фразы. Ждал, что отец спросит детали. Даст совет. Хоть что-то. Хоть ниточку, за которую можно было бы ухватиться.

- А я здесь, – Данил сделал паузу, вбирая воздух, которого, казалось, не хватало. - надолго. Может, навсегда. И обузой вам быть не хочу и не буду. Ты теперь главный. И бабушка с дедом теперь на тебе.

Он видел, как сын сжал губы до белой полоски. Как напряглась его челюсть. Это был его Артём – когда сильно обижен или готовится к бою. Но бой был не с отцом. Бой был с призраком, с тенью, с пустотой на больничной койке.

- Зачем ты себя хоронишь? – Артём было сорвался, но тут же его голос стал официальным. - Надо подписать временную доверенность.

Даниил медленно приподнялся на локте. Боль в рёбрах пронзила его, как напоминание. Он не стал звать медсестру, чтобы поднять изголовье. Это был его крест, и он должен был нести его сам. Дрожащей, невероятно тяжелой рукой он потянулся к папке. Артём инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но замер на полпути. Помощь не была разрешена. Не входила в новые, чудовищные правила этой игры.

Даниил открыл папку. Бумаги. Много бумаг. Он не стал читать. Просто нашёл помеченные строки для подписи. Ручка выскользнула из пальцев, упала на одеяло. Артём снова дёрнулся, но снова остановил себя. Данил поднял её, сжал в кулаке. Он поставил первую подпись. Она вышла корявой, неуверенной, непохожей на его знаменитый размашистый росчерк, который когда-то означал силу и решение.

Лист за листом. Подпись за подписью. Каждый росчерк был отказом. От своих достижений, от своей роли, от будущего, которое они когда-то рисовали вместе. Он передавал сыну не компанию. Он передавал свою прежнюю жизнь. И брал себе взамен эту палату, эту койку, эту вину.

Артём наблюдал. Глаза его блестели неестественным блеском. Он видел, как рука отца дрожит. Видел, как тот стискивает зубы, заставляя себя завершить этот ритуал самоуничтожения. И в какой-то момент гнев в Артёме сменился на жуткое, леденящее понимание. Отец не просто сломлен телом. Он отрекается. От всего.

Последний лист был подписан. Даниил отбросил ручку и откинулся на подушку, закрыв глаза. Силы покинули его.

- Всё, – хрипло сказал он.

Артём медленно взял папку. Перелистал подписанные листы. Бумаги, которые делали его формальным главой того, что отец строил пятнадцать лет. Он чувствовал их вес. Не физический. Вес ответственности, страха и страшной, недетской обиды.

- Пап, но ты же подскажешь, если что… – снова начал он, и в голосе его прорвалась та детская нотка.

Вопросительная, молящая. Даниил неуверенно кивнул и отвернулся к стене. Он всем видом показывал, что разговор окончен. Что он уже здесь. В своей тюрьме. Без прогнозов, без надежды и без желания жить. А Артём – снаружи, в другом мире.

Глава 5 Право на жизнь

Четыре месяца прошли быстро. Даже как-то слишком быстро. Может быть потому, что Вика была занята делом. С утра – роддом. В первые дни там она даже не думала, что когда-то снова станет к операционному столу. Даже мелькала мысль, что не сможет она там работать. Слишком уж сильно всё отличалось от её привычной многолетней работы. Вика тогда дала себе месяц на привыкнуть и на окончательное решение. И ушла бы, но случилась одна пациентка.

В один из первых сентябрьских дней привезли девушку на позднем сроке. Угрюмая, замкнутая, отрешённая от всего происходящего. На уколы приходила самой последней. От еды отказывалась. В ночную смену Вика помогала разносить по палатам ужин. Санитарки уже привыкли, что новенькая медсестра хватается за всё, и не отказывались от помощи. Она поставила поднос на тумбочку. Девушка демонстративно отвернулась к стене. К такому поведению Вика была абсолютно равнодушна.

- Не будешь есть, поставим специальную капельницу, - на автомате слишком резко вырвалась фраза из «травмы».

Вика тут же осеклась. Всё-таки тут совершенно другой контингент, а она цербера включила. Девушка повернулась и с огромной обидой в голосе выдала:

- А зачем вообще жить, когда его больше нет?

- Ради того, кого ты ждёшь, хотя бы, - сдавленно ответила Вика. – Это же его ребёнок? Я была бы счастлива такому подарку.

С одной стороны девушку она понимала, как никто другой. Но с другой… Как бы ей хотелось, чтобы у неё был второй ребенок. Ещё одно продолжение Димы. Слёзы покатились по щекам. Вика зашла в сестринскую, умылась. Вдох-выдох. Ещё раз. И ещё. И жить дальше надо.

