Точка возврата. Подари жизнь

Саша и Юра аккуратно помогли поднять женщин. Вика, не отпуская Валентину Степановну, повела её к машине, игнорируя тяжёлые, полные сочувствия взгляды остальных. Ева уцепилась за край её платья и шла следом, спотыкаясь и растирая слёзы по щекам.

Поминки были дома, в квартире родителей Димы. Говорили тихо, обрывками. Поднимали тосты «за упокой», и водка обжигала горло, не принося облегчения. Друзья вспоминали как поздно вечером в тот страшный майский день, год назад, Дима сказал: «Мы больше никогда не будем все в одном месте. Потому, что если уйдёт кто-то один, остальные никогда не оставят в беде его семью. А если уйдём все разом…» Вдруг Вика заговорила. Голос её был ровным, без интонаций.

– Он звонил. Говорил, что к утру дома будет. Сказал, что соскучился по моим сырникам.

Она замолчала, уставившись в стену. Юля подошла, обняла её за плечи, но Вика не отреагировала.

– Почему именно он? – спросила она не у кого-то конкретно, а у воздуха, у Бога, у несправедливой вселенной. – Я каждый день вижу смерть на работе. Каждый день. Почему она взяла именно его? Он был хорошим. Он… он хотел ещё сына. Говорил, назовём Ромкой, в честь тебя, Барс. Ребят, я не могу больше. Спойте, пожалуйста! Без разницы – что. Что у вас в машине играло всегда, что всегда пели, когда собирались. Только без заупокойных тостов, пожалуйста!

Вика просительно посмотрела на Романа. Тот тихонько затянул один из их негласных гимнов: «Когда хандра накрывает вдруг, и впору взять да напиться. Открой глаза оглянись вокруг…» К нему стали несмело присоединяться и остальные. Одна песня, другая, третья. Между песнями не торжественные речи, а воспоминания каким Дима был. Никто и не заметил, что давно уже пора расходиться. Друзья с жёнами остались помочь с уборкой. Когда всё было сделано, Николай Степанович обнял их и со слезами на глазах произнёс: «Спасибо, что проводили сына во так…»

Дни и ночи превратились в одно серое месиво. Холодная и бездонная пустота затягивала с каждым днём всё сильнее. На восьмой день после похорон Вика проснулась в пять утра, ещё до будильника. Она лежала, глядя в потолок, и поняла, что не может провести ещё один день в этой квартире, где всё напоминало о Диме. Тишина казалась губительной. Она вставала, пила воду, смотрела, как спит Ева, и чувствовала, как стены медленно, но верно сдвигаются, чтобы раздавить её.

В семь она уже стояла в ванной, рассматривала в зеркале своё лицо. Бледное, с синими тенями под глазами, с новой, чуть заметной складкой страдания у рта. Она накрасилась, пытаясь скрыть следы бессонницы. Но взгляд, пустой, выжженый, выдавал её.

На работу Вика доехала, как в тумане. Ноги сами несли её по знакомому маршруту. Когда она вошла в приёмное отделение травматологии, мир не рухнул. Лишь накренился, стал чужим и неудобным. Больничные запахи разом вернули в тот страшный день, и нахлынули воспоминания.

Первой встретилась медсестра Марина на посту. Удивление на её лице тут же сменилось такой щемящей жалостью, что Вике захотелось развернуться и уйти. Марина бросилась к ней, обняла.

– Вика, родная! Что ты? Как ты? Ты зачем?

– На работу, Марин, – сказала Вика, и её голос прозвучал ровно, почти нормально. – Дежурство по графику.

– Да какой график! Тебя же сняли с дежурств! Евгений Дмитриевич….

– Я поговорю с Евгением Дмитриевичем, – перебила Вика, аккуратно высвобождая руки.

Она прошла дальше, чувствуя на спине взгляды, быстрые, украдкой, полные сочувствия, от которого уже хотелось кричать. Они видели в ней не коллегу, а жертву. Вика уже ненавидела это.