Она вышла на пост. Санитарка собирала посуду из палат. Из той палаты, где лежала девушка, женщина появилась ошарашенная.

- Представляете, она поела! – радостно воскликнула она. – И чаю ещё попросила.

- Вот и замечательно! – улыбнулась Вика. – У меня печенье есть. Сейчас принесу девочке к чаю.

- Давайте, а я пока подогрею, - засуетилась женщина. – Остыло же всё. И сами тоже попейте. Я и вам принесу.

Когда Вика забирала градусник у девушки, та робко спросила:

- Можно вас попросить? Только если вам неудобно, так и скажите.

- Спрашивай уже, - ответила она, гадая, что же могло такое понадобиться.

- Можете прийти посидеть со мной и поговорить? Совсем немножечко.

- Конечно, могу, - Вика совсем не удивилась этой просьбе. – Только немножечко позже.

Они проговорили полночи. Сначала изливали свою боль друг дружке. Потом просто болтали о разном. Периодически Вика выглядывала на пост. Но ночь выдалась на удивление тихой и спокойной. Словно кто-то наверху дал двум израненным душам возможность исцелиться, хотя бы немножечко.

В следующую смену заведующая позвала Вику к себе.

- Мне надо будет тебе выбивать ещё полставки психолога на отделение, - рассмеялась Елена. – Вик, не знаю, что ты сделала. Но девочка ожила. У неё совершенно другой настрой.

- Просто поговорили, - пожала Вика плечами. – Я рада.

- Мы все с ней разговаривали. Но достучаться смогла только ты, - серьёзно посмотрела Елена. – Хорошо, что ты к нам пришла. Правда. Сегодня ты идешь на плановое кесарево. Пока только посмотреть.

- Я не знаю… - начала Вика.

- Я знаю. Ты скоро захандришь на посту. И. не дай бог, захочешь уйти. А мне люди нужны. У нас не сложнее чем, в травме.

- Хорошо, - сопротивляться Елене было бесполезно.

После смен в роддоме начиналась другая работа. Она изматывала, забирала силы, но тем ценнее был результат. После тех, с кем Вика занималась, она только и могла приготовить еду да позаниматься с Евой. Потом проваливалась в сон. И это хорошо – не было времени для мыслей, от которых всё ещё хотелось выть. Меньше. Реже. Но всё-таки хотелось.

Сегодня она была у Владимиром Степановича. Того самого профессора. Они уже подходили к завершению. Это сейчас Вика для него практически родной стала, а начинали с отказов и злого «мучительница». С ним она радовалась даже микроскопическому прогрессу. Старичок бурчал ей «подожди» вместо привычного «отстань», и сердце радовалось. За каждый положительный сдвиг Вика захваливала его. Методичное упорство давало результат. Результат, который нужен был им обоим.

Вторым пациентом была восемнадцатилетняя Настя. Сложный перелом бедра после падения с мотоцикла. Мир девочки ограничивался смартфоном и комнатой. Она не отказывалась ни от чего, но выполняла упражнения с таким видом, будто делала одолжение. В душу лезть девочке Вика не могла. Только намекнула родителям – кроме физического восстановления необходимо и другое. Те лишь кивнули и намекнули, что сами разберутся.

Третий пациент оказался самым сложным и самым простым одновременно. Парнишка после ранения хотел как можно быстрее вернуться к своим. Он был нацелен на стопроцентный результат. Но возможности организма не успевали за его мыслями. Лёша то и дело пытался свести на нет полученный результат, перегибая палку с физическими нагрузками. В один прекрасный момент Вика сказала ему: «Ещё раз побежишь впереди паровоза, и будешь искать себе нового реабилитолога. Лёш, ты обязательно вернёшься к своим! Всему своё время» И он услышал. А Вика стала отдыхать с ним душой, улыбалась шуткам, выслушивала его планы на жизнь. Время с ним пролетало незаметно.

В квартире Романа и Лизы царила уютная тишина. Такая бывает, когда груднички спят, а все вокруг на цыпочках ходят.

- Спит? – полушёпотом спросила Вика.

- Ага, - кивнула Лиза. – И Ромка, похоже, вместе с ним. Идём на кухню.

- Ты как, солнышко? – Вика внимательно посмотрела на девушку. – Бледная. Лена просила напомнить, что ждёт тебя на осмотр.

- Мы помним, - взъерошенный Роман зашёл и сразу же обнял жену. – Лиз, садись поешь, пока Санёчек спит.

Он вышел из комнаты и тут же вернулся с бумагами.

- Держи и читай внимательно, - протянул Роман листы Вике, а сам стал накрывать на стол.

Вика листала, читала и не могла вникнуть в смысл. Она смотрела то на бумаги, то на Романа.

- Как? Ромка, как ты это сделал? Я даже не надеялась….

- Продался в рабство, - рассмеялся Роман.

- Барс, ну тебя с твоими шутками, - возмутилась Вика и замахнулась на него бумагами.

- Мне группу студентов после каникул дают, - пояснил Роман. – Всё равно ездил в универ. Твои копии документов у меня остались. Ну и сама ты этим вопросом не стала заниматься, поэтому и решил спросить. Вик, пользуйся моментом, восстанавливайся и заканчивай учёбу на удобных тебе условиях. Обещай, что поедешь и займёшься этим вопросом.

- Конечно, займусь, - Вика обняла его.

- Это надо отметить! – выдала Лиза и поймала нарочито недовольный взгляд мужа. – Чаем, Ромка. Только чаем.

Вика с Лизой тут же переключились на тему материнства. Потом разговор плавно перетёк на работу. Вика рассказывала про своих подопечных. Про Владимира Степановича, с которым осталась пара сеансов, про Настю, про Алексея.

- Так что, Ром, я готова к ещё одному пациенту, - рассмеялась Вика и хотела ещё что-то добавить.

В радионяне послышалось кряхтение. Лиза моментально подскочила и вышла из кухни. Роман тут же посерьёзнел.

- Что, Ром? – обеспокоенно спросила Вика. – Что-то с Лизой?

- Нет. С ней всё в порядке, - он поспешил успокоить подругу. – По поводу работы, Вик. Есть у меня на примете один пациент. Очень сложный случай.

- С Владимиром Степановичем я заканчиваю, - задумалась Вика. – Можно попробовать познакомиться с твоим сложным случаем.

- Он – не просто сложный, - продолжал Роман. – Безнадёжный, можно сказать. Он восстановился насколько это возможно за полгода. С ним никто сладить не может. Он намеренно решил загнать себя в могилу.

Что-то Вику насторожило. Полгода. Намеренно решил себя загнать. Виноват. Память подбросила полустон-полувопль «За что меня-то пощадили?» Нет, быть не может. Она ни разу не спрашивала о нём. Была уверена, что его увезли домой, как только врачи разрешили. Там же гораздо больше возможностей.

- Реабилитацию саботирует напрочь. Никакой динамики, только регресс. Врачи разводят руками. Психологи бессильны. Он не просто не хочет жить, Вик, - донёсся до неё голос Романа. – Он вынес самому себе приговор. Моральный труп.

Она слушала, и холодная, тяжёлая волна поднималась где-то глубоко внутри. Слишком это было хорошо знакомо. Именно от этого она сбежала в роддом, к чистому началу жизни.

– Нет, – её голос прозвучал резче, чем она планировала. Она поставила чашку на стол. – Нет, Рома. Безнадёжных не беру. Ты знаешь моё правило. Оно не из вредности. Я могу помочь тому, кто хочет, но не может. Я могу бороться с атрофией, с болью. Но я не могу вдохнуть желание жить насильно. У меня нет на это ни сил, ни права. И желания тоже нет, честно говоря.

– Я понимаю, – голос Романа стал тише. – Он винит себя. Это Даня.

Вика перестала дышать. Звуки – тиканье часов на кухне, приглушённый голос Лизы, из комнаты – исчезли. Она смотрела на Романа, но не видела его. А видела белый потолок палаты интенсивной терапии. Видела совершенно незнакомое лицо знакомого мужчины в бреду, шепчущее обрывки слов. Видела палату, откуда увозили его на повторную операцию.

- Вика, он живёт в квартире, оставшейся от родственников, - продолжал Роман. – Никого, кроме нас туда не пускает. Он нуждается в помощи, Вик. Не только в медицинской. В человеческой. В той, которую, возможно, только ты...

Он не договорил. Он видел, как с её лица сбежала вся кровь, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной. Как глаза, только что усталые, но живые, стали огромными, тёмными и абсолютно пустыми.

Внутри Вики всё рухнуло. Её собственные мысли, её ночные кошмары, её невысказанные вопросы, которые она так старательно хоронила под слоем профессиональной деятельности, грозили вырваться наружу.

Она встала. Движение было резким, неловким. Ноги подкашивались, но держали.

– Мне... нужно идти, – прошептала она, даже не глядя на Романа.

– Вик, постой...

– Нет. Прости. Поблагодари Лизу. Мне... нужно.

– Я думал, ты должна знать, - с раскаянием сказал Роман. – Прости.

– Я знаю, – сказала она, уже открывая дверь. – Теперь знаю.