Кабинет заведующего был открыт. Евгений Дмитриевич сидел за столом над бумагами. Но когда она появилась в дверях, поднял голову, и на его усталом лице отразилось то же самое – шок, а за ним – беспокойство.

– Вика, – сказал он, откладывая ручку. – Не ожидал тебя так скоро.

– Я вышла, Сергей Петрович, – сказала она, оставаясь на пороге. Ей казалось, стоит переступить этот порог, её ноги подкосятся.

– Не рано ли? – он запнулся, ища слова. –Тебе нужен отдых. Мы всё понимаем…

«Понимают». Все всё понимали. И от этого понимания хотелось разбить что-нибудь.

– Мне нужна работа, – перебила она, и в её голосе снова прозвучали стальные нотки. – Если я останусь дома, я сойду с ума. Я не прошусь в операционную. Я не готова. Я это знаю.

Заведующий с облегчением кивнул. Потом снова нахмурился.

– Но куда же? На пост? В приёмное?

– К тем, кто выжил, – чётко сказала Вика. –

Тишина в кабинете стала осязаемой. Евгений Дмитриевич откинулся на спинку кресла, изучая её.

– Вика, – начал он осторожно. – Я не уверен, что это хорошая идея. Видеть их…

– Мне это необходимо, – она не позволила ему договорить. – Я не буду лезть к ним с вопросами. Я буду делать свою работу. Они были с ним в последние минуты. Они – последние, кто его видел живым.

Профессионал в виде медсестры исчез, осталась душевно израненная женщина, которая цепляется за работу, как за последний якорь. Именно это и убедило его согласиться.

– Ладно. Но если я увижу, что ты не справляешься – уходишь в отпуск. И ещё: ни о чём не спрашивай их. Они в тяжёлом состоянии, им не до вопросов.

Она кивнула, не в силах говорить. Она и сама не знала, что будет делать. Просто знала, что должна быть там.

Палата встретила её стерильной тишиной, нарушаемой лишь мерным писком аппаратов. Здесь всё было по-другому – более остро, что ли. За стеклянной стеной лежали трое. В дальнем углу – тот самый Даниил Котов, с которым она была в операционной. Всё ещё без сознания, опутанный проводами и трубками. Ближе к выходу – двое других с ампутациями, в сознании.

Первые два дня Вика работала на автомате. Она избегала смотреть им в лица, сосредотачиваясь на ранах, на процедурах. Была безликой тенью, которая оказывала необходимую помощь. Мужчины при ней молчали.

Но на третий день, меняя капельницу, Вика стала невольной свидетельницей разговора.

- Нас завтра в другую палату переведут. Стабильные мы, - горько усмехнулся один.

– Ага, по сравнению с двухсотыми – так вообще везунчики – угрюмо ответил другой, его взгляд был мутным от боли и лекарств, но осознанным.

- Слушай, он нас эвакуировал, - мужчина махнул рукой в сторону Данила. – Он нас вытянул, а сам… Врачи не говорят ничего. Второго вообще нет. А мы живы зачем-то. Пусть и вот такие.

-Ты хоть что-то помнишь? – спросил другой.

- Нет. Помню только, что водитель гнал, как бешеный.

- Может, он очнётся и что расскажет…

Вика подошла к дальней койке. Её будто магнитом притянуло к Даниилу. Его лицо, бледное, обросшее щетиной, было напряжённым даже в бессознательном состоянии. Его пальцы иногда дёргались. Что он видел там, в своём бреду? Взрыв? Смерть? Или что-то ещё? Как так получилось? Она боролась за его жизнь на операционном столе, а он, единственный, кто знал правду о гибели её мужа. Правду, которую она отчаянно хотела узнать.

Вика потянулась, чтобы поправить капельницу. И в этот момент что-то тёмное, неуловимое шевельнулось внутри. Этот человек выжил. А Дима – нет. Он был рядом. Он должен был знать. И почему он не сделал что-то? Почему не спас его? Мысль была ядовитой, несправедливой, дикой. Она отшатнулась от койки, как от огня. Это же не его вина. Она сама видела его раны. Он был на грани смерти. Но рациональные доводы разбивались о каменную стену горя и невысказанного вопроса, который теперь жил в ней: «Что ты видел? И почему ты здесь, а его нет?»

Вика вышла из палаты в коридор, оперлась о холодную стену и закрыла глаза. Работа, которой она искала спасения, привела её не к утешению, а к новому витку боли. И к молчаливому, беспомощному свидетелю, который пока что не мог дать ей никаких ответов.

Пустота после гибели Димы заполнялась странным образом. Никому непонятными ритуалами. Ритуал утреннего подъёма, когда не нужно было варить кофе на двоих. Ритуал собирания Евы, который теперь занимал втрое больше времени, потому что руки не слушались, а мысли улетали в никуда. Ритуал встречи с родителями.

Димины родители сначала забирали Еву на часик. Часик растягивался на три, на четыре. Возвращали усталую, накормленную.

– Тебе надо отдыхать, Викуша, – говорила Валентина Степановна, её глаза, ещё не высохшие от слёз, смотрели на неё с таким жалостливым пониманием, что хотелось закричать. – Мы свою внученьку повоспитываем. Он бы хотел.

«Он». Они всё чаще говорили о Диме так, будто он просто в командировке. Или подменяли его имя местоимением. Ева стала единственным живым напоминанием о сыне. Их единственным светом в абсолютно тёмном окошке. Раньше дочь оставалась по очереди то с одними, то с другими родителями. Сейчас же они были все вместе, все четверо с одной маленькой девочкой. Потому что большая к себе не подпускала. Большая не хотела пускать никого в своё горе.

Так она стала тенью в собственном доме и в палате, куда перевели Даниила. Вика выходила на работу. Иногда не по графику, а когда не могла больше сидеть дома. Она не спрашивала разрешения. Она просто приходила, меняла халат и шла к той самой палате. Особо никто не возражал. Людей по прежнему не хватало.

Даниил Котов. Он всё ещё был без сознания. Его состояние стабилизировалось, но мозг отказывался возвращаться. Он лежал неподвижно, лишь грудь монотонно поднималась и опускалась. Его лицо было незнакомым. Не тем, что было на многочисленных Диминых фото. Широкие скулы, тяжёлый подбородок, тёмные брови. Щёки и подбородок покрылись тёмной, колючей щетиной. Веки с синевой. Шрам – старый, не от этого ранения – над правой бровью. Измождённое. Но не слабое. В этом лице, даже в беспамятстве, читалась привычка к напряжению, к волевому усилию. Руки, лежащие поверх одеяла, были большими, с узловатыми, рабочими пальцами, с содранными костяшками. Руки, которые что-то держали, тащили, строили. Или воевали.

Она стояла рядом, иногда по полчаса, просто глядя на него. Мыслей не было. Вернее, была всего одна, ненормально навязчивая: что ты видел?Что ты видел в последнюю секунду? Его лицо? Страх? Решение? Что он сказал? Крикнул? Успел ли что-то почувствовать? Было ли ему больно?

Иногда, очень редко, молчание Даниила прерывалось. Это не было пробуждением. Это был бред, прорывающийся сквозь пелену лекарств и травмы. Его тело вздрагивало, пальцы сжимались в кулаки. Губы, пересохшие и потрескавшиеся, шевелились. Сначала она отшатывалась, будто её подслушали. Потом стала прислушиваться, затаив дыхание.

Голос был хриплым, беззвучным шепотом, который она ловила, наклоняясь.

– Дима… – выдыхал он чаще всего. Просто имя. То с отчаянием: «Дима, нет!» То с командной интонацией: «Дима, прикрой!» То по дружески: «Дима, братан…»

Потом другие имена. «Артём…» – звал он, и в голосе прорывалась тревога. «Ира… прости…» – это звучало как стон, полный такой муки, что Вика невольно краснела, будто вторглась в чужую спальню. Кто они? Сын? Жена? Девушка?

И снова: «Рома! Барс, вытащи его! Вытащи!» – это был уже крик, заставлявший его дёргаться на койке, и медсестре приходилось вкалывать дополнительную дозу седативного.

Эти обрывки складывались в чудовищную картину. Но ответов не давали, лишь множили вопросы. Но они делали Данила из абстрактного свидетеля в кого-то почти одушевлённого. В человека, у которого была своя жизнь: Артём и Ира. Который звал на помощь их общего друга, Рому. Который в бреду продолжал сражаться, спасать, просить прощения.

Вернувшись в пустую квартиру, Вика поняла, что больше не может. Не может быть тенью. Не может ждать у койки. Не может наблюдать, как родители забирают её дочь, чтоб она пришла в себя. Не может жить в этом подвешенном состоянии между прошлым, которое умерло, и будущим, которое не наступает.

Она смотрела на свои руки. Руки хирургической сестры. Руки, которые умели бороться. В операционной была битва. Там была цель. Там были правила, точность, действие и результат. Там не было этой томительной, высасывающей душу неопределенности. Там ты либо побеждал, либо проигрывал, но ты действовал.

Евгений Дмитриевич уже был в своём кабинете, разбирал бумаги. Он поднял голову и снова увидел в дверях эту бледную, но странно собранную женщину.

– Вика?

– Я возвращаюсь. В операционную, – сказала она твёрдо, гораздо громче, чем ожидала.

– А ты готова?

– Не знаю, - честно ответила она. – Но если я не вернусь сейчас, то не вернусь никогда. Я сойду с ума здесь, вне стен операционной.

Он смотрел на неё, оценивая. Видел не только горе, но и отчаянную потребность в контроле, в привычном аду, который был ей понятнее, чем ад одиночества. Он понимал. Не всю глубину её боли, но логику отчаяния. Работа как терапия. Бегство в действие от невыносимой статики горя.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Но с условиями. Ты начинаешь с простого. Ассистируешь на плановых, несложных. Никаких смен больше восьми часов. И при первом же срыве, при первом намёке на панику – всё. Сразу ко мне. И на больничный. Договорились?

Вика кивнула. Выйдя из кабинета, она пошла в операционный блок. Прошла мимо знакомых дверей, за которыми месяц назад разыгралась трагедия её жизни. Не зашла. Прошла дальше, в стерилизационную. Взяла свой личный набор инструментов из шкафчика – тот, что не использовала с той ночи. Разложила его на столе. Стала проверять: скальпели, зажимы, иглодержатели. Металл был холодным и надёжным в руках. Он не задавал вопросов. Он просто ждал применения.

Впервые за все эти дни у Вики появилась слабая, едва уловимая точка опоры. Не надежда. Не исцеление. Просто точка, за которую можно было зацепиться, чтобы не упасть окончательно в темноту.

Сознание возвращалось к Даниилу. Сначала - тупая, разлитая боль, пульсирующая где-то в районе живота и груди. Холод металла под пальцами. Сухость во рту, густая и противная, будто налип пепел. Потом звуки: ровное, механическое шипение, навязчивый, высокий писк, прерывистые шаги где-то вдалеке. Потом запахи: резкий, химический дух антисептика, сладковатый запах лекарств, под ним – едва уловимый, но от того ещё более отталкивающий запах болезни и страха.

Он попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Моргнул несколько раз. Свет, проникающий сквозь полуприкрытые веки, был слепящим и размытым. Он смог разглядеть только белый потолок с трещинкой, бегущей от светильника, и матовый абажур.

Где он? Его память сейчас была похожа на разбитое зеркало. Осколки образов вспыхивали и гасли, не складываясь в картину. Деревья. Лица. Крик. Вспышка. Горячая волна, отбрасывающая его назад.

Дима. Имя прорезало туман, как нож. С ним пришла первая ясная мысль, полная животного ужаса: Где Дима? Что с теми, кого эвакуировали? Мальчишки же совсем. Как его сын.

Он попытался приподняться, но острая, рвущая боль в боку заставила его захрипеть и рухнуть обратно на подушку. Тело не слушалось, было тяжёлым и чужим. Какая-то трубка мешала в горле, вызывая постоянный позыв к рвоте. Он закашлялся, и каждый спазм отдавался огнём в груди.

Шаги приблизились. Над ним возникло чьё-то лицо – женское, усталое, в синей шапочке.

– Не двигайтесь, – сказал спокойный голос. – Вы в больнице. Вы ранены.

Он хрипло выдохнул, пытаясь сформулировать вопрос, но из горла вырвался только хриплый звук. Медсестра что-то поправила у его изголовья, и прохлада побежала по вене. Мир снова поплыл. Но прежде, чем погрузиться обратно в дремоту, он успел подумать: надо найти Диму. Надо спросить…

Вика узнала о Данииле от дежурной медсестры Нины, которая бросила на ходу:

– Котов в седьмой в сознание пришёл. Ненадолго, но пришёл.

Он пришёл в себя. Очнулся. Значит, может говорить. Может рассказать. Сердце колотилось от смеси страха, надежды и леденящего ужаса. Она подходила к двери в палату интенсивной терапии, её рука уже тянулась к ручке, когда в коридоре появился Роман.

Они столкнулись почти лоб в лоб. Он был в гражданском, но выглядел так, будто не спал несколько суток. Под глазами – глубокие синяки, лицо осунулось, в глазах стояло то же выжженное выражение, что и в день похорон, но теперь к нему прибавилась какая-то новая, лихорадочная решимость.

– Вика, – сказал он, и его голос был хриплым от усталости. Он преградил ей путь к двери не физически, но всем своим видом.

– Рома, он очнулся, – выпалила она, пытаясь обойти его.

– Я знаю. Мне позвонили. Я поэтому здесь.

Он взял её за локоть, мягко, но настойчиво отвёл в сторону, к стене, подальше от двери.

– Вика, послушай. Он ничего внятного пока тебе не скажет.

К ним подошла женщина в белом халате – Марина Львовна, психолог больницы, присланная с большой земли. Справлялась она со сложными случаями виртуозно. Но сейчас психолог смотрела на Романа с явным неодобрением.

– Роман Александрович, я не могу согласиться с вашим предложением, – сказала она тихо, но твёрдо. – Пациент в сознании, он задаёт вопросы. Правду нужно сообщать дозированно, но сообщать.

– Какая правда? – вырвалось у Вики, и её голос прозвучал резко. – Какую правду?

Роман обернулся к психологу, в его взгляде сквозило отчаяние:

– Марина Львовна, вы видели его? Он едва держится! Один только намёк, и мы его потеряем! Он сведёт на нет все!

– Я видела, – холодно ответила психолог. – И видела состояние его психики. Он уже догадывается. Он не спрашивает «где я?». Он спрашивает «где Дима? Где ребята?». Молчание сейчас – это пытка. Это оставит куда более глубокие шрамы.

– Шрамы? – Роман зло усмехнулся. – Он весь шитый-перешитый. Жив чудом! Вы хотите добить его информацией? Здесь и сейчас?

Вика смотрела на них, как её собственная жажда правды борется с внезапно нахлынувшим страхом. Роман был прав. Даниил выглядел хрупким, как бы нелепо не звучало это слово по отношению к нему. Что, если правда убьёт его? Но психолог была тоже права.

– О чём вы спорите? – тихо спросила она. – Что вы хотите от него скрыть?

Роман повернулся к ней, его глаза умоляли понять.

– Всё, Вика. Всё, что произошло после того, как они сели в машину. Что Дима… что другие. Он должен восстановиться физически сначала, хоть немного. Оклематься. Набраться сил. А потом… потом мы постепенно…

– Вы предлагаете врать? – перебила психолог. – Говорить «всё хорошо, все живы», а потом, когда он окрепнет, обрушить на него всю правду? Это садизм, Роман Александрович. И профессиональная безответственность.

– Я предлагаю дать ему шанс! – в голосе Романа сорвалась злость, долго копившаяся беспомощность. – Шанс выжить не только как тело, но и как личность! Если он узнает сейчас, что он…

Роман не договорил, сжав кулаки. Слова повисли в воздухе чем-то тяжёлым и ядовитым. Вика вдруг с ужасающей ясностью поняла, о чём он. Даниил не просто выжил. Он выжил вместо них. Вместо Димы. И если он узнает это сейчас, в своём состоянии…

– Он будет спрашивать, – настаивала психолог. – И если мы будем уклоняться, он начнёт додумывать. И додумает до чего-то ещё более страшного. Я беру этот разговор на себя. Буду контролировать. Сообщу ровно столько, сколько он сможет принять. Поэтапно.

– А если не сможет? – прошептал Роман. – Если он сорвётся? Кто будет виноват? Вы? И самое страшное для него уже случилось.

В коридоре наступила тягостная пауза. Вика смотрела то на Романа, своего старого друга, который пытался спасти товарища, пусть и странными методами, то на психолога, которая отстаивала холодную, жестокую правду науки. И снова на дверь в палату №7. За которой лежал живой человек. Ей самой отчаянно хотелось войти туда. Тряхнуть его за плечи, закричать: «Расскажи! Что он сказал в последнюю секунду?» Но теперь она понимала, что этот вопрос может быть смертельным. Не только для него. Для неё тоже. Потому что, если ему станет хуже, это добьёт её.

– Барс, – тихо окликнула Вика Романа. – А если он спросит о Диме прямо? Что вы скажете?

Роман закрыл глаза, будто от боли.

– Не знаю, Вик. Не знаю.

– Так нельзя, Роман! – возразила психолог.

Викин порыв угас, сменившись дикой усталостью. Она была здесь не нужна. Ни как медсестра, ни как вдова. Здесь шла другая война – за право человека на правду против права на жизнь. И она не понимала на какой стороне находится.

– Я пойду, – сказала она практически беззвучно. – Сообщите, когда с ним можно будет поговорить.

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Шаги её эхом отдавались в пустом коридоре. Она слышала за спиной приглушённые голоса Романа и психолога, которые снова начали спор. Но её это уже не касалось.

Она вернулась в операционный блок. Зашла в пустую предоперационную, села на жёсткий пластиковый стул. Перед глазами стояло лицо Даниила – незнакомое, измождённое, с закрытыми глазами. Он был здесь, в нескольких десятках метров. Он мог говорить. Но то, что она так жаждала узнать, оказалось миной замедленного действия. И теперь вокруг неё ходили сапёры, решая, обезвреживать ли её или дать ей взорваться, надеясь, что осколки никого не заденут.

На следующий день Вика ожидала Романа, чтобы вместе поехать домой. Вчера они с психологом так ни до чего не договорились. И друг снова приехал в отделение.

Из-за двери палаты доносились голоса, но слов было не разобрать. Истошного звериного вопля, который раздался через мгновение, никто не ожидал услышать. Вика уже рванулась в палату, когда услышала: «Повторите, что вы сказали? Барс, нет! Скажи, что она не знает всего!» В голосе не было угрозы. Только неверие.

Потом всё произошло очень быстро. Удар кулаком по тумбочке. Вырванная капельница. Пытающийся подняться Даниил. И рык Романа: «Что вы наделали?!»

Лицо Даниила было искажено болью и бездонным отчаянием. Он смотрел не на Романа, пытавшегося уложить его обратно, и не на побледневшую психолога, прижавшую папку к груди. Он смотрел сквозь них, в какую-то свою внутреннюю бездну.

– Дима! – выкрикнул Данил, голосом, полным такой тоски и вины, что у Вики перехватило дыхание. – Дима, прости! Я не смог!

- Дань, послушай…– пытался до него докричаться Роман, но Даниил, словно обжёгшись, рванулся прочь, вырвался из его хватки.

- За что? Дима, пацаны, дети же ещё! За что меня-то оставили здесь? – бессвязно бормотал он.

Данил, вывернулся из-под рук Романа каким-то непостижимым образом. Он скрючился, впиваясь пальцами в собственный живот, в область швов, будто пытаясь вырвать оттуда ту правду, которую только что услышал.

– Селезёнка! Не дай бог, швы! – крикнула Вика, уже врываясь в палату на автомате. Её медсестринский инстинкт пересилил шок. Она бросилась к нему, пытаясь зафиксировать его руки, оттянуть от раны. Его пальцы были железными, полными дикой, неосознанной силы. Он вырывался, его локоть ударил её по ребру, больно, но она лишь стиснула зубы.

– Помогай! – крикнула она Роману.

В дверях показался заведующий. Ему хватило одного взгляда, чтоб оценить обстановку.

– Что здесь происходит?! – прогремел его голос, но в нём слышалось больше ужаса, чем гнева.

– Он всё знает! – выпалила Вика.

Психолог, Марина Львовна, сделала шаг вперёд. Её профессиональное спокойствие дало трещину, но голос она старалась держать ровно:

– Он спрашивал напрямую! Он требовал ответа! Сокрытие…

– К чёрту всю вашу психологию! – взревел Евгений Дмитриевич. – Посмотрите на него! Вы добили его! Санитаров! И в операционную!

В этот момент Данил, казалось, на секунду прозрел. Его дикий взгляд нашёл лицо Романа, склонившееся над ним.

– Ром, – выдохнул он, и в этом звуке была такая бездонная тоска и вопрос, что у Романа на глаза навернулись слёзы. – Почему я?.. За что меня-то пощадили?..

И его тело снова выгнулось в немыслимой судороге. Он закричал – тихо, хрипло, уже почти беззвучно.

– В операционную! Сейчас же! – скомандовал заведующий.

Вика и Роман, почти не сговариваясь, помогли переложить дергающееся тело Даниила на каталку. Вика на ходу прижимала к его животу стерильную салфетку. Её пальцы были липкими и тёплыми. Она видела его лицо с застывшей на нём гримасой невыразимого страдания.

– Вика, ты с нами? – резко спросил заведующий.

Она кивнула, не в силах говорить. Она была нужна. Её руки были нужны. Это был ясный, простой приказ в кошмаре: остановить кровь, помочь, спасти. Её собственные мысли, её страх, её жажда правды – всё это отступило перед жёсткой необходимостью действия.

В операционной царила напряжённая, злая тишина. Роману вход был заказан – он остался за дверью, его фигура за матовым стеклом была сгорбленной, будто под грузом.

Вика, натягивая перчатки, бросила взгляд на стол. Данил лежал под ярким светом, бледный, почти прозрачный. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали. Анестезиолог быстро вводил препараты, его голос, отдающий команды медсестре, звучал единственным человеческим звуком в этом металлическом аду.

Её руки работали безупречно. Подавала зажимы, тампонировала, меняла салфетки. Её глаза следили за движением инструментов хирурга, предугадывали его потребности. Но за этой профессиональной оболочкой, в самой глубине её сознания, где пряталось всё невысказанное, жила одна-единственная, навязчивая мысль. Не забирайте ещё и его.